Олег Шовкуненко 
Тест на выживание. Бой без правил

Оружейник – 

«Оружейник»: Эксмо; М.; 2012
ISBN 978-5-699-55635-9
Аннотация

Ханхи не хотели завоевывать Землю. Не высаживали десанта, даже не устраивали пикника на обочине, а сделали всего лишь короткий привал на своем бесконечном звездном пути! Только вот после этого привала земная цивилизация перестала существовать, а сама планета превратилась в радиоактивную свалку, населенную чудовищными формами инопланетной жизни. Но что в таком мире делать людям? Известно что - выживать любой ценой. Выживать самим и помогать выжить другим. По крайней мере, полковник Максим Ветров придерживается этого принципа. Из подмосковного Одинцова, лишь крохотной части глобального Апокалипсиса, до белорусского Могилева, где, по слухам, сохранились летательные аппараты ханхов, - путь не только не близкий, но и смертельно опасный. Кому по нему пройти, как не полковнику Ветрову? Ведь недаром его называют Оружейником!
Содержание:
Тест на выживание (роман)
Бой без правил (роман)

Олег Шовкуненко
Оружейник

Тест на выживание

Глава 1

 «Ханхи не хотели нас завоевывать. Кто мы для них? Никто, пустое место, недоразвитые куски органической материи. На таких даже не стоит обращать внимание. Ну, разве что иногда придется прихлопнуть миллион–другой особо рьяных букашек, досаждавших их долгожданному отдыху. Да, именно отдыху! Ханхи сделали на нашей планете лишь короткий привал, одну из тех бесчисленных остановок, которые они совершают по пути своего бесконечного звездного странствования. Привал… Это был именно привал. Только вот после него наша цивилизация перестала существовать, наша планета превратилась в свалку, на которой царят радиация, зловонные ядовитые испарения, чудовищные формы инопланетной жизни.
 Нам тяжело, нас мало, но мы все же живы. Мы люди и не можем просто так доживать свой век. Мы должны бороться. Мы должны возродить этот некогда светлый и прекрасный мир. Давайте объединимся. Приходите к нам. Вместе мы сила, вместе мы выстоим и победим!
 Наша база находится: город Одинцово, перекресток Можайского шоссе и улицы маршала Неделина. Ориентиры: разрушенная церковь и Ледовый дворец спорта».
 Я дочитал и со вздохом, полным горькой иронии, содрал написанную от руки листовку с облупленной кирпичной стены. Цирк–зоопарк, ну Крайчек, ну дает, сочинитель, блин, хренов! Всю новейшую историю накатал. Нет чтоб просто и понятно объяснить — мол, потери в последнее время у нас были офигенные. Народ перебили, а припасы остались. Собачатинка, там, вяленая или консервы со старого продсклада. Так что заходите, не стесняйтесь. Поможете оборонять периметр, а мы вам за это дадим хотя бы видимость спокойствия и безопасности.
 Я вчетверо сложил белый еще достаточно чистый листок в клеточку и засунул его в нарукавный карман своего выцветшего ХБ. Пойдет на самокрутки. Сигарет сейчас, как говорится днем с огнем…, а вот какая–то колючая трава, которая вдруг объявилась на окраинах могильников и которую местные умельцы научились недурственно готовить, вот она вполне пригодна для самокруток. Никотина в этом жмыхе как кот наплакал, да и во рту потом остается горьковатый привкус, словно от полыни, но для старых заядлых курильщиков, подобных мне, пойдет и такое зелье. Все ж лучше, чем ничего.
 Положив руки на висящий на груди автомат, я огляделся по сторонам. Вроде тихо. Даже как–то подозрительно тихо. Только ветер гуляет в кронах мертвых почерневших деревьев, да колышет пучки бурой мутировавшей от радиоактивных выбросов травы. Вдалеке маячат располосованные гравитационным лучом многоэтажки Кутузовского микрорайона. Они обреченно пялятся пустыми глазницами выбитых окон, щерятся уродливой шахматкой обрубленных, словно обрезанных ударом гигантского мачете, квартир. На мосту, где под Можайское шоссе ныряет широкая асфальтовая лента Минского, замерла парочка разбитых, разграбленных легковушек. Я не так уж и часто езжу по этой дороге. Последний раз был примерно месяц назад, но мне кажется, что тут ничего не изменилось. Ладно, хватит любоваться природой, посмотрим, что творится в городе.
 Я развернулся и только–только хотел поставить ногу на подножку у двери бронетранспортера, как вдруг почувствовал чей–то взгляд. Это мы так по старинке выражаемся «почувствовать взгляд». На самом деле теперь это совсем другое ощущение. Кажется, что тебе легонько двинули по затылку. В результате на одно короткое мгновение наступает потеря равновесия. Это очень опасное мгновение. Именно в этот миг хищник и нападает.
 Меня спасла одна из моих обычных привычек. Выходя из укрытия, я всегда снимаю автомат с предохранителя и взвожу его. Не лишняя предосторожность. Особенно учитывая скорость и ловкость местной фауны. Вот и сейчас все, что мне потребовалось, так это лишь быстро сунуть ствол Калашникова себе подмышку и надавить на спуск.
 Ударившая очередь угодила льву прямо в огромную разинутую пасть, из которой вот–вот грозил выстрелить целый пучок липких, ядовитых, прочных как стальная проволока нитей. Панцирь у зверюги будь здоров… штука прочная как броня. Его можно пробить разве что кучной очередью или бронебойными. Но на этот раз мне крупно повезло, можно даже сказать фантастически повезло. Один шанс из сотни, если не из тысячи. Не встретив сопротивления, тяжелые пули калибра 7,62 вошли прямо в глотку, затем размололи примитивный мозг и уже изнутри ударили в толстую хитиновую каску–череп, заставляя льва опрокинуться на спину. После этого мне оставалась лишь самая легкая работенка — добить тварь. И я с глубоким удовлетворением всадил половину рожка в белое брюхо, аккурат меж шестью паучьих трехсуставных конечностей.
 Покончив с хищником, я поискал то укрытие, откуда тот мог выпрыгнуть. Руины небольшого придорожного кафе, возле которого я остановился, выглядели вполне безопасными. Здесь не осталось больших закрытых для обзора помещений, где бы могла притаиться зверюга размером с откормленного теленка. Откуда же тогда?
 Пока я разглядывал невысокие кирпичные стены и обрушившиеся внутрь здания металлические балки, на которых все еще кое–где продолжали болтаться листы металлочерепицы, ветер стих. В ту же секунду в нос мне ударила вонь. Вообще–то, навозные львы всегда смердят, но не так же сильно! Опустив взгляд на валявшуюся в паре шагов от меня грязно–желтую тушу, я скривился. Лапы гигантского волосатого клопа были вымазаны в какую–то темно–коричневую кашу. Следы этой отвратной субстанции обнаружились и на приплюснутой чешуйчатой морде.
 - Что ж за дерьмо он жрал? — спросил я сам себя.
 Звук моего голоса прозвучал как будто со стороны. Как будто это говорил не я, а кто–то другой. И в самом вопросе этот неведомый некто подсказывал мне ответ.
 Цирк–зоопарк! Чтоб я пропал! Как же можно было забыть! Кафешка ведь на подъезде к городу. Канализацию сюда, понятное дело, не дотянули. Значит, должна быть выгребная яма. А ее эти твари очень даже уважают. Не исключено, что у льва там гнездо, яйца или даже может уже личинки.
 Я быстро огляделся по сторонам. Метрах в двадцати от угла здания, того самого, где я сорвал листовку, виднелся невысокий, кое–где покосившийся штакетник. Он огораживал квадратов десять пустой, ни чем не застроенной территории. Вот это, наверняка, и есть то самое место, которое я искал.
 Конечно, можно было сесть в БТР и просто уехать. Предупредить людей Крайчека о логове льва, и совесть моя была бы чиста. Но тогда победа будет выглядеть какой–то неполной, убогой что ли. В чьих глазах? Да в моих собственных. Я ведь вроде как тоже живу в этих краях, а посему мне тоже положено делать их спокойней и безопасней. А, кроме того, не стоит забывать, что эта сука хотела меня сожрать!
 Последний аргумент довел меня до нужной кондиции. Я зарычал как разъяренный кентавр, нырнул внутрь «восьмидесятки» и там ухватил черную пластиковую канистру, в которой по моим расчетам еще оставалось литров так пятнадцать высококачественного бензина эксклюзивной отечественной марки А–80. Выбравшись наружу, отвинтил пробку, сунул в горлышко солидный кусок ветоши и осторожно двинулся в сторону облезлого штакетника. До невысокого, некогда выкрашенного в белую краску заборчика оставалась еще дюжина шагов, когда я увидел это… В центре огороженного, выложенного побитой тротуарной плиткой пяточка зияла черная, развороченная словно воронка дыра. Не знаю из чего была изготовлена крыша выгребной ямы, но зверюга ее полностью разворотила. Уютно устроился, гад! Усадьба с уютным двориком и живописным видом на оживленную дорогу, по которой люди бегут из разоренной Москвы. Я скрипнул зубами, когда увидел грязные окровавленные лоскутья ткани, валявшиеся по краям от черного провала. Скольких же несчастных ты тут приговорил?! Ах ты, гнида, небось кормил своих мелких ублюдков! Ну, погоди, сейчас я им устрою!
 Я не желал больше медлить. Щелкнув зажигалкой, поджог край тряпки, затыкавшей горлышко канистры. Ветошь была неоднократно измазана в масле и саляре, поэтому сразу занялась веселым коптящим огоньком. Я не стал дожидаться пока он подпитется парами бензина. Подскочил к штакетнику и, размахнувшись, швырнул через него канистру. Пластиковый сосуд ухнул в черноту ямы, и падение его сопровождалось отчетливым шлепком или даже скорее всплеском. Несколько секунд ничего не происходило, и я уже стал опасаться, что фитиль угодил в какую–нибудь лужу и погас. Однако вскоре воздух над ямой стал заметно колебаться. Ага, разгорается родимая! Только я успел об этом подумать, как из глубины вырвался раскаленный огненный сноп. В этот же миг послышался резкий высокий визг. Кричало не одно существо. Воздух сотрясали как минимум десяток голосов.
 Личинки! Подумав о жирных, похожих на сороконожек гусеницах, я поднял свой старый верный АКМС. Нельзя дать им расползтись. Эти твари жутко живучие. Поэтому часть уцелеет даже вне гнезда. А людям, тем, кто продолжает оставаться в Одинцово, только того и не хватает, чтобы в окрестностях появилось полдюжины свирепых, вечно голодных львов.
 Понимая это, я ждал. Ждал пять секунд, десять, тридцать, минуту. Визг прекратился. Из ямы никто так и не появился. Очевидно преодолеть вертикальные бетонные стенки личинкам оказалось не под силу. Вот и прекрасно. Бензина у меня завались, и он расходуется не так быстро как патроны. Так что экономию боеприпасов можно лишь поприветствовать.
 В город я въезжал, чувствуя уже слегка подзабытый эмоциональный подъем. Я прикончил навозного льва! Такое мало кому удается в одиночку. В основном этих тварей выслеживает и загоняет группа охотников, как минимум человек в десять. Так что я вроде как отличился. И не просто продемонстрировал, что у далеко уже не юного полковника Максима Григорьевича Ветрова есть еще порох в пороховницах, но и сделал хорошее важное дело. Конечно, я и так делаю кое–что полезное, и многие живы благодаря именно моим стараниям. Но разве бывает норма на доброту, на взаимовыручку, на поддержку, на человечность? Чем их больше, тем светлей и прекрасней наш мир. Так нас когда–то учили, и этот урок я запомнил до конца своих дней.
 Подумав о мире, в котором нам всем сейчас доводится жить, я огляделся по сторонам. Вот он, пасмурный, серый, разоренный, смертоносный. Этому городку еще сравнительно повезло. А вот другим… Половина Москвы ухнула в бездонный разлом, на месте Тулы и Рязани лишь черные обугленные воронки. Над Брянской областью продолжает упорно висеть густое ядовитое облако. Ханхи что–то туда слили, и эта дрянь, испаряясь, убивает все на сотни километров вокруг. А есть места вообще непонятные. Говорят, Липецк стоит целехонький, ни одно окно не разбито, ни один проводок на столбах не оборван, только вот пеплом весь завален. Город словно одна гигантская микроволновка. Несколько раз в сутки что–то в нем происходит, и в один миг вся органика, оказавшаяся на его территории, сгорает. Бах, и только пепел. Рассказывают еще, что есть города–призраки. Тверь, например. Один раз подъезжаешь к ней — стоит город, а через пару дней на этом самом месте лишь голое поле. Потом опять появляется, а через некоторое время вновь исчезает. Вот такие–то чудеса, будь они прокляты!
 Так что по сравнению с другими местами Одинцово, Подольск, Серпухов это еще рай… вернее, райский заповедник. Я подумал об этом, увидев какую–то трехметровую склизкую тварь, которая довольно проворно заползала в подъезд одной из многоэтажек. Небось что–то там учуяла, падлюка!
 Я остановил машину, как можно быстрее перебрался в башню и навел КПВТ на студенистое словно наполненное грязной зеленой блевотиной тело. Хватило лишь одной короткой очереди. Пули калибра 14,5 миллиметров разорвали похожее на холодец тело, а вместе с ним превратили в пыль половину подъезда. Когда с гнусным червяком было покончено, я высунулся из люка, окинул взглядом окна здания и во всю глотку прогорланил:
 - Эй, есть кто живой? Выходите, не бойтесь!
 Я надеялся, что чутье меня не обмануло. Внутри зданий звери прятаться не любят. В своих некогда спокойных и безопасных жилищах скрываются лишь люди.
 В окне третьего этажа сперва что–то мелькнуло, а затем на свет божий высунулись два лица: мужское и женское или правильнее будет сказать девичье и мальчишечье.
 - Спускайтесь! — я махнул им рукой. — Только не через подъезд. Зайдете в любую из квартир на первом этаже и подадите знак. Я подъеду.
 - Мы идем! — прокричал пацан и первым скрылся из виду. Девушка еще несколько секунд меня изучала, словно решая доверять или нет незнакомцу, но затем все же и она исчезла в темноте оконного проема.
 Эти двое бесспорно из колонии Крайчека. Однако, странно, что они меня не узнали. Мою «восьмидесятку» с бортовым номером «302» знает вся округа от Истры до Серпухова. А эти глядят, как будто видят впервые.
 Стоя в водительском люке, я ждал. Калаш держал наготове. Вдруг возникнут еще какие сложности. Но слава богу все обошлось. Через пару минут на первом этаже распахнулось окно, и на подоконник вскарабкался тот самый парнишка. Он не стал ждать, когда я его подберу. Не раздумывая, прыгнул вниз. Два с половиной метра это конечно немного, но и с них получается удар аккурат как во время приземления с армейским парашютом. Сильный скажу я вам удар. И любой нормальный человек к нему готовится, настраивается… ну, хоть пару секунд, хоть одно короткое мгновение. А этот нет. Сиганул вниз как будто там не асфальт, а целая гора мягких пуховых перин подложена, и прыгать на них его самое любимое занятие.
 Пацан упал на ноги и, гася инерцию, перекувыркнулся. Ловко так, словно его много месяцев обучали этому трюку в одном из спецподразделений. Во время его кульбита я заметил маленький АКС–74у, который висел у мальчугана за спиной.
 Девушка появилась в окне почти в тот же миг, как ее напарник встал на ноги. С тридцати метров я не особо разглядел ее лицо. Но вот что сразу бросилось в глаза, так это ее винтовка. Это ни какая–то там малокалиберная биатлонная пукалка, это грозная армейская СВД. Молодой снайпер закинула оружие за плечи и стала спускаться. Девушка не стала опрометчиво прыгать вниз. Она уцепилась за подоконник, повисла на нем, и лишь когда от ее обутых в армейские ботинки ступней до земли оставалось около полуметра метра высоты, разжала пальцы. Паренек одарил свою напарницу надменным чуточку насмешливым взглядом, а затем, словно в их команде командиром был именно он, властно махнул рукой и двинулся в мою сторону.
 Пока они приближались я с интересом изучал эту парочку. Пацану на вид было лет пятнадцать. Его одежда состояла из не такого уж и старого, сравнительно чистого армейского ХБ, поверх которого была накинута короткая спортивная куртка черного цвета. На ногах у него, как и у девушки, оказались основательно сбитые армейские берцы.
 В магазине они такую обувку раздобыть не могли. Выходит, ребятишкам подфартило поучаствовать в опустошении одного из войсковых складов. Оттуда и ботинки, и ХБ. Правда, в военную форму вырядился только мальчуган. На девушке были заправленные в обувь джинсы и старая отливающая темно–синим металликом куртка с капюшоном, что–то типа «Аляски». Капюшон оторачивался искусственным мехом теперь уже неопределенного цвета, который слипся и скатался в грязные сосульки. Из–под куртки виднелся грязно–зеленый свитер с высоким, но уже порядком растянутым воротом. Свои каштановые волосы снайпер подобрала и спрятала под черную бейсболку, над козырьком которой красовалась небольшая эмблемка фирмы «Nike».
 Когда ребятишки подошли поближе мне сразу бросилось в глаза их сходство. Одинаковые худые скуластые мордашки, курносые носы и темно–карие глаза, которые глядели не по–детски пристально и сурово. Еще больше похожими друг на друга их делала сажа и серая цементная пыль, размазанная по лбам и щекам. Сомнения не оставалось, брат и сестра. Он младший, она старшая… правда не на много, года на три, в крайнем случае на пять.
 - Вы чего тут бродите, и всего вдвоем? — я попытался вложить в свой голос нотки родительского гнева. — Жить надоело?!
 - Мы разведчики, — гордо ответил пацан, остановившись за пару шагов от БТРа.
 - Крайчек послал?
 - Вы знаете командира Крайчека? — обрадовалась девушка.
 - Знаю. Я тут всех знаю, — я сокрушенно вздохнул и поглядел исподлобья на две худенькие фигурки. Подумал: «Совсем очумел этот гребанный ковбой, детьми рискует! Тут же кругом черт знает что творится!»
 Вспомнив о тварях, которые наводнили мертвый город, я поежился. Не рекомендуется в этих местах просто так торчать на открытом месте, тем более после того, как во всеуслышание заявил о себе из крупнокалиберного пулемета.
 - Значит так… все, баста, разведка закончена. Забирайтесь внутрь, — я указал на дверь в борту бронетранспортера. — Сейчас открою.
 Стоило мне распахнуть бронированные створки, как ребятня живо запрыгнула внутрь. Глядя на них, я улыбнулся. Может Крайчек и надавал им каких–то там заданий, может даже и важных заданий, но искушение прокатиться на настоящей боевой машине оказалось сильнее. Тем более, что этих самых исправно работающих машин детишки не видели уже очень и очень давно.
 Оказавшись внутри, оба малолетних вояки прямо таки задохнулись от восторга. Горящими глазами они буквально пожирали вставленные в самодельные пирамиды автоматы, лежащие на сиденьях РПГ–7 и «Мухи», сваленные в проходах ящики с патронами и гранатами.
 - Это все ваше? — наконец выдохнул вновь обредший дар речи мальчишка.
 - Мое, — я захлопнул бронированную дверь за спинами гостей.
 - Откуда… — начал было мальчуган.
 - Много будешь знать, скоро состаришься, — я указал рукой на отделение управления. — Проходите туда. Садитесь где хотите.
 - А у вас патроны к моей винтовке есть? — девушка не двинулась с места. — У меня только двенадцать штук осталось. Мне бы еще хоть две обоймы. — Произнося это, она посерьезнела. — Может, я смогу у вас их на что–нибудь выменять?
 - Разберемся, — пообещал я, и на этот раз уже не попросил, а приказал. — Ступайте вперед и садитесь! Надо уходить.
 И только я это произнес, как в корму БТРа что–то ударило. Хорошо так ударило. Словно какой–то раззява водитель, ехавший сзади, зазевался, не успел затормозить и в результате этого испробовал на прочность броню боевой машины.
 - Цирк–зоопарк! — в присутствии детей я не имел возможности более точно охарактеризовать обстановку.
 - Кто это? Ведь рядом никого не было! — воскликнула девушка.
 - Держитесь!
 Времени у меня оставалось только на эту команду. Следовало уходить, если конечно было еще не поздно. Прыгнув на место водителя, я подумал, что весьма предусмотрительно не заглушил мотор. Так что без проволочек включил первую передачу и рванулся вперед. Ага, это мне только так хотелось, чтобы рванулся. На самом деле БТР лишь слегка дернулся, а затем к натужному реву двигателя добавилось змеиное шипение трущихся, проскальзывающих по асфальту колес. Нас кто–то держал, причем держал крепко. Казалось, к машине прицепили толстый танковый трос, другой конец которого был закреплен на чем–то огромном, железнодорожном локомотиве, не меньше. И вот этот самый локомотив вдруг начал давать задний ход. Бронетранспортер медленно пополз, увлекаемый неведомой силой.
 Ах ты, мать твою за душу! Я поставил машину на тормоз и развернулся в кресле, готовый броситься в башню. Однако, я этого так и не сделал. Сиденье башенного стрелка было уже занято. Мальчуган стоял на нем одним коленом. Я видел спину в задравшейся черной куртке, видел выбившуюся футболку и скатавшийся джемпер. Голова и руки пацана скрывались в башне, и он колдовал там с винтовым механизмом наведения пулемета.
 Цирк–зоопарк, куда ж он полез! Ведь не знает же ни хрена! Только помешает, время потеряем! Не успел я об этом подумать, как КПВТ ожил и дал длинную очередь. В тот же миг БТР тряхнуло, словно он подпрыгнул на большой кочке.
 Неужто повезло, и парню с перепугу действительно удалось кого–то подстрелить? Ладно, сейчас посмотрим. Я вновь вцепился в баранку и сразу дал газ. Мотор взревел, и бронетранспортер двинулся вперед… медленно, будто его что–то продолжало удерживать. И тут неожиданно послышался хлопок. Мне даже показалось, что в моторно–трансмиссионном отделении лопнул какой–то шланг. Однако, двигатель не захлебнулся. Наоборот, он заработал легко и ритмично, позволяя «восьмидесятке» быстро набрать скорость.
 - Вырвались, кажись, — сообщил мальчишка, оторвавшись от оптического прицела башенных пулеметов.
 - Что это было? — мне страсть как хотелось поглядеть на эту тварь самому, но чутье подсказывало, что лучше будет подобру–поздорову убраться отсюда подальше.
 - Дерево какое–то, — удивленно произнес мальчуган.
 - Какое еще дерево? — не понял я.
 - Похоже на дерево, — юный стрелок принялся описывать. — Вылезло оно из люка в мостовой. Ветви такие… серые в черные пятнышка, подвижные, извиваются как лапы у осьминога. Я его очередью аккурат под самый корень срубил.
 - На вьюнок похоже, — задумчиво протянул я. — Не ожидал, что он уже и здесь, в Одинцово, объявился.
 - Что за вьюнок такой? — цепляясь за поручни, девушка подошла поближе и уселась на место стрелка сразу за командирским сиденьем. — Мы о нем никогда не слышали.
 - Да есть такая зараза. Я с ней впервые в Москве повстречался, еще до того, как ханхи ушли. В городах гнездится в основном в подземных коммуникациях, а на природе норы роет. Сидит в них, значит, и ждет пока не почувствует добычу, а потом изловчится и выбрасывает щупальца. Оплетет ими жертву и держит пока та под действием ее яда в жидкость не станет превращаться. Потом этот супец вьюнок прямо через шкуру впитывает. И быстро так это дело происходит. Мне говорили, что от коровы за час и следа не остается.
 - Это вы его звуком работающего двигателя привлекли, — девушка сделала вывод из моих слов.
 - Должно быть, — повинился я.
 - Сильный какой, — сокрушенно покачал головой юный снайпер. — К броне намертво приклеился!
 - Я думаю, он БТР за правое заднее колесо схватил, — пояснил ее брат.
 - Печально, други мои, — я тяжело вздохнул. — Скорее всего шину эта тварь попортила. Менять придется. А у меня их и так мало в запасе.
 - Я выстрелил так быстро, как только смог, — мальчишка воспринял мой вздох как укор.
 - К тебе претензий нет. Ты молодец. — Я оторвал взгляд от дороги и кивнул пацану. — Откуда знаешь как работает пулемет?
 - Отец показал. Правда, не стрелял никогда. — Тут в глазах парнишки засветился восторг. — Здорово получилось. Пулемет — сила!
 - Значит, отец у вас военный? — догадался я.
 - Майор. Был командиром мотострелкового батальона, — с гордостью отрапортовал мальчуган.
 - Жив? Отец жив, я имею в виду?
 После этого моего вопроса внутри бронетранспортера повисла тишина. Я понял, что своим прямым бестактным вопросом причинил детям боль.
 - Он пропал, — за брата ответила девушка. — Ушел с группой в рейд, да так и не вернулся. Никто из них не вернулся.
 - Понятно, — протянул я задумчиво. — А где дело было?
 - Под Харьковом.
 - Где?! — я не поверил своим ушам.
 - Под Харьковом, — повторила девушка, не понимая моего недоумения.
 - Вы были на Украине, а потом добрались сюда, к самой Москве? И все сами, пёхом?
 - Почему же сами? Мы всем лагерем пошли. Почти триста человек. Оставаться было нельзя. Туман приближался очень быстро.
 - Туман?
 - Да, такой серый и плотный. Он шел с юга словно стена. Кто в него попадал, там и оставался. Так что путь у нас был один — только сюда, на север.
 - Сколько времени шли?
 - Почти четыре месяца.
 - И много вас сюда добралось?
 - Восемнадцать человек, — девушка произнесла это очень тихо, с болью и тоской. Наверняка она вспомнила всех тех, кто не дошел, кто остался на этой страшной дороге.
 Да уж, пустошь это еще то испытание! Хотя сейчас и в городах не намного безопасней. Зверье… везде это проклятущее зверье! Подумав о врагах рода человеческого, я огляделся по сторонам. Особого оживления вокруг не наблюдалось, разве что кое–где на стенах домов поблескивали метровые темно–коричневые слизняки. Они объедали те грязно–белесые, словно известковые наплывы, которые оставляли кислотные дожди.
 Вообще мертвый город производил жутковатое давящее впечатление. Когда–то давно, лет так десять назад мне довелось побывать в Припяти, покинутому городе близ Чернобыльской АЭС. Так вот там все выглядело совсем иначе. Просто пустой, постепенно ветшающий, разрушающийся город. Я с тоской бродил по нему, как будто по мемориалу, посвященному человеческой беспечности, безалаберности и самоуверенности. Конечно, где–то в глубине подсознания попискивал мой внутренний счетчик Гейгера, сигнализировал, подлец, что покинутый поселок атомщиков не лучшее место для прогулки. И это все.
 Совсем иное дело Одинцово, да впрочем и все остальные города постханхийской эры. Они другие, абсолютно другие. Они дышат смертью. Тут мне вспомнились улицы, заваленные грудами трупов. По мертвым телам молотил едкий кислотный дождь, и от этого как одежда мертвецов, так и кожа под ней превращалась в скользкую слизь, текла словно сыр на разогревающейся в микроволновке пицце. Я видел все это собственными глазами. Я стал свидетелем и того, как после страшного ливня по тротуарам поползли мерзкие создания, которые жадно впитывали жидкий супец из кислоты и растворенной в ней человеческой плоти. Со временем на помощь амебам пришли более расторопные и прожорливые твари. За каких–то пару месяцев они общими усилиями очистили города не то что от гниющих мертвых тел, но даже и от костей. Миллионы людей исчезли будто их никогда и не существовало, будто они никогда не жили здесь, не гуляли, не любили, не смеялись, не воспитывали своих детей.
 Когда гигантские урбанистические кормушки были выедены до чиста, основная часть нечисти ушла из городов. На легких халявных харчах, когда–то именуемых живыми людьми, она значительно разжирела и расплодилась. Инопланетные твари почувствовали в себе силы, чтобы покончить со всей остальной жизнью на Земле. На это у них ушло примерно полгода. Когда бескрайние территории нашей планеты превратились в пустоши, настала третья фаза эволюционного процесса — зверье начало пожирать друг друга. В результате выжили самые сильные, кровожадные, наиболее приспособленные. Вот сейчас они и охотятся друг на друга, а заодно и на нас, последних из людей, тех, кому удалось пересидеть жуткие времена в глубинах противоатомных бомбоубежищ, военных бункеров, метрополитенов.
 Возможно люди и дальше продолжали бы прятаться под землей, но им требовалось есть, пить, бороться с болезнями, защищаться от врагов. Средства для всего этого можно было отыскать только на поверхности. Вот тогда–то нам и пришлось выйти.
 Я иногда думаю, что высшая сила позаботилась о том, чтобы ресурсы подземных ноевых ковчегов выработались так быстро. Это заставило людей вернуться в свой мир. Да, уродливый. Да, разоренный. Да, смертельно опасный, но все же свой! Мы поняли, что атмосфера начинает очищаться, что почву можно восстановить, а воду отфильтровать. Мы вспомнили, что от врагов не стоит прятаться, их надо убивать. Мы поняли, что не должны превращаться в крыс, что наше счастье, наше будущее мы держим в своих собственных руках.
 Тут я поймал себя на мысли, что начинаю цитировать листовку Крайчека. Ну что ж, ничего странного в этом нет. Каждому здравомыслящему человеку должно приходить в голову что–то подобное. А кого по скудости ума или, скажем, малолетству данная тема пока не интересовала, пусть читают прокламации одинцовского лидера, внимательно читают и верят каждому написанному там слову.
 - Ну, и как вам в Одинцово? — я окликнул своих юных пассажиров, стараясь отвлечь их от горестных мыслей, а заодно и проверить как там насчет пополнения в рядах идейных бойцов за светлое будущее всего человечества.
 - Здесь гораздо безопасней.
 - Неужели? — я усмехнулся, припомнив давешнюю встречу со львом.
 - Да, здесь только звери и нет аномалий. А со зверьем можно справиться.
 Я на миг оторвал взгляд от дороги и метнул его на девушку. Та любовно поглаживала свою снайперскую винтовку. В юном создании было столько уверенности в своих силах, что я не удержался и иронично хмыкнул.
 Она услышала:
 - Вы напрасно смеетесь. Я между прочим кандидат в мастера спорта по стрельбе. Может, стала бы и мастером, не случись всего этого… — Барышня сделала красноречивый всеобъемлющий жест рукой.
 - И как зовут–величают прелестного снайпера?
 - Лиза, — моя новая знакомая не стала жеманничать.
 - А я Павел, — с достоинством отрекомендовался мальчишка.
 - Тогда будем знакомы, меня зовут Максим Григорьевич…
 Я хотел добавить полковник бронетанковых войск, но конец этой фразы так и застрял в глотке. Мой взгляд, доселе лениво скользивший по пустынной улице, теперь буквально прикипел к растрескавшемуся асфальтовому полотну метрах в тридцати перед носом «восьмидесятки».
 Посреди дороги лежал человек. Он был еще жив, если говорить о настоящем моменте, и мертв, если иметь в виду самое ближайшее будущее. И это потому, что его угораздило повстречаться с наездником, да еще на открытом месте, там, где этот хищник особенно опасен. Эта тварь может долго и быстро бежать. Догоняя свою жертву, она прыгает на нее сверху, прижимает к себе, растекается по ней и всей своей внутренней поверхностью начинает переваривать. Вырваться практически невозможно.
 Вот и сейчас я видел именно этот отвратительный момент. Человек лежал на спине, а черный метровый в диаметре блин накрывал ему голову, грудь и часть живота. Несчастный еще судорожно дергал руками и ногами, но высвободиться, конечно же, не мог. Тварь накрепко обняла его своими пятью тонкими и длинными, как спицы ногами, растущими по периметру плоского тела.
 Помочь я уже ничем не мог. Даже если бы каким–то чудом и удалось оторвать наездника, его желудочный сок, проникший в тело человека, прикончил бы того в течение получаса. Причем смерть наступила бы в страшных муках. Поэтому единственное, что было в моих силах, это оборвать страдания моего собрата и одновременно покарать его убийцу.
 Скрипнув зубами, я надавил на газ и всеми четырьмя правыми колесами тринадцатитонной боевой машины размазал по асфальту как охотника, так и его жертву.
 Почувствовав толчок, увидев мое побелевшее, превратившееся в каменную маску лицо, Лиза всполошилась:
 - Максим Григорьевич, что произошло?
 Я резко остановил машину.
 - Так говоришь, здесь безопасно?
 Девушка молчала, продолжая пристально глядеть мне в лицо. Однако, следующие мои слова были обращены совсем не к ней:
 - Паша, а ты не хочешь смотаться наружу? Там, позади БТРа автомат лежит. Принеси, пожалуйста. Он еще может послужить нашему делу.
 - Как, просто так валяется посреди улицы? — не поверил своим ушам мальчишка.
 - Ну, не совсем просто так, — протянул я. — Только ты не особо засматривайся на его бывшего владельца. Нет в этом ничего приятного, да и не спокойно тут что–то стало в последнее время.
 Когда мальчуган ринулся к двери, я приказал его сестре:
 - Давай выглянем из люков, подстрахуем его, а то мало ли что…
 Лиза все мигом поняла. Подняла СВД и уже хотела открыть люк над местом командира, но я ее остановил:
 - Нет. Пошли к десантным люкам, тем, что за башней.
 Я первым высунулся наружу, осмотрелся и, не заметив опасности, прокричал мальчишке:
 - Павел, пошел!
 В тот же миг бортовая дверь распахнулась, и юный десантник выскочил наружу. Пацан точно следовал моему приказу. Не теряя ни секунды, он помчался в ту сторону, откуда мы только что приехали. Однако, очутившись позади бронетранспортера, застыл как вкопанный. Я видел, что Пашка, не отрываясь, смотрит на окровавленные перемолотые колесами человеческие останки, из которых как иглы торчали две лапы наездника.
 - Боже мой! — рядом прозвучал тихий вздох.
 Я повернул голову и заметил, что Лиза смотрит тута же.
 - Эй, очнись! — я тронул девушку за плечо. — Следи за местностью, снайпер.
 - Это дядя Витя! — прокричал снизу Павлик.
 Именно от этого вскрика, а совсем не от моих слов Лиза подняла свою винтовку и через оптический прицел стала шарить по окрестным подъездам, разбитым киоскам, заброшенным автомобилям.
 - Хватай автомат и бегом назад! — прокричал я.
 Пашка повиновался. Поднял валявшийся в пяти шагах от труппа Калашников и хотел было шагнуть назад, да вдруг остановился.
 - У дяди Вити сапоги новые. Почти мой размер, — Пашка повернулся ко мне, будто спрашивая совета. — А мои старые и уже жмут.
 - Снимай, только живо! — разрешил я. — Смотри только не измажься в кровь наездника. Обожжет.
 - Я знаю, — пацан присел на корточки и стал аккуратно стягивать действительно практически новые кирзаки с раздробленных окровавленных ног мертвеца.
 Наблюдая за мальчуганом, мне стало очень больно. Вот цирк–зоопарк, до чего все дошло! Еще пару лет назад люди даже не могли себе представить, что мальчишка может вот так запросто копаться в человеческих останках, пытаясь добыть себе новую обувку. И самое страшное, что для него, для меня, да и пожалуй для всех остальных наших современников все это нормально и понятно. Многие сейчас даже позавидовали бы Пашке.
 От явно несвоевременных рассуждений меня оторвало движение. Что–то темное мелькнуло в просвете между стоявшими в полусотне метрах от нас сожженным микроавтобусом и когда–то серебристым четырехдверным «Ауди». Поскольку зверюга вертелась около колес, я подумал, что вреда от нее не будет, должно быть, маленькая и неопасная. Но береженного бог бережет, и я повернул ствол автомата именно в этом направлении.
 Тварь словно почуяла, что обнаружена, что скрываться больше нет смысла. Совершив высокий прыжок, она перелетела через капот немецкой легковушки. Круглый черный стол на пяти тонких ножках лишь на мгновение коснулся земли, а затем, оттолкнувшись, взвился в новом прыжке. Взрослый наездник одним махом покрывает как минимум десять метров, а раз так, то до Пашки ему оставалось всего три скачка.
 Я заорал «Назад!» и уже собирался надавить на спуск, как рядом грохнул выстрел. Стреляная гильза еще не успела звякнуть о броню БТРа, а наездник уже нелепо перекувыркнулся в воздухе и грузно свалился на землю. Упал он совсем не на лапы, а боком, будто споткнулся. Однако, тварь оказалась живучей. Одна пуля ее не остановила. Перебирая лапами, черный паук пополз к мальчишке.
 - Сейчас я его, гада… — Лиза вновь прицелилась.
 - Не надо! — я остановил девушку. — Не трать зря патроны. Паша вне опасности. Он уже идет. А эту падаль сожрут его же собственные собратья.
* * * 
 Дальше мы ехали молча. Лиза сидела, обняв свою винтовку тупо уставившись перед собой. По щекам у нее текли слезы. Девушка их украдкой вытирала, стараясь не привлекать мое внимание. Видать, уж очень дурехе хотелось выглядеть сильной. Пашка тоже сидел насупленный. Правда, не разводил сырость как сестра, но по всему было видно, что думает он о том же. Как великую ценность он обеими руками прижимал к груди добытые сапоги. И было понятно, что для него это не просто полезная ценная вещь, это память о хорошем человеке, может даже о друге.
 Украдкой поглядывая на ребят, я вел машину по мертвой пустынной улице или вернее по шоссе. Можайское шоссе пересекало Одинцово с северо–востока на юго–запад и являлось, пожалуй, самой широкой магистралью города. Я всегда ездил только по нему. Безопасная дорога. С обеих сторон широкие полосы чистой земли, именуемые когда–то газонами. Имелась полная гарантия, что никакая вредоносная гадина не прыгнет на крышу из окна близстоящего дома. А то потом попробуй, отделайся от нее! Я вспомнил, как однажды пришлось даже поджечь машину, чтобы избавиться от настырного прилипалы. Когда здоровенная пиявка отвалилась, я ее раздавил колесами вот точно так же, как сделал это сегодня с человеком. Воспоминания о недавнем страшном событии вернули меня к действительности. Я понял, что до сих пор не спросил у ребят, что же они делали на окарине города. Зачем их послал туда мистер Крайчек?
 - Лиза, а искали то вы чего?
 Девушка сидела у правого борта, почти рядом со мной, именно поэтому мне с ней было удобно разговаривать.
 - Что? Мы? — она не сразу вернулась из сумрака своих горьких мыслей.
 - Вы, кто же еще. В разведку зачем ходили?
 - Имеются сведения, что где–то в районе улиц Крылова, Чикина, Говорова мог сохраниться нетронутый продовольственный склад или магазин.
 - Сведения? Любопытно, и откуда же они взялись?
 - Собаку там наши охотники подстрелили, — встрял в разговор Пашка. — Когда потрошили, в желудке нашли куски колбасы. Мужики говорят копченая колбаса, старая, засохшая. Собака ее почти не разжевывая глотала. Перевариться колбаса не успела, значит, недолго в желудке пробыла. Отсюда вывод — собака ее где–то поблизости нашла. А где может отыскаться колбаса, как не в продовольственном магазине? Вот нас и отправили. Три группы по два человека.
 - Этот ваш дядя Витя тоже в разведку ходил?
 - Угу, — Пашка шмыгнул носом.
 - А где ж напарник, тот, что с ним был? — это я спросил скорее сам у себя, так как ребята знать ничего такого не могли.
 - Может его тоже того… наездники убили, — едва слышно предположил мальчишка.
 Не исключено, — подумал я, а потом поправился. — А почему именно наездники? Ханхи нам столько всяких тварей в наследство оставили… одна другой гадше. И почти каждая страстно желает нас, землян, на тот свет отправить. Всю нашу фауну уже сожрали. Одни мы, люди, пожалуй, и остались. Еще держимся, но уже из последних сил.
 Похоже, Лиза мыслила в том же направлении.
 - Это дядя Витя привел нас сюда, — задумчиво произнесла она. — Прослышал он, что в Одинцово целую крепость построили и сагитировал нас идти дальше. Мы–то раньше в Подольске осесть хотели.
 - Да, Крайчек молодец, — кивнул я. — Голова у него варит, что надо.
 Только я это произнес, как впереди показалась большая кольцевая развязка, на которой каким–то чудом умудрилась сохраниться высокая ажурная арка с надписью: «Старая смоленская дорога». От вида сего архитектурного изыска мне почему–то всегда хотелось поискать глазами камень, который весьма вероятно полагался к нему в комплект. Ну, знаете, тот самый придорожный камень с хрестоматийной надписью: «Налево пойдешь…». Но к счастью выбор делать мне не судилось. Вариант для здравомыслящего человека здесь был всего один. И я с облегчением поглядел сквозь бетонную серую и унылую, в полном соответствии с духом эпохи, радугу. В туманной дымке позади нее проступили очертания чего–то темного и огромного, словно там, среди чистого поля, вдруг выросло высокое скалистое плато.
 - Вот и добрались, — вздохнул я с облегчением. — Как там с Южными воротами? Готовы или нет?
 - Нет, еще не готовы, — проинформировал Пашка.
 - Я слышала, закончат только через месяц, — подтвердила его сестра.
 - Ладно, тогда двинем к Северным.
 Я повернул направо, съехал с Можайского шоссе, обминул застывшую на обочине, покореженную, кое–где тускло мерцавшую позолотой, громаду. Церковный купол от какого–то модернового храма, который возвело не верящее ни в бога, ни в черта поколение. Я когда–то слышал, что в старину места для православных церквей выбирались особые, наделенные энергией, силой, добром, светом. И стояли они от этого веками, переживали смуты, войны и нашествия, служили символами и святынями великой Руси.
 Однако, похоже, современные зодчие с ноутбуками под мышками, с ГОСТами, СНИПами и планами городской застройки в головах совершенно не думали ни о чем подобном. Не знаю, возможно, именно поэтому их творению и не судилось стоять века. Что там и как было, сказать не могу, но факт, как говорится, налицо — руины, которые вряд ли кто–нибудь, когда–нибудь надумает восстанавливать.
 Двигаясь по улице маршала Неделина, я глядел не только на дорогу. Краем глаза косился на огромное фортификационное сооружение, возведенное последними из выживших жителей Одинцова. Основной его частью стали жилые дома. Окна и двери в них заложили вплоть до третьего этажа. Но я прекрасно знал, что это не просто тонкая кладка в два кирпича. Все помещения, которые имели наружные стены, будь то комнаты жилых квартир, лестничные клетки, подъезды или пристроенные магазины, до потолка заполнили землей и битым кирпичом. Балконы и лоджии на нижних этажах срубили. После такой переделки ограждающие периметр здания стали напоминать стены неприступной крепости, над которыми нависли этажей так шесть–десять сплошь усеянные первоклассными огневыми точками. Жаль только, что занять их по большей части было некому.
 Для укрепления зданий люди потратили немало сил, однако основной проблемой стали пространства между ними. Вначале их перегородили баррикадами. В ход шло все подряд: от старых автомобилей, столбов, труб, стволов мертвых теперь деревьев до мебели и домашней утвари. На первых порах баррикады достойно выполняли свою функцию и сдерживали зверье, норовившее проникнуть внутрь охраняемого периметра. Правда, для этого на каждой из баррикад доводилось постоянно держать отряд человек так в двадцать–тридцать. Но время шло, зверья становилось все больше и больше. Откуда–то с северо–запада пришли стаи кентавров, и один за другим последовали два прорыва.
 Помню я приехал после второго. Внутри весь лагерь был залит кровью и усыпан труппами людей и многоногих тварей. Отбиться тогда так и не удалось. Уцелели лишь те, кто спрятался и пересидел опасность в главном убежище и других укрепленных подвалах под домами. Честно говоря, тогда я подумал, что этому поселению пришел конец. Но Томас Крайчек был совсем другого мнения. Он сагитировал объединиться людей из маленького лагеря в Галицино. И когда те перебрались в Одинцово, начал на месте баррикад строить стены. Поселенцам очень повезло, что в те времена в городе было еще не так опасно, как сейчас. Молодым одинцовцам удалось с минимальными человеческими потерями перетащить в лагерь стройматериалы из городских складов и магазинов. Кирпич же добывали прямо на месте, разбирая соседние жилые дома. Что и говорить, работа титаническая и самое ужасное — каторжная и опасная, но люди ее сделали. Сделали, так как прекрасно понимали, что другого выхода у них просто нет.
 Длинная девятиэтажка, защищающая лагерь с северо–востока, закончилась, и моим глазам открылась как раз та самая стена, которую переселенцы возвели первой. Она была совсем короткой, всего метров двадцать пять–тридцать. Смычка соединяла девятиэтажный дом на улице Неделина с двенадцатиэтажным зданием, которое стояло перпендикулярно и являлось главным защитным бастионом на пути с северо–запада. В основание стены заложили фундаментные блоки, столбы, перемычки и прочие железобетонные конструкции, которые поддавались погрузке и транспортировке с помощью имевшихся у поселенцев примитивных механизмов. На бетонную подушку легло пять метров кирпича. Толщиной заграждение получилось метра три и вполне могло остановить даже тяжелый танк. На стене натянули колючую проволоку, поставили фонари и разместили несколько огневых точек. В угловой, обеспечивающей обстрел градусов этак на двести пятьдесят, виднелся ствол крупнокалиберного «Утеса». Этот пулемет Крайчеку привез я. Сам устанавливал и пристреливал.
 Когда мы завернули за угол, Пашка попросил:
 - Дядя Максим, а можно я высунусь из люка?
 - Давай! — я понял, что пацану уж больно хочется промчаться на БТРе под завистливыми взглядами стоявших на стене часовых.
 - Только пялься не на одну лишь стену. Следи за руинами справа, — строго приказала брату Лиза.
 - Не учи ученого! — крикнул Пашка и тут же вылез наружу. Он уселся на край люка, так что внутри БТРа остались лишь его болтающиеся ноги.
 - Непоседа, — я кивнул головой в сторону мальчишки. — Наверное, хлопот с ним полно?
 Мне припомнился мой собственный сын, когда ему было пятнадцать. Сейчас мне казалось, что мы ссорились ровно через день, а в конце каждой недели он появлялся с разбитой губой или фингалом под глазом. Как давно это было! Кажется прошло не пять лет, а целая вечность.
 - Да, так… не очень много, — оторвала меня от воспоминаний Лиза.
 - Что не очень? — я не стразу пришел в себя.
 - Хлопот, говорю, не очень много. Пашка вполне самостоятельный и может постоять за себя. Это я так… по привычке его одергиваю. — Тут девушка понизила голос и, придвинувшись ко мне поближе, спросила: — Ну, а как насчет моей просьбы? Патронами я у вас разживусь?
 Я не ответил сразу, припоминая есть ли у меня с собой боеприпасы 7,62х54. В «Логове» точно есть, а вот здесь, сейчас…?
 Лиза очевидно подумала, что я молчу потому, что никак не сложу цену.
 - У меня есть две банки сгущенки. Каждая пойдет за десять патронов. — Заметив, что я продолжаю молчать, девчонка поспешила уступить: — Ладно, за пять. Где же я еще такие патроны возьму?
 - Посмотрим, Лиза. Может чего и отыщется, — я не стал заранее обнадеживать свою спутницу, потому как честно не помнил что там у меня валяется в ведре. В него я ссыпал все патроны, которые где–то и когда–то подбирал.
 - Максим Григорьевич, я прекрасно понимаю что вы хотите другой платы, — Лиза зашептала совсем тихо. Ее голос был едва различим на фоне рокота мотора. — Я могу, я не целка какая–нибудь, мне не впервой. Только тогда пятнадцать патронов дадите, ладно?
 Я так резко затормозил, что девчонка чуть не слетела со своего сиденья, а Пашкины ноги ударились о стальной потолок. Ни слова не говоря, я обернулся к перепуганной Лизе. Внутри все клокотало. И находись девчонка чуток поближе, я бы не удержался и залепил ей хорошенькую оплеуху. Или нет, для оплеухи эта соплячка еще не доросла. Снял бы ремень и врезал по заднице. Кстати, задница у нее вроде ничего, кругленькая такая… Тьфу ты, черт, старый козел, куда это меня понесло! Отвлекшись на мгновение, я растерял большую часть своего гнева. Однако и той, что осталось, вполне хватило, чтобы как следует напугать Лизу.
 - Ну, что вы, Максим Григорьевич, — залепетала она. — Мир сейчас такой. За все приходится платить.
 - А я, слава богу, еще живу в другом мире, — проскрежетал я и, отвернувшись, угрюмо уставился в водительское окно. — Там, сзади… в углу за пирамидой оцинкованное ведро стоит. Поройся в нем. Что найдешь, то твое. А плата… Плату, конечно же, возьму. Когда приедем, лобовые стекла и фары помоешь, у меня на это времени никогда не хватает.
 Несколько секунд Лиза сидела тихо как мышка, а затем вдруг ожила, рванулась ко мне, наклонилась через спинку сиденья и поцеловала в щеку. Меня давно уже никто не целовал, тем более так искренне и горячо. Само собой, что старый полковник Ветров сразу размяк:
 - Иди, займись делом, — я по–доброму поглядел в большие карие глаза. — Времени у тебя мало. Заедем в лагерь, я машину запру, а то людишки есть разные. Того и гляди чего–нибудь сопрут.
 - Я мигом, — Лиза кинулась в десантное отделение. Чтобы ей было сподручней, я включил внутреннее освещение.
 - Спасибо, — выкрикнула девушка.
 - По крайней мере «волшебные слова» помнит, и то достижение, — проворчал я и стронул машину с места.
 Мы уже были около самых ворот, и я отчетливо видел огромный ржавый квадрат, контрастно выделяющийся на фоне серых кирпичных стен. Ворота были устроены довольно просто, можно даже сказать примитивно, но именно эта простота и обеспечивала их невероятную прочность и надежность. В состав конструкции входило: самосвал «Камаз» — одна штука, швеллера двутавровые — насколько я помню штук восемь–десять, а также обрезки листовой стали толщиной от ноль–пяти до сантиметра — превеликое множество. Из стальных лоскутьев сварили здоровенный щит размером так метра три с половиной на четыре. При помощи швеллеров прикрепили его вертикально к кузову самосвала аккурат позади задних колес. Этим–то стальным бигбордом и загораживали проем ворот, выстроенных точно под его размеры.
 Естественно, процесс открывания и закрывания получался довольно трудоемким и продолжительным. Тяжелую машину приходилось вручную катать взад–вперед. Но зато проломить ворота и прорваться внутрь лагеря уже не могла ни одна стая.
 Остановившись у ржавой, забрызганной грязью, исцарапанной заслонки, я посигналил, хотя, конечно же, мог этого и не делать. Часовые давно засекли меня и доложили руководству. Теперь Крайчек должно быть собирает людей, чтобы открыть дверь для нежданного, но неизменно дорого гостя.
 Пока я ждал, мысли продолжали крутиться вокруг разговора с Лизой. Уж больно меня эта история задела, кольнула в самое сердце, всколыхнула старые мысли. Ведь если вдуматься, если постараться понять что происходит, так это же тихий ужас! Она собиралась платить собой за патроны. Ни за еду, ни за кров, а за патроны! Вот и выходит, что сейчас есть патроны — есть жизнь, можно найти пропитание, защититься от врагов. А нет зарядов… тогда все, амба, считай ты уже покойник.
 Разумеется в этой ситуации я всюду желанный гость. Я привожу эти самые патроны, чиню оружие, обучаю пользоваться всякими войсковыми приспособлениями и приборами. За это мне дают еду, одежду, медикаменты, чистую воду. И так продолжается уже почти два года. Ну, а что будет, когда мои запасы иссякнут, когда на подземных дивизионных складах бывшей Кантемировской дивизии, о которых, пожалуй, теперь знаю один лишь я, останутся только битые ящики и выпотрошенные цинки? Это произойдет, конечно, не завтра, и не послезавтра, и даже не в течение года. Тут я призадумался. Хотя кто его знает? Учитывая резко возрастающее количество разнообразной нечисти и соответственно возросший расход боеприпасов…
 Мысль мою прервал скрежет за бортом. Огромный стальной щит слегка чиркнул по кирпичной стене и стал медленно отползать внутрь. Мне следовало ехать за ним, чтобы в нужный момент быстро рвануть внутрь. Проход не должен оставаться открытым ни одной лишней минуты. Кто знает, может бестии сидят где–то поблизости и только этого и ждут.
 Я как в воду глядел. Не успела морда моего БТРа сунуться в проем ворот, как со стены ударили пулеметные очереди.
 - Кентавры! — завопил Пашка, кубарем скатившись вниз.
 - Чего орешь?! Разворачивай башню! — гаркнул я.
 - Ага… я сейчас, — пацан пулей кинулся выполнять мой приказ.
 Я оказался в идиотском положении: поле боя не вижу, стрелять не могу, маневрировать тоже. Все, что мне оставалось, так это медленно следовать за по–черепашьи отползающей железной створкой. А почему только следовать? Ведь «Камаз» уже сняли с тормоза, и колодки из–под колес тоже выдернули. Значит, теперь и я могу подсобить. Сказано–сделано. Я поддал газку, и бронетранспортер гулко ударил мордой в металл ворот.
 Именно в этот момент и заработал башенный КПВТ. Пашка стрелял длинными очередями, абсолютно не экономя патроны. Это было глупо и расточительно. Незачем угощать каждого кентавра несколькими пулями калибра 14,5, когда и одна–единственная разрывала того на куски. Объяснить это мальчишке я не имел ни малейшей возможности, поэтому приходилось тупо толкать ворота и ждать, когда закончится лента. Перезаряжать пулемет Пашка вряд ли умеет, так что…
 КПВТ действительно замолчал, но пацан даже не подумал париться над перезарядкой. Он тут же продолжил огонь из спаренного с ним пулемета Калашникова. Мощь, естественно, не та, но зато в ленте двести пятьдесят патронов. Должно хватить для прикрытия нашего въезда в лагерь, тем более, что осталось совсем немного. Справа и слева от щита уже открылись широкие просветы. Сейчас они метра по три, но я решил, что не стоит дожидаться, пока стальная заслонка отползет на положенные ей десять. Дал задний ход, и, откатившись от щита на пару метров, вновь рванулся вперед и вправо. За стеной справа — свободная площадка. Ее оставили специально для въезда техники, то бишь для меня, так как последние полгода других транспортных средств в округе не объявлялось.
 В открывшийся проезд я буквально втиснулся, ревя мотором, пробуксовывая колесами, обдирая краску с бортов. Наверняка я слегка раскрошил кладку и покорежил край щита, но, думаю, Крайчек меня поймет и простит.
 Оказавшись внутри, я вдавил сигнал и сквозь разбегающуюся толпу описал небольшой круг. Расчет был таков, чтобы в конце разворота моя «восьмидесятка» столкнулась нос к носу с «Камазом». Так оно и вышло. Уткнувшись мордой в кабину самосвала, я стал возвращать его на прежнее место.
 Мне это уже практически удалось. Оставалось дожать каких–то полметра, когда в брешь просунулось туловище кентавра. Зверюга уперлась в щит всеми своими лапами, подключила к делу мощный хвост и попыталась помешать мне. Ага, тупая скотина, как бы ни так! Не тот случай! Я с неописуемым наслаждением надавил на газ, и стальной поршень вошел внутрь каменного цилиндра. Край щита сработал как нож, разрезая кентавра пополам. Внутри периметра осталась верхняя часть туловища с головой и двумя растущими прямо из–под нее лапами. Всю остальную шестиногую, похожую на огромную ящерицу тушу я словно ковшом вышвырнул наружу.
 Фух, кажись все! — вздох облегчения вырвался из моей груди. Несколько секунд я просто сидел и отрешенно глядел на маячившую за бронестеклом облезшую оранжевую кабину старого самосвала.

Глава 2

 Томас Крайчек ждал, облокотившись о броню. Мы столкнулись взглядами, как только я высунулся из боковой двери БТРа.
 - Здорово, шпион, — я устало махнул рукой.
 - Привет, полковник, — Крайчек ответил мне таким же вялым взмахом. — А у нас тут видишь что творится?
 С первого взгляда я заметил, что Томас изменился. Как–то сдал, осунулся, посерел что ли, на лбу проступили первые морщины. Даже голос его стал скрипучим как у старика.
 - Вижу, — я спрыгнул на землю и тут же протянул ему руку. — И до Одинцово докатилось. Я ведь тебя предупреждал, что так оно и будет.
 Мы обменялись рукопожатием во время которого Томас тяжело вздохнул. Он как бы говорил мне: «Тут уж ничего не поделаешь. Все идет, как идет, а мы делаем, что можем».
 - Люди все целы? — я огляделся по сторонам. — Эти твари никого не задрали?
 - Как у вас говорят, «бог миловал», — Крайчек улыбнулся первый раз за все время нашего разговора. — Вижу, ты стрелком обзавелся. Что, надоело кучевать в одиночку?
 - Кочевать, — поправил я его и тут же отрицательно покачал головой. — Не угадал. Это я твоих к родному дому подкинул. Видишь, оказались друг другу полезными.
 Тут я побарабанил кулаком по броне и громко прокричал:
 - Эй, молодежь, где вы там? Заснули что ли?
 В ответ внутри бронемашины послышалось громыхание железа и звук ссыпающихся в ведро патронов. Когда все стихло, на свет показалась Пашкина русоволосая голова, которая виновато проинформировала:
 - Я Лизке патроны помогал искать. — Пацан заметил начальника лагеря. Его глаза вспыхнули живым восторженным огнем, который как нельзя лучше проиллюстрировал доклад юного разведчика: — Товарищ командир, а вы видели, как я их из пулемета сделал? Штук десять положил!
 - Товарищ командир, ты видел? — пришла моя очередь улыбнуться. Никогда не слыхал, чтобы Крайчека кто–нибудь называл «товарищ командир».
 Тут мне вспомнилась наша первая встреча. С того дня прошло… А сколько же прошло? Наверняка года три, да еще и с гаком. Шумная, бурлящая жизнью Москва. Праздничный вечер, посвященный Дню 8 Марта. Сейчас уж и не вспомню в каком доме культуры мы гуляли, то ли на Петровке, то ли в «Молодежном». Жене подарили приглашения, и мы поехали. Я вообще не любитель таких мероприятий, тем более на выезде, но надо же было хоть раз в году сделать ей приятное.
 На вечере кто–то из приятелей жены и познакомил нас с обаятельным американцем Томасом Крайчеком, дипломатом, каким–то там советником в посольстве США. Этакий был красавчик, лощенный, подтянутый, как бы символизирующий собой все преимущества западного образа жизни. Помню, у него на руках висело сразу две девки, которые, я так понимаю, страстно желали к этому самому образу приобщиться, возможно даже этой же ночью.
 Погуляли мы в тот вечер хорошенько. Водку Крайчек пил, по–русски чесал как по писанному, и только лишь небольшой акцент выдавал в нем иностранца. Оба этих фактора в значительной мере поспособствовали нашему быстрому переходу на «ты». Разошлись мы в числе последних посетителей праздничного мероприятия, пообещав друг другу что как–нибудь обязательно созвонимся и встретимся.
 Недели через две он действительно позвонил. Пригласил нас с женой и сыном на загородный пикник с шашлыками. Что ж, времена холодной войны и непримиримого противостояния двух сверхдержав давно прошли, поэтому я не имел ничего против. Там, в Красносельском лесничестве и состоялся наш разговор по душам. Крайчек предложил шестьдесят тысяч вечно зеленых американских долларов за кое–какую информацию о нашей бригаде. Мне, как заму по вооружению, ничего не стоило ее раздобыть. Ну, я как положено поломался чуток, а потом и согласился. Ведь как не противно это осознавать, но деньги в современном буржуазном мире — основная цель и стремление каждого. Без них, проклятых, никуда.
 Как сейчас помню, передавал я ему эту информацию в красной картонной папочке, на которой в уголке стоял штемпель «СЕКРЕТНО». Эту папочку, естественно, вместе со всем ее содержимым мне вручили в особом отделе нашей бригады два сотрудника ФСБ. Вручили и проинструктировали о моих дальнейших действиях как ценного дезинформатора, которому предстояло стать частью американской шпионской сети. Кстати, одним из первых пунктов в этом инструктаже значился — немедленно сдать полученные от врага денежные средства куда положено. Это я, так понимаю, они на мои кровные, заработанные непосильным трудом шестьдесят тысяч USD намекали.
 Само собой, я как дисциплинированный, добропорядочный россиянин и сдал… полтинник. С честными глазами доложил, что проклятые янки зажали десятку. Получу, мол, только после проверки сведений. С логикой тут откровенно говоря не очень–то… Но с другой стороны, кто их разберет, эти шпионские выкрутасы, тем более рожденные извращенным американским умом? Что же касается Крайчека, то он расписки с меня не брал. Все только на словах. Так какого черта стесняться! Мне, вон, сына учить надо было. Он у меня совсем не звезда по части наук. Так что в университет пойдет на контракт. Плюс комнату в Москве снимать придется. А то в общаге он и до второго курса не дотянет, либо сопьется, либо женится. Короче, сплошные расходы!
 Как потом выяснилось, правильно сделал, что десятку прикарманил. Это были мои первые и последние доходы со шпионского бизнеса. Крайчек больше не объявлялся. Наверное, заподозрили они там чего… или утечка с нашей стороны была. Как бы то ни было, дальше я жил обычной размеренной жизнью зама по вооружению Четвертой Отдельной танковой бригады. И жил я так до того самого момента, как все полетело в тартарары, до того, как на Землю пришли ханхи.
 Новая встреча с Томасом Крайчеком состоялась уже здесь, в Одинцово, в совершенно другом мире, где нет ни американцев, ни русских, ни китайцев, ни евреев, где есть только люди — редкий быстроисчезающий вид эндемиков этой опустошенной планеты.
 - Ты, Павел, очень много патронов потратил, — голос Крайчека оторвал меня от воспоминаний. — Нельзя так. Эффективност должна быть.
 Пашка сразу поник. Счастье на его лице сменилось гримасой испуга:
 - Нам за все это придется платить?
 - Конечно, придется, — я картинно нахмурил брови. — Твоя сестра уже нарвалась на штрафные работы, теперь и ты ей будешь помогать. Возьмешь в зипе резиновые перчатки, наберешь ведро воды и вымоешь от крови колеса. А то по моему следу целые толпы кентавров кинутся. Они запах крови за километр чуют. Да, и помни, что на колесах могла остаться выжимка из наездника. Смотри, не обожгись!
 - Откуда кровь? — Крайчек пристально поглядел на колеса.
 - Потом расскажу, — я глазами указал в сторону мальчугана и, отрицательно покачав головой, намекнул Томасу, что не хочу говорить об этом при детях.
 Второй оболтус, только женского рода, как раз именно в этот момент вынырнул из двери БТРа. Лиза в сложенных лодочкой ладонях держала пригоршню патронов.
 - Максим Григорьевич, их двадцать три, — девушка произнесла это с восторгом и одновременно с затаенным страхом. Вдруг часть ее находки злой дядя надумает отобрать.
 - Я же тебе сказал, что найдешь, то твое. А слова свои я назад не беру.
 - Спасибо! Огромное вам спасибо! — девушка стала спешно рассовывать патроны по карманам.
 - Лиза, вы что–нибудь нашли? — нашу беседу прервал сухой и властный голос начальника лагеря.
 - Нет, пока нет. Нас преследовало какое–то животное, и… и… еще дядя Витя Сотников погиб.
 - Плохо, — Крайчек сокрушенно покачал головой. — Но, тем не менее, завтра придется попробовать еще раз. Нам очень нужен этот склад. Так что заканчивайте тут с машиной и ступайте на ужин, а потом отдыхать. Завтра вам понадобятся силы. — Давая понять, что разговор окончен, Томас повернулся ко мне и спросил: — Ты надолго к нам? Сколько сможешь пробыть?
 Я неопределенно пожал плечами:
 - Спешных дел пока нет, так что воспользуюсь твоим гостеприимством денька так три–четыре.
 - Это хорошо!
 Томас кивнул и расплылся в улыбке. Такие улыбки я хорошо знал. Меня одаривали ими руководители практически всех поселений. Оно и понятно, ведь пока я гощу у них, оборона лагерей усиливалась мощной огневой единицей, да еще к тому же мобильной и бронированной.
 - Вот и договорились.
 Обернувшись к ребятне, я пожелал им успеха в труде, захватил автомат и вещмешок, закрыл бронированную дверь на висячий замок и вместе с Крайчеком двинулся в глубь лагеря. Мимо нас пробегали люди с топорами и крючьями. Они спешили побыстрее вышвырнуть разрубленное тело кентавра прочь за стену. В пищу оно было не пригодно, да и на удобрения не годилось. Кентавры порядком фонили. Складывалось впечатление, что они каждый день жрали стронций. И где они его только находили? Загадка, на которую пока никто не отыскал ответа.
 Томас вел меня к себе. Когда я приезжал, мы всегда пару часов общались у него в кабинете. Чаще всего наедине, хотя иногда к нашей компании присоединялась Нина — его жена, русская жена. У Крайчека где–то там за океаном осталась семья, двое детей. Но это ведь там… далеко… почти что на другой планете. Добраться туда практически невозможно. Да и нужно ли пытаться? Существует ли сейчас она — эта великая Америка? Цел ли Вашингтон? Жива ли его семья? Столько вопросов, на которые нет, и, скорее всего, уже никогда не будет ответов. Так что Крайчеку оставалось лишь одно — начать жизнь заново, как говорится с чистого листа.
 Резиденция начальника лагеря располагалась в небольшом трехэтажном здании, которое находилось практически в центре периметра. Раньше в подобных домишках обычно располагались школы или детские сады. Такие П–образные уютненькие особнячки под двухскатными крышами, со всех сторон окруженные сквериками, клумбами, лужайками и детскими площадками. Может и здесь все это когда–то было. Да не может, а точно было. Вот только мертвым все стало, пригодным разве что на дрова. И так бы это воспоминание о былой красоте и гнило, превращая окрестности в подобие старого заброшенного кладбища, не появись здесь Томас Крайчек со своими переселенцами. Они расчистили территорию, выкорчевали пни старых деревьев и попытались вернуть сожженной кислотными дождями земле ее былое плодородие.
 - Ну, как у вас дела с регенерацией почвы? — я оглядел ровные ряды затянутых полиэтиленовой пленкой теплиц. — Есть уже какие–нибудь результаты?
 - Идем, Макс, покажу, — Крайчек взял меня на буксир и перетянул на тропинку, которая вела к старым теплицам, тем самым, что я помогал строить полгода назад.
 Еще на подходе сквозь исчерченный грязными белесыми разводами полиэтилен я разглядел небольшие зеленые пятнышки. Господи, зелень! Настоящая живая зелень! Я такого уже черт знает сколько не видел.
 - Неужели получилось?
 - Загляни внутрь, — Крайчек с гордостью откинул пластиковый полог.
 Долго меня уговаривать не пришлось. Увидать живые растения, пусть даже самый распоследний и вредоносный бурьян, сейчас казалось настоящим чудом. Не теряя ни секунды, я нагнулся и проскользнул внутрь. На ровненьких ухоженных грядках и впрямь проклюнулись первые ростки. Высотой они были сантиметров пять и отбили всего по несколько круглых листочков. Я присел на корточки и осторожно, словно крошечного котенка, погладил молодую поросль.
 - Что это? — продолжая касаться растений, я поднял глаза на Томаса.
 - Капуста.
 - Почему именно капуста?
 - Из тех семян, что мы нашли, взошла только она. Может семена испортились, а может почва еще недостаточно очистилась. Оказалась пригодной только для капусты. Местные фермеры говорят, что она не очень привередлива.
 - А много уже земли очистили? — с надеждой в голосе поинтересовался я.
 - Нет. Только эта теплица и еще две таких же. Процесс оказался довольно длинным и трудоемким. И мы бы не справились сами, не окажись тут профессора Дягилева.
 - Да, упорный мужик, и дело свое знает.
 Я вспомнил высокого сухощавого старика, который в памяти моей запечатлелся вечно ползающим на коленях, отмахивающимся от бьющегося на ветру пластикового полога. Он напоминал длинноногого богомола. И двигается точно также медленно и осторожно, но правда это только до того момента, пока его ученую голову не посетит какая–нибудь очередная гениальная идея. Тогда богомол превращался в надоедливую муху, которая с завидной энергией и напором начинала напрягать всех окружающих, требовать новых работников, площадей и материалов.
 Подумав о профессоре и его группе, меня вдруг посетила мысль, что Крайчек действительно выделяет недостаточно людей для такой важной работы. Ведь растения это не только пища и чистый воздух, это еще и символ возрождения. Лишь один их вид придает силы, вселяет веру в усталые отчаявшиеся человеческие сушества.
 - Томас, а сколько у тебя народу в лагере? — прежде чем что–либо советовать, я решил разжиться последними новостями.
 - До вчерашнего дня было тысяча шестьсот двадцать семь человек. А вот сегодня уже стало на одного меньше.
 - Добавилось. Все равно добавилось, — я одобрительно кивнул. — Ведь в прошлый мой приезд, дай бог памяти… вы не дотягивали и до полторы тысячи.
 - Две недели назад здесь проживало тысяча семьсот десять, — при этих словах Крайчек помрачнел.
 - Ушли или… — я поднялся на ноги и внимательно посмотрел ему в глаза.
 - Или, — Томас отвел взгляд. — Об Одинцово идет хорошая молва. К нам люди приходят. Как–то пробираются, сам не пойму как. Но только мы их сберечь не можем.
 - Что, опять был прорыв? — всполошился я.
 - Прорыва не было. А вот караван наш, тот, что мы в Москву отправляли, не вернулся. Да и охотники с разведчиками все чаще и чаще пропадать стали.
 - И ты не придумал ничего лучшего, как посылать наружу детей? — в моем голосе был не только укор, в нем слышался настоящий гнев.
 - Это ты о Павле и Лизе? — Как мне показалось, Крайчек даже удивился моему вопросу. — Да они намного опытней и тренированней всех остальных. Они последние пять месяцев прожили в том мире, без колючей проволоки, стен, фонарей и пулеметов. И, кроме того, Павлу скоро шестнадцать, а сестре его уже девятнадцать. Не такие уж и дети.
 - Четыре месяца, — поправил Томаса я.
 - Что четыре месяца? — он непонимающе округлил глаза.
 - Они четыре месяца по пустоши топали.
 - А–а–а… — понимающе протянул Томас. — Значит, уже успели как следует познакомиться?
 - Успели, — кивнул я. — Причем при крайне печальных обстоятельствах. — Я призадумался и как бы сам для себя добавил: — Зверья развелось уйма.
 Тут Крайчек на меня испытывающе поглядел и произнес:
 - Думаю, не хищники наша главная проблема.
 - Это ты о чем? — я уловил отзвуки тайны, сквозящие в словах американца.
 - Пойдем ко мне. Там намного удобнее. Сядем, поговорим, по рюмочке пропустим. У меня еще осталась та бутылка… Помнишь?
 - Бережливый ты наш, — я проглотил слюну, вспоминая литровую бутылку «Смирнова», которую мы откупорили почти три месяца назад.
 Пока мы шли, Крайчек рассказывал об Одинцовских новостях и достижениях. На одной из пригородных автозаправок удалось разжиться солярой. Наполнили и притащили целую автоцистерну. Так что с топливом пока порядок. Дизель–генератор получил запас горючки на несколько месяцев. Это значит, по ночам периметр будет освещен и призраки не подойдут близко. Еще в лагере родилось восемь младенцев. Тут я поздравил начальника. Восемь малышей это лучше, чем у соседей в Звенигороде, Истре и даже в гораздо большем лагере Красногорска. Томас благосклонно принял поздравления и похвастался еще одним успехом — удалось собрать новые более мощные фильтры для воды. Так что теперь ее можно пить даже без кипячения. Правда тут же главный одинцовец оговорился, чтобы я не смел этого делать. Береженного, как говорится, бог бережет.
 - Вот видишь, не смотря ни на что, жизнь продолжается, — произнес я, когда мы вошли в просторную комнату на втором этаже штаба.
 Оглядевшись по сторонам, я не обнаружил в ней особых изменений. Стены с желтыми потеками и пятнами плесени у потолка. Старый, если даже не сказать древний, двухтумбовый письменный стол возле окна, на котором стояла закопченная керосиновая лампа и старомодный настольный прибор со встроенными часами и термометром. Рядом рабочее кресло. У стены дермантиновый под кожу диван. В центре комнаты стол заседаний — три ученические парты, составленные паровозиком. Вокруг него с десяток разных по форме, стилю и мягкости стульев. Еще пару штрихов: это большой книжный шкаф, заваленный различными истрепавшимися справочниками, энциклопедиями и пособиями, а так же огромная, потертая, кое–где прожженная политическая карта Советского Союза. Масштаб, естественно, не позволял разглядеть такие урбанистические мегаполисы как Одинцово и его окрестности, но зато вполне позволял сделать другое — оценить убогость оставшегося нам мира. Хотя и о нем мы знали крайне недостаточно. Вот Крайчек и занимался тем, что скрупулезно сбирал, а затем отмечал на бумаге все те сведения, которые до нас кое–как доходили. В настоящий момент карта, вернее ее европейская часть, выглядела примерно следующим образом:
 Основными, сразу бросающимися в глаза отметками были большие, круглые, заштрихованные черной зеброй области. Это так называемые Проклятые земли. Что ханхи там творили, одному богу известно. Вернее не богу, а дьяволу, поскольку только нечистый мог ведать участь миллионов безвозвратно сгинувших там людей. Туда и сейчас соваться никто не решается, ну разве что такие придурки как я. Жизнь уцелевших людей протекает на сравнительно узких лоскутках земли, убого ютящихся меж Проклятых земель. Пустоши — так мы их называем. Наша пустошь, наш обрезанный со всех сторон мирок простирается от Твери до Тамбовской области. Похоже, дальше на северо–запад, в сторону Питера, Проклятых земель нет. Только вот все, кто туда уходил, так и не вернулись. Вместо них из Балтии нахлынули орды кентавров — наши главные конкуренты и враги.
 Припоминая все это, я ненадолго задержался перед картой.
 - Что–нибудь нового разузнал? — Крайчек поглядел на меня с надеждой.
 - Так… по мелочам.
 - Выкладывай, — Томас чуть ли не в припрыжку подбежал к письменному столу, вытянул из верхнего ящика несколько цветных карандашей.
 Вот цирк–зоопарк получается! Гамнюк америкашка! Пригласил выпить, а теперь что творит! Да я сейчас, может, слюной захлебнусь. Но придется терпеть. Пока не удовлетворю его жажду к новостям, он о бутылке и не вспомнит.
 - В Ступино повстречались мне два человечка, — начал я рассказ. — Они притопали туда издалека, аж из под Липецка. Так вот эти двое более или менее уточнили границу Проклятых земель на юго–востоке. Говорят, что смычка с Московским разломом находится в районе Саранска. Дальше граница проходит километрах в тридцати к югу от Моршанска, а потом…
 - Погоди, погоди, — Томас принялся отмечать на карте те точки, о которых я говорил.
 Я подождал, пока он не поставит на бумаге вторую метку и продолжил:
 - Потом Проклятые земли накрывают практически весь Тамбов и уходят дальше на юг. Как далеко, мои информаторы не знают.
 Крайчек выбрал черный карандаш и соединил все новые метки одной жирной дугой. После чего он отошел на шаг, чтобы оценить получившуюся картину.
 - Выходит, что для обитания нам остается треугольник с вершинами Истра, Воронеж, Саранск.
 - Да, примерно так. С севера разлом, с юго–запада и юго–востока две гигантские мертвые зоны.
 - А наше Одинцово в одном из углов этого треугольника. Да еще в том самом углу, через который идут кентавры. Невесело. Очень даже невесело.
 - Можно попробовать уйти. В Истре и Звенигороде к этому склоняются все больше и больше. Вглубь, вот сюда, на юг Рязанской области, — я ткнул пальцем в карту.
 - Это ничего не решит, — Крайчек отрицательно покачал головой. — Во–первых, со временем кентавры доберутся и туда. Во–вторых, потеряем много людей при переходе. И, в–третьих, с чего мы там будем жить? Мы ведь держимся в основном только за счет запасов продовольствия, которые еще сохранились в крупных городах. А в том месте, о котором ты говоришь, городов мало. Их запасов надолго не хватит. Получится, что мы станем конкурировать с местными жителями. А это… — Крайчек тяжело вздохнул. — А это война.
 - Да–а–а, только войны нам и не хватало, — согласился я.
 - Значит, выход один — держаться. Укреплять лагерь, пытаться производить продукты самим, чтобы поменьше зависеть от остального мира.
 - Весь вопрос успеем ли мы стать независимыми до того, как сдохнем, — я не стал лукавить и сказал то, что думал.
 - Это одному богу известно, — Томас махнул рукой и предложил: — А пошло оно все, давай выпьем!
 Ну, наконец–то, разродился! Готовность поддержать это предложение так явно отразилась на моем лице, что Крайчек улыбнулся. Он подошел к шкафу, отодвинул несколько пухлых томов и, засунув в образовавшееся отверстие руку, выудил оттуда на две третьих опорожненную бутылку «Смирнова». Две битых, но чистых эмалированных кружки отыскались в нижнем ящике стола. Там же обнаружилась и начатая пачка печенья. «Чайное» — гласила надпись на пестрой упаковке.
 Только мы нацедили по пятьдесят грамм, как входная дверь заскрипела, одна из ее створок приоткрылась. Без стука к начальнику лагеря мог входить только один человек.
 - Ниночка, приветствую! Прекрасно выглядишь! — выпалил я еще до того, как вновь прибывший сделал шаг внутрь.
 - Спасибо за комплимент, — женщина появилась на пороге.
 При первом же взгляде на нее я прикусил язык. Да, это была Нина, только вот ее кругленькое миловидное личико выглядело совсем не таким, каким я его привык видеть. Волосы женщины были коротко острижены, лоб перетягивала белая, сделанная из порванной простыни повязка. Левые глаз и щека представляли собой один темно–фиолетовый кровоподтек.
 Нина закрыла за собой дверь и усталой походкой двинулась к нам. Проходя мимо дивана, она небрежно, словно дамскую сумочку, бросила на него видавший виды Калашников.
 - Ничего себе! — само собой вырвалось у меня. — Где это ты так приложилась?
 - Там… снаружи, — Нина, не особо задумываясь о направлении, махнула рукой. Оно и верно. Тут куда не ткни, все равно не ошибешься, везде будет это самое «снаружи».
 - Ты что, продолжаешь ее отпускать в рейды? — Этот вопрос я задал уже Томасу.
 - Эмансипация, — тот бессильно развел руками. — Говорит, что у нее такие же права, как и у других.
 Ох, дурак ты Крайчек, — подумал я. Что значит «эмансипация»? Что значит «говорит»? Сказал «Не пойдешь!», стукнул кулаком по столу и точка. Ты ведь в конце концов не только муж, ты еще и командир, так пользуйся данной тебе властью. Нина ведь не простая крестьянка, каких в лагере пруд пруди, Нина биолог, ценный, особенно в нынешней ситуации, специалист. Таких беречь надо.
 Женщина словно прочитала мои мысли и тут же поспешила поспорить:
 - Между прочим я делом занимаюсь. Важным делом. От которого во многом зависят наши жизни и наше будущее.
 Чисто теоретически она, конечно, права, — согласился я. Знать врага, его слабости, особенности, привычки и повадки всегда полезно. Вот только времени у нас на это нет. Стреляй во всех чужих без разбору. Вот то, что мы должны сейчас делать, вот то, что сейчас нас спасет.
 Если я участвовал в разговоре Нины с Томасом только мысленно, то они, похоже, зацепили свою «любимую» тему и начали обмениваться не только словами, но и эмоциями. Этого мне сейчас только и не доставало!
 - Лучше расскажи, кто это тебе сделал такой «великолепный» макияж? — я опередил Крайчека, который уже открыл рот, готовясь ответить на возмущенную реплику жены.
 - Попали в ловушку, подстроенную кентаврами, — Нина силой воли усмирила свой гнев.
 - Чего?! — не поверил своим ушам я. Два понятия «кентавры» и «ловушка» не соединялись в моем мозгу воедино, как я ни старался. Кентавры это словно наводнение, словно нашествие саранчи. Мощь, напор, злоба, но полное отсутствие осознанных действий.
 - Вот об этом, Максим, я и хотел с тобой поговорить, — нитью беседы завладел Крайчек.
 - Полагаю, тут без сто грамм не разобраться, — я покосился на давно налитые кружки.
 - Потом, — отмахнулся Томас. — Чтобы разобраться, понадобится чистая голова.
 - Вот мы ее и продезинфицируем.
 Тут я понял, что американская сторона так и не вкурила биохимию российского мозга. Она наивно полагает, что горючее требуется только автомобилям. Нет, друг дорогой, для творческой мысли этил вещь незаменимая. Проверено десятками поколений. Вы думаете, почему мы раньше вас самолет изобрели и в космос слетали? Правильно, потому что в трезвом состоянии такое и в голову никому не придет.
 Пока Томас растерянно клипал глазами, я подцепил свою кружку и одним махом опрокинул ее себе в рот. Вкус и аромат отечества разлился по горлу, и я даже не стал его портить хрустящей приправой под названием печенье «Чайное».
 - Вот теперь можете выкладывать, что у вас там… — я присел на краешек письменного стола и сложил руки на груди.
 - Алкоголик, — став свидетелем той поспешности, с которой я поглотил огненную жидкость, сделала вывод Нина.
 - Старый солдат, — поправил ее я.
 Очевидно, приобщиться к доблестному полку русских воинов захотелось и Крайчеку. Он тоже потянулся за своей кружкой. Под испепеляющим взглядом жены начальник лагеря сделал один большой глоток.
 - Нин, ты не волнуйся, — решил заступиться за товарища я. — С тех трехсот грамм, что оставались в бутылке, мы все равно не упьемся.
 Томас сразу сообразил, что я намекаю на продолжение банкета, и мужественно отставил бутылку в сторону.
 - Это для следующей встречи, — заявил он.
 - Ну, если вы где–то смышленых кентавров откопали, то она может и не состояться, — невесело пошутил я.
 - Я так полагаю, что смышлеными они станут одновременно и повсюду, — задумчиво произнесла Нина, а, натолкнувшись на мой вопросительный взгляд, уточнила: — Они, Максим, эволюционируют, причем довольно быстро. Год назад, когда мы их повстречали впервые, кентавры сразу кидались в атаку и неважно, пусть их даже ждали укрепления и пулеметы. Но сейчас все изменилось. К лагерю они подкрадываются скрытно и нападают лишь когда обнаружат слабину. Вот, например, твой сегодняшний въезд. Я даже не сомневаюсь, что кентавры вели бронетранспортер издалека. Они сообразили, что когда ты будешь въезжать внутрь, ворота останутся открытыми достаточно долго.
 - Нина, а ты случайно не драматизируешь ситуацию? — я снисходительно улыбнулся. — Собак тоже приучают не гадить на ковер, но это никогда не именовалось эволюцией.
 - Перехожу к другим фактам, — не сдалась Нина. — Они начали разводить огонь.
 - Огонь, это серьезно, — присвистнул я.
 - И не просто разводить огонь, — казалось, женщина решила меня окончательно доконать, — кентавры начали готовить на нем пищу. На северной окраине города мы натолкнулись на их стоянку. — Тут Нина поежилась как от холода. — Там они зажарили и съели двух людей.
 Вот тут меня по–настоящему проняло. В и без того уже длинном списке под заголовком «Как оригинально расстаться с жизнью» появился новый пункт — быть зажаренным на костре. И самое пренеприятное в этом было то, что коммивояжер вроде меня, проводящий в дороге большую часть своей жизни, шансов на него имел как никто другой. Тут я попытался себя успокоить. Кентавры ведь пока к БТРу не лезли. Видать понимали, что этот огромный рычащий зверь им не по зубам, оттого и побаивались. Но даже если бы тварям и удалось подобраться близко, что с того? Голыми лапами броню не возьмешь. А если не голыми?
 Вместе с этим вопросом в мозг забрался маленький червячок сомнения. Нина говорила о каких–то ловушках. А не могут ли они быть опасны и для боевой машины?
 - Ты так и не рассказала, что с тобой приключилось? — напомнил я первой леди Одинцово.
 Женщина догадалась, в каком контексте меня интересовала эта история и не стала делать длинного вступления:
 - Попалась как дура. Прозаическая волчья яма. И как я ее не разглядела?! Главное, видела же, что что–то не так. Недавно еще стоял сарайчик, целехонький такой. И вдруг рухнул. Да так рухнул, что только узенький проход и остался. И другого пути нет.
 - И как же уцелела?
 - Разведчики подоспели. Девчонка тут одна объявилась, снайпер. Она всех зверей, что около ловушки караулили, и положила. А ребята в это время меня откапывали.
 Услышав о снайпере, я вопросительно поглядел на Крайчека, мол, что… Лиза постаралась? Тот понял и кивнул. И был этот кивок полон гордости, как у футбольного тренера, подписавшего контракт с молодой восходящей звездой.
 На нашу пантомиму Нина не обратила особого внимания. Ее, похоже, уже захватил лекторский азарт, тем более, когда имелся, по крайней мере, один слушатель, для которого ее открытия в кентавроведении это новость, абсолютная новость.
 - Кстати, Максим, ты знаешь, что человеку для того, чтобы добыть огонь или научиться строить первые примитивные ловушки понадобились сотни тысяч лет эволюции. А кентавры сделали это чуть больше, чем за год.
 Нина стала ходить перед нами взад и вперед, от чего я почувствовал себя учащимся средней школы на уроке по зоологии. Правда, в отличие от школьника я мог перебивать учителя и задавать ему вопросы, в том числе и самые дурацкие.
 - Ты намекаешь, что они круче, чем мы?
 Я спросил и тут же подумал, что вопрос действительно дурацкий. Как можно сравнивать нас, людей, и этих многоногих лупатых ящериц? Однако, ответ Нины выглядел еще более безумным:
 - Круче не они, круче переданные им технологии.
 Секунд пять–десять я пытался понять какой–такой бред только что услышал. Так и не понял. Какие технологии? Кому переданные? Третий по счету вопрос, который возник в моей голове, был: Что за дрянью напоил меня Крайчек? Правда, мы пили ее и в прошлый мой приезд. А я что–то не слыхал, чтобы водка могла скиснуть.
 - Ты не ослышался, — Нина поняла мое недоумение. Она тут же перевела взгляд на мужа и попросила: — Том, покажи ему.
 Крайчек тяжело вздохнул, вытянул из кармана ключ и отпер вторую тумбу письменного стола. Я хорошо знал, что начальник лагеря использует это место как сейф. Естественно, никаких особых секретов там быть не могло, но все же человека не переделаешь. Списки, планы, личные записи и архивы он все равно норовит упрятать под замок.
 Именно из этого хранилища одинцовских «секретов» Томас и добыл небольшую картонную коробку. Она была чуток поменьше обувной, наверняка от какого–то бытового прибора. Может от ТВ–тюнера или настольных часов. Крайчек поставил коробку на стол рядом со мной и кивнул в ее сторону:
 - Загляни внутрь, Макс.
 Долго уговаривать меня не пришлось. Я тут же протянул руку и сорвал слегка примятую крышку. В первый момент показалось, что внутри лежат женские украшения. Штук пять одинаковых размером с ладонь брошек с какими–то мутными полудрагоценными камнями темно–синего и гранатово–красного цвета. Чтобы получше разглядеть эти штуковины, я осторожно взял одну из них и стал вертеть в руках. Странные брошки. Основа из белого металла. Неправильный треугольник с закругленными концами. Камешки лежали по периметру и прямо из них выходили тоненькие серебристые нити, которые сходились в самом центре у небольшого сферического уплотнения. Цветные кристаллы со вживленными в них металлическими усиками мне что–то смутно напомнили. Что–то до боли знакомое, виденное сотни раз. И это… это… Ну, конечно же… это светодиоды!
 Осознав это, я удивленно посмотрел сперва на Нину, а затем на Томаса:
 - Где вы это откопали?
 - Такие штуковины вшиты в голову каждого кентавра, — Крайчек полез в коробку и добыл оттуда еще одну пластинку. — Когда мы их извлекали, кристаллы светились и продолжали светиться еще минут пять. Правда, все слабее и слабее, как будто в них иссякала энергия.
 - Так, погодите, — я сжал виски ладонями и попытался сосредоточиться. — Вы считаете, что при помощи этих пластин кентавры… Что? Думают? Обучаются? Развиваются?
 - Похоже, понятие «развиваются» здесь подходит лучше всего, — согласилась Нина.
 - Мы на сто процентов не можем быть уверены, что трансформация кентавров идет под воздействием этих устройств, — возразил жене Томас. — Возможно кентавры по самой своей природе такие… перспективные, что ли. А эти приборы могут быть датчиками или маяками, или еще чем–нибудь подобным. Пока совершенно ясно лишь одно — кентавры это не паразиты, от которых ханхи вычищали свои корабли. Кентавров специально оставили на Земле.
 - Для чего? — изумился я.
 - Пока не понятно, — продолжила за мужа Нина. — Единственное, что можно сказать совершенно точно, что они теперь наши главные конкуренты. — Биолог нахмурилась. — Мне даже кажется вопрос следует поставить гораздо жестче. Или мы, или они.
 Только Нина произнесла эти слова, как воздух завибрировал от пронзительного воя сирены.
 - Слушайте! — требуя внимания, Крайчек поднял указательный палец.
 Сирена выла всего секунд десять, а затем резко заглохла.
 - Короткая, — вздохнула с облегчением Нина.
 - Слава богу, — согласился с ней Томас. — Это не атака, это ветер с Проклятых земель.
 - Тут у тебя как? Надежно? — я оценивающе покосился на законопаченные тряпками щели в оконной раме.
 - Ни в чем нельзя быть уверенным. Так что либо одеваем противогазы, либо спускаемся в убежище.
 - В убежище, — высказала свое мнение Нина.
 - В убежище.
 Я поддержал женщину, поскольку жуть как не любил надевать свой противогаз. Это, наверное, потому, что раздобыл я его совсем не на складе, а снял с головы труппа, который, судя по его внешнему виду, преставился дней так пять тому назад. Естественно, маску я потом мыл, и не однократно. Даже полбутылки «Русского леса» на нее не пожалел. Но только вот память от той вони, о том распухшем лице преследовала меня и по сей день.
* * * 
 Убежище в Одинцово являлось одновременно санчастью, столовой и продовольственным складом, что было вполне резонно. Люди да скудные запасы провизии это как раз то, что следовало беречь пуще всего. Не удивительно, что для вышеперечисленных целей выбрали вместительное сооружение, которое находилось внутри периметра, подальше от стен. Лучшее, что нашлось, это какой–то заброшенный спортивный зал, пристроенный к торцу панельной четырнадцатиэтажки. Зал был невелик, и не мог вместить всех обитателей лагеря. Именно поэтому поселенцам пришлось также задействовать подвалы и первый этаж жилого дома.
 Строители убежища в начале пошли по накатанному пути: окна и двери заложили кирпичом и заштукатурили. Однако такая защита показалась людям недостаточной, и на общем собрании было принято решение навалить на стены земляной вал. Слава богу делать это пришлось не вручную. На близлежащей стройке обнаружился бульдозер. Он то и сделал почти всю работу, укоротив четырнадцатиэтажное здание на один этаж, который вместе со спортзалом утонул в глубине рукотворного холма. Машина и сейчас стояла невдалеке от дома. Правда, больше она не могла быть полезной людям. Сломалась в самом конце работ, а запчастей, естественно, взять было негде. Вот и застыл гусеничный «Катерпиллар» как монумент во славу борцов за лучшее будущее этого мира.
 Оторвав взгляд от бульдозера, я поглядел на небо. Вроде чистое. Смертоносных туч пока не видно. Наблюдатели Крайчека, несущие службу на крышах, должно быть заметили их издалека и заранее подали сигнал. Молодцы! В убежище заблаговременно прибудут все кому положено, все, у кого нет противогазов. Эх, жаль, до складов химзащиты я пока добраться не могу, а то бы мы живо решили эту проблему.
 - Поторапливайтесь, друзья, поторапливайтесь!
 Томас стоял рядом и как регулировщик руководил жиденьким людским потоком, текущим к массивным грубо, но зато надежно сваренным дверям. Бункер имел еще два входа. Тот, возле которого мы стояли, был самым широким, удобным и нестесненным тисками шлюзовых камер. Именно поэтому женщины с детьми и люди преклонного возраста предпочитали именно его.
 - Пошли, — я толкнул Крайчека в бок. — Народ и без тебя знает куда идти.
 - Ничего ты не понимаешь, — шикнул он на меня. — Люли должны видеть, что их лидер с ними, что он болеет и заботится о них.
 - Это тебя в Лэндли научили или своим умом дошел?
 - Я бы сказал процесс был ком–би–ни–ро–ванным, — американец по слогам произнес сложное слово.
 - Вон оно как, — протянул я и перевел взгляд на приближающуюся Нину. Та подотстала, так как заглянула в их с Томасом комнату. Предвидя длительную отсидку под землей, биолог захотела полистать кое–какие свои записи.
 - А вот и я. Теперь можно идти. — Нина наивно предположила, что мы ожидали именно ее.
 - Да, пожалуй, — Крайчек поверх головы жены поглядел на последних, слегка припозднившихся колонистов, уже почти поравнявшихся с нами.
 Как только Нина, пожилая женщина с маленьким мальчиком, должно быть внуком, и молодая семейная пара юркнули внутрь, Томас взял в руку кусок водопроводной трубы, который был приставлен к дверному косяку, и несколько раз ударил по подвешенному рядом обрезку швеллера. Три гулких удара разнеслись по опустевшему лагерю. Это был сигнал означавший, что главные ворота убежища закрываются. Теперь если кто–либо пожелает попасть внутрь, то сделать это он сможет только лишь через два узких резервных хода оборудованных примитивными шлюзовыми камерами. Оба они располагались с другой стороны здания. Один вел к мастерским, второй глядел прямо на недостроенные Южные ворота.
 - Вот теперь действительно все, — Крайчек захлопнул толстую металлическую дверь и с силой потянул ручку на себя. Когда створка основательно вдавилась в резиновый уплотнитель, Томас задвинул засов.
 Внутри горела тусклая электролампочка, пахло плесенью, человеческим потом, дымом и подгоревшей кашей. Еще несколько лет назад вся эта экстремальная экзотика у любого нормального человека вызвала бы чувство неприязни, если не отвращения. Но теперь… теперь все изменилось. И этот прогорклый подземный мир превратился в оазис жизни и безопасности, стал тем, что мы с теплотой именуем домом.
 Когда–то в этом здании все было по–другому. Я не знал как, так как люди Крайчека перестроили его без моего участия. Попав сюда первый раз, я увидел неоштукатуренные, но довольно умело сложенные толстые перестенки. Кстати они и нынче точно такие же, грубые и прочные, красуются мозаикой из, как минимум, четырех видов кирпичей. Стены делят бывший спорткомплекс на три части: тамбур, где мы сейчас и находились, кухню и большой обеденный зал. Другие жилые и подсобные помещения, включая санчасть, кладовые, емкости для воды, находились в здании примыкающей четырнадцатиэтажки. Пройти туда можно было через два прохода, пробитые в стене.
 Еще из коридора я услышал монотонный гул множества голосов и звон металлической посуды. Оно и понятно, сейчас в убежище собралось все местное население за исключением, пожалуй, лишь тех немногочисленных часовых, которые в противогазах и ОЗК остались нести вахту на стенах.
 Тревога по времени совпала с ужином. Появление ядовитых облаков это бесспорно опасность, но только не для тех, кто оказался под защитой толстых стен и земляной насыпи. Люди знали это и не испытывали страха. Они спокойно поглощали свои скудные пайки, переговаривались друг с другом, делились новостями, слухами и личными, чаще всего не очень веселыми мыслями.
 Все так и было. Ступив на порог общего зала, я окунулся в плотное облако тяжелого спертого воздуха, увидел желтый свет десятка электрических лампочек, ряды составленных друг с другом столов, за которыми сидело, по меньшей мере, три сотни человек. Места в зале всем не хватало, поэтому ели в несколько смен. Кто не хотел ждать, тот забирал свою порцию, уходил в одну из комнат внутри четырнадцатиэтажки и жевал там, сидя на матрасах или грубо сколоченных нарах. Крайчек сперва был против такой практики. Настаивал чтобы все питались в строго отведенном для этого месте, чтобы не оставляли крошки и жирные пятна, которые вполне вероятно привлекут мелких инопланетных паразитов. Однако вскоре стало понятно, что у голодных истощенных людей ни одна крошка, ни одна капля не упадет на пол. Они вылизывали миски так, что те можно было и не мыть.
 Стоило лишь подумать о горячей пище, как в животе у меня протяжно заурчало. Должно быть громко заурчало, так как стоящая рядом Нина услышала, поглядела на меня и улыбнулась:
 - Доставай свою миску, Максим. Сегодня на ужин ячневая каша с мясом.
 - С мясом? — не поверил своим ушам я.
 - Охотники постарались.
 - А–а–а… — с пониманием протянул я и тут же полез в вещмешок за котелком.
 Возле раздаточного окна как раз никого не было, поэтому нам не пришлось стоять в очереди. Улыбчивая пожилая женщина в белой ситцевой косынке и цветастом клеенчатом фартуке положила нам по черпаку серой, заправленной комбижиром каши и кинула сверху по куску вареного мяса. Глядя на него, меня поразили две вещи. Во–первых, размер куска — грамм сто пятьдесят. С чего вдруг такая щедрость? А во–вторых, его цвет. Мясо было розоватое, даже с каким–то фиолетовым оттенком, как будто его приправили раствором марганцовки.
 - Идемте, наш стол свободен.
 Томас указал на четыре ученические парты, которые стояли в ближнем ко входу углу, чуток особняком от всех остальных. Обычно именно за ними принимало пищу руководство лагеря. И это совсем не потому, что отцы–основатели хотели как–то выделиться. Просто именно в такие короткие минуты отдыха они имели возможность посовещаться, а некоторые темы вовсе не предназначались для посторонних ушей.
 Однако сейчас серьезных дебатов не предвиделось. За командирским столом сидело всего два человека. Я знал их обоих. Это были инженер Ковалев и ответственный за подготовку групп, работающих вне лагеря, майор Нестеров — старый одинцовский милиционер, родившийся и выросший в этом городке.
 Назвав Нестерова милиционером, я почему–то вспомнил, что за несколько лет до войны после длительных и жарких дебатов, милицию все же переименовали в полицию. Но только вот это название все никак не хотело приживаться. Действительно, какой же русский, в прошлом советский человек назовет мента полицейским? Смешно! Мент он для нас всегда и останется ментом. И это даже не профессия, это диагноз.
 Наше появление собеседники заметили уже давно и теперь призывно махали руками. Не думаю, что эти двое соскучились по своему командиру. Скорее хотели заполучить меня — человека, который кочует от поселения к поселению и перевозит не только оружие и боеприпасы, но и последние новости. По первым словам Нестерова я понял, что не ошибся.
 - Привет, полковник. Как дела? Что нового творится в мире?
 - Здорово, мужики, — я поочередно пожал две протянутые мне руки. — В мире все по–старому, все на букву «Х».
 - И что, ни одной хорошей новости? — поинтересовался майор.
 - Почему же, одна имеется, — я поставил крышку от котелка на стол и уселся между ним и Крайчеком. — Я тут на подъезде к Кутузовскому навозного льва завалил, и не одного, а со всем выводком. Так что с вас, как говорится, причитается.
 - Блин, а я то думал, что за фигня там творится? — развел руками Нестеров. — Не возвращаются люди с Минского шоссе, хоть ты тресни. Две группы за неделю потерял.
 - Неужто ты сам его грохнул? — удивленно поглядел на меня сидевший напротив Ковалев.
 - Повезло, — я не стал хвастаться. — Просто повезло.
 - Ты больше из БТРа не выходи, — почти приказал мне Томас. — Нам тут всем без тебя придется очень и очень плохо.
 - Да я как–то и сам не спешу на тот свет, — я кисло улыбнулся.
 - Э, ну вы чего? Заговорили человека! — спохватилась Нина. — Поесть не даете. Ты ешь, Максим Григорьевич, ешь, пока горячее.
 - Угу.
 Я набрал полную ложку каши и сунул в рот. Хорошо! Вкус оседлой жизни. Не то, что те концентраты, которыми по большей части доводится питаться мне. Перед тем, как откусить кусок мяса, я его долго изучал. Все же странное оно какое–то.
 - Все нормально, Максим, — улыбнулась женщина, уловив мою неуверенность. — Можешь глотать спокойно. Мы тут его уже третий день едим. И ничего… пока все живы и здоровы.
 - Третий день? — изумился я. — Кого же это вы подстрелили? Не иначе слон приблудился?
 - Нет, — улыбнулась Нина, — это черви. Здоровенные такие, размером с телеграфный столб. Выползли из–под земли тут неподалеку, у озера. Как будто специально к нам на сковородку спешили.
 - Черви? — мне жуть как не хотелось обижать хозяйку дома, но я не сдержался и скривился от гадливости. — Цирк–зоопарк, выходит, это мы червяков лопаем, да еще и не наших, не земных!
 - Не паникуй, — женщина успокаивающе похлопала меня по руке — Эти животные только по своему внешнему виду напоминают наших червей. Внутреннее строение у них более сложное, как у земноводных, ну и мышечная ткань соответственно… мясо то есть. Так что можешь представить, что жуешь лягушку — французский деликатес, между прочим.
 Подавая пример, Нина впилась зубами в свою порцию, откусила большой кусок и стала его старательно пережевывать.
 - Животный белок нам позарез нужен, — произнесла она с полным ртом. — А это… это по вкусу на рыбу похоже, только потверже будет. Ты попробуй.
 - Посолить не забудь, — Ковалев подвинул ко мне солянку, сделанную из разрезанной пивной банки.
 С деланным любопытством я откусил небольшой кусочек. Перемолов его челюстями, согласно кивнул:
 - Точно, похоже на рыбу, — а про себя подумал: — Только слегка протухшую.
 Но Нина права, организму белок просто необходим. Именно поэтому я проглотил первый кусок и тут же откусил второй. Наслаждаясь инопланетным «деликатесом», я старался не думать откуда он выполз и где гнездился на кораблях ханхов. Не хотелось бы, чтобы это оказались какие–то солитеры, ползавшие в брюхах у пришельцев. Ведь вполне вероятно, что ханхи это исполинские существа. Их так никто и не видел, но судя по размерам кораблей… Звездолеты и впрямь были исполинскими, бесчисленные Эвересты в один «прекрасный» день опустившиеся на нашу планету. Возможно именно сейчас я непременно должен был вспомнить эту завораживающую картину, однако почему–то не получалось. На ум приходили лишь те горы дерьма, которые должны были производить огромные желудки. И все это небось рухнуло на нашу Землю–матушку. Вместе с червяками, львами и прочей нечистью, которую мы уже задолбались истреблять.
 Рожа у меня от всех этих мыслей должно быть выглядела не очень счастливой. Полагаю именно поэтому Нина и предложила:
 - Давай–ка я тебе чайку принесу. С ним лучше проходит. — Женщина протянула руку и взяла мою кружку. — У нас сегодня ромашковый. В одной аптеке раздобыли. Пакеты были полиэтиленовые герметичные, так что содержимое ничуть не пострадало.
 - Прекрасно! — мигом согласился я. Ромашковый это как раз то, что мне сейчас и надо! Он ведь противовоспалительный и дезинфицирует, кажись, тоже.
 Мою так сказать неуверенность по поводу подаваемого нынче блюда заметила пожалуй только лишь Нина. Мужикам было не до этого. Мужики думали совсем о другом. Когда женщина отошла, Нестеров наклонился ко мне и негромко спросил:
 - Григорич, ты еще сколько продержишься? Я имею в виду, как долго сможешь снабжать нас патронами?
 Услышав это вопрос, я сразу позабыл о происхождении содержимого своего котелка.
 - Все зависит от того, как быстро вы их будете тратить.
 - Ты не юли, — пристально поглядел на меня милиционер. — Понимаю, что не хочешь своих секретов выдавать… И все же сколько? Полгода? Год?
 - Где–то так, — сдался я.
 - А потом что?
 - В Климовске патронный завод есть. Местные предлагают его восстановить. — Я приступил к еще одной части своей работы — ведению переговоров, посредничеству и координации действий между отдельными колониями.
 - Завод это интересно! — оживился Крайчек.
 - Завод это из области фантастки, — покачал головой молчавший до этого инженер Ковалев. — Потребуется сырье, кадры, море электроэнергии…
 - Электроэнергия это до мэнэ, — за спиной послышался русско–украинский суржик, и тяжелая рука похлопала меня по плечу. — Привет, хлопец, с приездом тебя.
 - Привет, Микола!
 Я встал и крепко пожал огромную пятерню бригадира электриков Николая Горобца. Большой добродушный человек. С ним всегда интересно и легко общаться. Николай был свято уверен, что неразрешимых проблем на свете не существует, по крайней мере, в технике. Горобец бесцеремонно втиснулся между мной и Крайчеком.
 - А ну, подвинься, клятий американец. Дай мне з чоловиком побалакати.
 Томас хмыкнул, но все же свой стул подвинул. Микола уселся, поставил на стол миску с кашей и, даже не притронувшись к ней, спросил:
 - Ну, так шо ты там говорил?
 - Климовские пытаются патронный завод запустить, но их там всего около четырехсот душ, это включая женщин, стариков и детей. Заводских человек десять. Так что без посторонней помощи они это дело не осилят.
 - В Климовске какие патроны выпускали? — поинтересовался Нестеров.
 - В основном всякую спецуху для нужд ФСБ, ГРУ и армейских спецподразделений. Ну и 7,62 образца сорок третьего года.
 - А 5,45 для Калашникова?
 - 5,45 в Туле делали. Это если говорить о ближних к нам заводах.
 - Нету больше Тулы, — со вздохом напомнил Ковалев.
 - А перестроить технологический процесс под патроны 5,45 возможно? — продолжил свою мысль майор.
 - Не уверен, что сейчас это будет легко сделать.
 Я понял куда клонит милиционер. Автоматов калибра 7,62 практически не осталось. В Одинцово их отыщется десятка два, не более. В основном люди вооружены малокалиберными АК–74. Примерно также обстояли дела и в других поселениях.
 - Вот видишь, — невесело покачал головой Нестеров. — Спрашивается, на кой черт нам патроны, которые не подходят к имеющемуся оружию?
 - И все же идея неплохая, — не согласился с майором Томас Крайчек. — Нам не следует жить только сегодняшним днем. Надо думать о будущем. Запустим завод, начнем производить калибр 7,62, а потом потихоньку можно начинать модернизацию.
 - Я згодэн с Томасом! — подал голос Микола Горобец.
 - Теоретически… — начал было Ковалев.
 - Лично у меня Калашников 7,62, — Нина поставила на стол две кружки с дымящимся чаем, мою и свою.
 - О, ця жинка знет шо говорит, — загоготал сочным басом Микола.
 - Значит, я могу передать, что Одинцовцы в общем согласны? — обрадовался я, вспоминая что и мой АКМС с причмокиванием пожирает семимиллиметровые патроны образца 1943 года.
 - Можешь, — принял решение Крайчек.
 - Ох, боюсь, что все это напрасная трата времени и сил, — старый милиционер продолжал портить всем настроение. — Даже если к концу года завод и начнет выпускать патроны, то что это решит? Кто ими будет стрелять? Мы проигрываем. Нас становится все меньше и меньше.
 После слов майора за столом повисла кладбищенская тишина. До каждого из присутствующих отчетливо дошло, что они схватились за идею Климовцев только лишь потому, что это соломинка, та самая соломинка, за которую цепляется утопающий. Для того чтобы выжить, людям потребуется что–то большее, гораздо большее, чем груды ящиков с боеприпасами.
 Неожиданно где–то невдалеке послышались крики, грохот опрокидываемых стульев и шум ожесточенной потасовки. Все мы тут же оглянулись, а Крайчек даже вскочил на ноги. Долг командира велел ему немедленно прекратить творящееся безобразие.
 Не успеет, — подумал я. — Морду кому–то начистят еще до того, как суровый и справедливый босс вмешается. И это даже не потому, что махалово началось через целых три ряда от нас. Моя уверенность базировалась на том, что я знал одного из дерущихся.
 Пашка как молодой резвый бычок протаранил худощавого долговязого парня, опрокинул того на стол и с криками: «Получи, гад!» остервенело штемпелевал кулаком его физиономию. Хотя на вид долговязый и был значительно старше и сильнее моего давешнего знакомого, однако, ничего с ним поделать не мог. Он лишь защищался. А в Пашку словно бес вселился. К ударам кулаков он подключил довольно профессиональные удары локтями в грудь и живот своего противника.
 - Прекратить! Немедленно прекратить! — закричал Крайчек и ринулся к очагу беспорядка.
 Крик командира словно пробудил стоявших вокруг людей, и те кинулись разнимать дерущихся. Когда Томас подбежал, Пашку уже оттянули в сторону, но он как волчонок рычал и вырывался, норовя еще хоть разок приложить своего врага. Заметьте не обидчика или соперника, а врага, именно врага. Им и ни кем иным был для мальчишки этот человек. И Пашка испытывал к нему не просто неприязнь, в его глазах горела жажда крови.
 Правда кровь уже была. Она ручейками текла из разбитого носа жертвы Пашкиной агрессии. Парень пытался ее вытереть рукавом, но еще больше размазывал по всему лицу. Какая–то женщина сжалилась и протянула ему мятый клетчатый носовой платок.
 - Так… Что тут происходит? — Крайчек гневно сверкнул глазами на Павла. Инцидент было сложно назвать дракой, скорее избиение. Причем без микроскопа было видно кто кого бил.
 - Эта сволочь… — Пашка задыхался от гнева. — Он был вместе с дядей Витей… с Сотниковым. Он сбежал, бросил его. Поэтому дядя Витя и погиб.
 Крайчек медленно перевел взгляд на парня с окровавленным лицом. Даже издалека я заметил, каким ледяным и беспощадным стал этот взгляд.
 Дело принимало нехороший оборот. Это не разборки из–за девчонки или места в очереди за едой. Тут попахивало настоящим тяжким преступлением, за которое могут и турнуть из лагеря. Это понял не только я, это поняли все сидевшие за командирским столом. Мы как по команде поднялись и двинулись к месту событий.
 В это время парень начал говорить:
 - Я… я ничего не мог поделать, — он хлипал разбитым носом. — Наездников было несколько. Они кинулись и на меня. Я отстреливался, пытался прикрыть Виктора Семеновича. Но тут из–за машины выпрыгнул еще один. Он накрыл Сотникова. Что я мог сделать? Стрелять по нему?
 - А дальше? — Крайчек внимательно смотрел в лицо разведчика. Я видел, что он пытается понять врет тот или нет.
 - Мне пришлось отступить и бежать через подъезд. Вы ведь знаете, наездники в узких помещениях не очень проворные.
 - Да, знаю.
 Томас протянул это задумчиво, чисто автоматически, так как переваривал услышанное. Неожиданно он обернулся и обратился ко мне:
 - Максим Григорьевич, а ведь ты, кажется, там неподалеку был? Стрельбу случайно не слышал?
 - Вроде, не слыхал, — я пожал плечами. — Но мы ведь в БТРе сидели. Двигатель ревет, мы разговаривали, так что сам понимаешь, вполне могли что–нибудь и пропустить.
 Я отвечал на вопрос Томаса, а сам не мог отделаться от ощущения, что в коротком рассказе напарника погибшего Сотникова что–то слегка не вяжется. Вот только что? Пытаясь понять это, я вспомнил тот далеко не самый приятный эпизод, когда колесами своей «восмедисятки» раздавил лежащего посреди дороги еще живого человека. Стоп! Вот оно! Сотников лежал посреди Можайского шоссе, и рядом с ним никаких автомашин не было и в помине. Выходит, он бежал, а наездник гнался за ним. Причем один наездник. Если бы их было двое, то пировали бы обе твари. Получается, никакого неожиданного нападения не было. А чего не было еще? Я перевел взгляд с молодого человека на валявшийся у его ног АКС–74.
 - Твой автомат? — спросил я у горе–разведчика.
 - Мой, — тот угрюмо кивнул.
 - Дай сюда, — я требовательно протянул руку. Черт побери, не мне же, старому полковнику гнуть спину.
 Парень наклонился, одной рукой взялся за цевье и протянул мне оружие. Он, должно быть, решил, что я просто не доверяю ему и предлагаю подобру–поздорову разоружиться. Наивный. У старого зампотеха было на уме совсем другое.
 Я тут же отсоединил магазин, открыл крышку стольной коробки, извлек возвратный механизм и вытянул затворную раму. Затем я заглянул в ствол. Ствол грязный, но нагару этому было уже так с неделю, а на нарезке уселись крошечные ржавые бисеринки — напоминание о тумане, погостившем внутри как минимум пару дней назад.
 - Не стрелял ты, друг дорогой, из автомата, — я передал оружие Крайчеку. — И автомобилей возле трупа Сотникова я не видел. Так что получается ты все врешь. Струсил ты, вот и сбежал.
 - У–у–у, хлопец, тогда ты попал, — начал выдвигаться из–за моей спины Микола Горобец.
 - Погоди, Микола, — остановил его Нестеров. — Так нельзя. Для этого правила существуют. Без них мы не люди, а животные. Так что давайте будем поступать согласно наших законов.
 - О, менты о законе згадалы! — вырвалось у Горобца.
 - Хватит! — рявкнул на своих коллег Крайчек. — Сейчас еще только ваших сор не хватает. Майор прав. Правила у нас действительно существуют.
 Томас бросил автомат на стол и повернулся к молодому человеку, у которого, насколько я мог заметить, подрагивали колени.
 - Ты пришел к нам с оружием?
 Тот молча кивнул.
 - Тогда забирай его и уходи. Сегодня уже поздно, ночь скоро. А завтра с утра собирайся и уходи.
 - Куда же я… — начал было парень, но тут же осекся. Должно быть понял — прощения не будет. Он так и замер с поникшими плечами и низко опущенной головой.
 - Все, инцидент исчерпан, — громко объявил Нестеров, а затем, обведя суровым взглядом собравшуюся вокруг толпу, добавил: — Кто тронет Блюмера, сам отправится вслед за ним. Даю слово.
 Клятва милиционера предназначалась всем присутствующим, но в особенности Пашке, который стоял напротив.
 - Расходитесь и продолжайте ужин, — приказал Крайчек, и тут же громко, так, чтобы слышали стоящие рядом люди, обратился к Нестерову: — Завтра сам проследишь, чтобы он ушел.
 - Сделаю, — пообещал милиционер.
 Продолжение ужина оказалось основательно подпорчено. Инцидент оставил свой мерзкий отпечаток на всех без исключения. Мы сидели угрюмые и молчаливые, задумчиво уставившись в миски с едой. Каждый понимал, что шансы Сергея практически равны нулю. До Подольска далеко, километров сорок пять, это если по прямой. До Красногорска и Звенигорода вдвое ближе, но идти придется через земли, по которым кочуют стада кентавров.
 Подумав о кентаврах, я вдруг вспомнил то, о чем всего час назад поведала мне Нина. Кентавры теперь не просто пожирают людей, они их готовят. И от этой мысли мне сделалось совсем тошно. Сразу представился труп этого недотепы Сергея, дымящийся и обугленный, болтающийся на примитивном вертеле. Аппетит сразу пропал, и я отодвинул в сторону крышку от котелка со своей пайкой.
 - Наелся? — Крайчек с подозрением глянул на меня.
 - Что–то в горло не лезет, — пробубнил я, выждал несколько секунд, а затем поинтересовался: — А этот парень… Сергей, он давно у вас?
 - Что, жалко стало? — вместо Томаса ответил майор Нестеров. — Жалеть тут никого нельзя. Время сейчас не то, чтобы жалеть. Дашь слабину одному, второму, тут и придет конец всему тому, что нам с таким трудом удалось построить. Людей сейчас никто не воспитывает, ничто не сдерживает, поэтому законы нашего поселения это и есть тот последний барьер, за которым наступит хаос, беспредел и анархия. А этот молокосос, он предал своего товарища. И тот погиб. Еще повезло, что погиб лишь один Сотников. Если бы Блюмер, к примеру, стоял на воротах и сдрейфил там, то мы бы все полегли, и стар, и млад.
 - Да все я понимаю, майор! Что ты мне тут лекцию читаешь, — огрызнулся я. — Мне только удивительно одно: этот Сергей Блюмер… с первого взгляда видно, что он никакой не герой и не следопыт. Так какого рожна вы его в разведчики определили?
 - Его идея была, как сейчас помню, — Нестеров ткнул пальцем в Крайчека.
 Я слегка наклонился вперед и, выглянув из–за широкой груди Миколы Горобца, вопросительно покосился на Томаса.
 - Да, я так решил, — подтвердил начальник лагеря. — Блюмер, Сотников, Лиза и Павел Орловы… они пришли к нам все вместе, пришли из Харькова. Я тогда подумал, что если люди выжили в многомесячном смертельно опасном походе, значит они, как это говорится, везучие что ли. Значит лучше других приспособлены к условиям пустоши.
 - И ты, доблестный наш милиционер, согласился с этим, — заступилась за мужа Нина.
 - Согласился… — тяжело вздохнул Нестеров. — Хотя если честно, у меня сразу не лежала душа к этому мягкотелому интеллигенту.
 - К Блюмеру?
 - Ну да… к кому же еще. Ему бы у себя в институте проводки паять да кнопки нажимать. Так нет же, в разведку поперся, космонавт, блин, долбанный!
 - Почему космонавт?
 - Он в Харьковском Авиационном Институте работал или как там в последние годы эта богадельня именовалась… Академия что ли? Аспирант даже вроде.
 Меня как–то сразу резанули слова Нестерова. Больно резанули. Сперва представился этот молодой человек в белом лабораторном халате с карандашом за ухом, колдующий над каким–то совершенным летательным аппаратом. А затем на смену этой картинке пришла другая: растерзанный труп, валяющийся в коричневой полуистлевшей траве. А над трупом пирующий лев. Он уже затянул часть тела себе в глотку и сейчас только и ждет, когда она раскиснет и размякнет. Тогда–то тварь и заглотит человека полностью.
 За последние четверть часа это было уже второе видение, в котором я пророчил Сергею страшную мучительную смерть. Может хватит?! Ведь некоторые утверждают, что наши мысли материальны. А я, все же не хочу для этого парня такой судьбы, даже не смотря на всю тяжесть его проступка. Пытаясь отделаться от засевшего в мозгу кошмара, я затряс головой, причем так резво, что все это заметили.
 - Ты чего? — поинтересовался Микола.
 - Пытаюсь переварить все сказанное вами, — сознался я.
 - И как, получается? — подал голос Ковалев.
 - Мало нас, — серьезно заметил я.
 - В каком смысле? — не понял майор.
 - Я говорю, людей мало на Земле осталось. И так легко их гробить это непозволительная роскошь.
 - Ах, вот ты о чем! — хищно осклабился Нестеров. — Только видишь ли, решение уже принято. Оставлять Блюмера в лагере мы не имеем права.
 - А что, если я его с собой заберу? — я внимательно обвел взглядом лица сидевших за столом людей. — Выкину где–нибудь под Троицком. Оттуда до Подольска километров двадцать. Должен дотопать.
 - Я же объявил, что он завтра уйдет, — засомневался Крайчек.
 - Посадите его на пару–тройку дней под арест, чтобы глаза не мозолил, — придумал я.
 - А как же воспитательный момент? — не унимался Нестеров. — Прилюдное изгнание преступника это отменный урок для всех остальных.
 - А ты, батенька, оказывается садист, — покачала головой Нина.
 - Скорее инквизитор, — парировал милиционер. — Всю ересь на костер, причем с искренней верой в правоту своего поступка.
 - Если уж так необходимо, посажу его в БТР связанного и с кляпом во рту, — то ли в шутку, то ли всерьез предложил я. — Пусть народ думает, что я Сергея на тот свет конвоирую. А вы по этому поводу храните гордое молчание.
 Некоторое время все действительно молчали, словно репетировали. Единственное, что позволили себе отцы–основатели, так это обмен быстрыми многозначительными взглядами.
 - Ну как, годится? — я решил подтолкнуть их к верному решению.
 - Я за, — первой согласилась Нина.
 - Мы тоже, — хором поддержали ее Горобец и Ковалев.
 - А я не уверен… — начал было майор, но его перебил Крайчек.
 - Ладно уж, сделаем как ты, Максим, предлагаешь. — После этих слов Томас обратился к Нестерову: — Майор, отведешь Блюмера в подвал и запрешь. Объяснишь, что его изгнание откладывается на три дня. И все, больше ничего не говори, пусть помучается, поломает голову что тут и к чему. Да, вот еще что… Автомат его спрячешь у себя. Смотри, чтобы не пропал.
 - Подчиняюсь воле большинства, — милиционер поднял руки. Сделал Нестеров это как–то уж очень резво, отчего мне подумалось, что финал этой истории все же устроил его, снял камень с души.
 Майор встал и ушел. Он изъявил желание поскорее справиться с порученным ему заданием. Сказал, что чем раньше упрячет преступника под замок, тем спокойнее всем будет. Блюмер, мол, сейчас в состоянии аффекта, черт его знает, что может вытворить. Не думаю, что Сергей действительно представлял угрозу. Скорее Нестеров почувствовал себя неуютно в нашей компании. Мы все тут такие белые и пушистые, а он один палач с руками по локти измазанными в кровь невинных жертв.
 После ухода милиционера мы еще долго сидели. Сперва вчетвером, потом к нам присоединился профессор Дягилев и архитектор Хлебников. Оба они были наслышаны о случившемся и оба поддержали наше решение дать Сергею шанс.
 Мало–помалу беседа отошла от недавнего происшествия, потом от событий последних лет, и мы хорошенько повспоминали былое житье–бытье, былой мир. Хлебников с Ниной даже попробовали в два голоса затянуть песню. «Черный ворон» у них хорошо получился. Натурально так, по–фронтовому. На столе лежало оружие, исполнитель был одет в старый офицерский китель, а исполнительница вся в бинтах и синяках. Так что ни дать, ни взять бойцы после жестокого боя. И происходит все это году так в сорок третьем, где–нибудь на Курской дуге.
 Надо сказать, что под протяжные звуки их голосов я и поплыл. Глаза стали закрываться, мысли путаться. Последнее, что я в этот день четко запомнил, были слова Крайчека: «А ну, мужики, покажите полковнику где он может прилечь».

Глава 3

 - Максим… Максим! — Кто–то тряс меня за плечо.
 - А? Что? — Я резко вскочил, с ходу хватаясь за автомат.
 - Да нормально все, успокойся, — Нина сидела рядом на корточках, а возле нее стояла зажженная керосиновая лампа. — Я тебя разбудить пришла, не то завтрак проспишь.
 - Спасибо, Ниночка, — я расслабился и протер рукой глаза. — Бр–р–р… Чушь всякая снилась. Как побитый сейчас. Правду говорят: после сорока всю ночь спал, а чувство такое, будто пил и гулял.
 Женщина улыбнулась:
 - Не думаю, что тебе удалось выспаться. Мы ведь вчера допоздна засиделись, а сейчас восемь утра. Так что дрых ты от силы часов шесть.
 - Да–да, — согласился я.
 К этому моменту я уже более или менее раздуплился и мог оглядеться по сторонам. Ночь я провел в общей комнате. Когда–то это была гостиная одной из квартир первого этажа четырнадцатиэтажки, той смой, что вместе со спортзалом и образовывала убежище. Нар здесь не было. По периметру комнаты лежало с десяток ватных и паралоновых матрасов. Ну а мне, должно быть как гостю, достался мягкий, пружинный. В комнате мы с Ниной сейчас были одни. Весь народ уже давно пробудился и ушел. Только я один что–то заспался. Видать Крайчек это сразу заметил и послал ко мне дневального, который и должен был прокричать «Рота подъем!».
 - Сейчас, Ниночка, я уже встаю. Свету бы добавить, а?
 - Дизель уже два часа как выключили, — Нина отрицательно покачала головой. — Так что теперь придется довольствоваться керосинкой.
 - Ладно, не голубых кровей.
 Я натянул свои армейские ботинки и стал их шнуровать. Пока занимался этим увлекательным делом, в голову пришла мысль: раз генератор заглушили, значит, в убежище больше нет нужды.
 - Тучи ушли?
 - Ушли, — кивнула Нина. — Еще ночью ушли. Ветер сменился. Томас говорит, что за Одинцово стоит держаться хотя бы только потому, что тут преобладают западные и северо–западные ветра. Именно поэтому весь этот яд с Проклятых земель сюда доходит не так уж и часто.
 - Это он правильно говорит, — я встал на ноги, накинул на плечи жилет, взял в руки вещмешок и автомат. — Я готов. Пошли, что ли?
 Несколько минут мы брели по лабиринту обшарпанных комнат и коридоров. В свете керосиновой лампы мелькали то затертые бумажные обои, то дверные арки и фактурная отделка евроремонтов, то окрашенные масляной краской стены подьездов.
 Чтобы превратить этаж в единое подземное общежитие, пришлось пробить множество новых дверей. Запомнить маршрут новичку казалось практически невозможным. Всякий раз, когда я попадал сюда, то ориентировался только лишь по нарисованным на стенах стрелкам. Но сейчас напрягаться не приходилось. Меня вел местный проводник.
 Приближение к кухне сразу почувствовалось. По ушам ударил грохот кастрюль, а в нос запах все той же ячневой каши.
 - Что у нас на завтрак? — поинтересовался я, хотя уже догадался каким будет ответ.
 - То же, что и на ужин, — рассмеялась Нина. — Только чай мятный.
 - Мятный это хорошо, — я обрадовался хоть какому–то разнообразию.
 - Давай котелок, я тебе наберу, — предложила женщина. — А ты пока сходи, умойся. Помнишь где?
 - Идет, — я протянул Нине крышку от котелка и свернул в правый коридор.
 Здесь уже сопровождать меня не требовалось. На стенах висело несколько коптящих масляных светильников. Ориентируясь по ним, как по бакенам, указывающим кораблям безопасный фарватер, я быстро добрался до общественного умывальника.
 В ванной комнате, в которую превратили целую трехкомнатную квартиру, я встретил майора Нестерова. Милиционер развел в кружке мыльную пену и готовился нанести ее на свою небритую физиономию.
 - Приветствую правоохранительные органы, — поздоровался я.
 - И вас туда же, — пошутил майор.
 - Какие новости?
 Я достал из вещмешка зубную щетку и абсолютно новый тюбик «Colgatа». Благо с этим добром проблем пока не возникало. Мыло и зубной пасты в магазинах припасли на сто лет вперед. Вот только мыться теперь было некому.
 - Если ты, полковник, о Блюмере, то с ним все нормально, — отозвался милиционер. — Сидит под замком.
 - А новости кроме Блюмера? — я зачерпнул в кружку воды. Три больших оцинкованных бака стояли в углу комнаты.
 - Я с утра разведчиков отправил на поиски того самого продсклада. — Нестеров облезлым помазком начал усердно мылить щеки и подбородок.
 - Сколько людей послал? — я замер, так и не засунув зубную щетку в рот.
 - Успокойся. Ошибочку мы учли. Ушло три группы по десять человек. Приказал не разбредаться. Всем держаться вместе.
 - Это хорошо.
 Я, наконец, приступил к чистке зубов. Вода была комнатной температуры, даже чуток теплее. Видать ее все–таки кипятили. Скважина скважиной, фильтры фильтрами, но рисковать Крайчек не хотел. Почувствовав свежесть во рту, я подумал, что неплохо бы освежить и все тело, а то почитай уже две недели не мылся. Это здесь у Томаса, хотя и примитивная, но все же душевая, а у других… Выдают полведра воды и занимайся гигиеной где хош, хоть под чистым небом. Однако на купание можно было рассчитывать только вечером. Светлое время суток я должен был потратить совсем на другое, на то, за что меня и величают оружейником, на то, за что мне платят кровом и едой.
 По–быстрому закончив утренний туалет, я отсалютовал Нестерову и бодрой походкой направился в столовую.
 На командирском столе одиноко стояла крышка моего котелка, а рядом горящая керосиновая лампа. Ни Нины, ни кого–либо другого в полутемном обеденном зале видно не было.
 - Максим Григорьевич, это вы что ли будете? — послышался окрик из освещенного раздаточного окна.
 - Допустим, — обернувшись на голос, я увидел молодую женщину в клетчатом платье с закатанными рукавами и мокром, отблескивающем свет керосинок, клеёнчатом переднике.
 - Нина Андреевна просила ее извинить. Дела у нее какие–то неотложные. Вот и убежала. Пайку вашу оставила и убежала. — Женщина покосилась на зажатую у меня в руке кружку: — Вам чаю налить? Еще горячий.
 - Если можно, — я кивнул, одновременно соглашаясь как на чай, так и выказывая понимание сложившейся ситуации.
 Поел я быстро и даже можно сказать с аппетитом. Инопланетная дичь уже не казалась столь отвратной и подозрительной. Свыкся с ее видом, что ли? Может и так. Мы, те, кто уцелели, стали не очень–то привередливые, меняемся и приспосабливаемся прямо на ходу. Скорее всего, именно в этом и заключается наш основной рецепт выживания. После завтрака сполоснул котелок, попрощался с приветливой поварихой и уверенно шагнул за порог убежища.
 Дневной свет заставил сощуриться. Показалось даже, что наконец проглянуло солнце. В надежде на чудо я поднял голову и поглядел вверх. Ага, размечтался! Это лишь контраст после полумрака подземного бункера. Небо, как и все последние годы, было затянуто густой пеленой низких серых облаков. Беспросветной пеленой. От того и холод такой вокруг. Сейчас между прочим середина лета, а температура в полдень подымается всего до пятнадцати градусов, и хоть ты тресни не желает переползать через эту черту. Не хочется называть эту ситуацию ядерной зимой, может поэтому мы и придумали неопределенно–обтекаемое «большая мряка». И когда она закончится одному богу известно. Мы все в глубине души надеемся, что это произойдет на нашем веку, ведь не ядерная же зима, мряка… хотя и большая.
 Прежде чем направиться к своей машине, я огляделся по сторонам. В лагере все выглядело обычно, буднично. С полсотни людей копошились в теплицах. Где–то позади убежища слышался приглушенный гомон множества голосов вперемешку со стуком лопат и молотков. Там заканчивали Южные ворота. Вон и дверца для них уже почти готова. Я поглядел налево в сторону небольшого одноэтажного домика, внутри которого расположились мастерские. Как раз рядом с ним и стоял старый войсковой «Урал». К задку грузовика уже начали приваривать второй заградительный щит. Чуть поодаль виднелась длинная оранжевая автоцистерна. Раньше ее тут не было. А… знаю! Должно быть, та самая, о которой упоминал Томас. Драгоценная солярка для дизеля.
 Вокруг кипел людской муравейник, частью которого я тут же себя почувствовал. И это было приятно. Это было воспоминанием о прошлом, том прошлом, в котором жил не бродячий волк по кличке Макс, а Максим Григорьевич Ветров, полковник могучей армии, гражданин великой страны. Неожиданно накатило желание быть нужным, полезным. Переполненный им я быстро двинулся к своему БТРу.
 - Мать моя родная! — восторженный возглас вырвался из груди, как только я подошел к своей «восьмидесятке». Машина не была такой чистой должно быть с тех самых пор, как ее борта регулярно полировали руки солдат, входивших в состав боевого экипажа «302–го». А было это… еще до ханхов.
 Твердо решив, что выдам семейству Орловых по поощрительному боекомплекту, я отпер дверь и принялся вытягивать наружу свое добро. Минут через десять я начал подъем на стену, таща на себе сумку с инструментами, чехол с двумя стволами для НСВ «Утес», ручной пулемет Калашникова и две коробки патронов к нему. Ко всему этому имуществу следовало добавить мой собственный автомат и четыре рожка патронов в кармашках нагрудника — вещи, с которыми я никогда не расстаюсь. Короче, тяжесть еще та… впору лошади, а не человеку.
 Когда выложенные из кирпича ступени уже практически остались позади, дежурившая на стене группа меня наконец заметила. Двое молодых парней кинулись помогать. Не выказав ни малейшего сопротивления, я вручил одному из них РПК, а другому коробки с патронами и стволы к крупнокалиберному пулемету.
 Из тех, кто сегодня нес вахту над воротами, я кое–кого знал. Пулеметчика звали Лёха, его второго номера Степаном Кузьмичом. Самое смешное, что Степана Кузьмича я запомнил совсем не по лицу, а по одежде, вернее по куртке. Спортивная такая, из плотной непромокаемой ткани довольно яркой раскраски — черно–красно–белая. Помнится, я как–то раз тактично намекнул ему о необходимости маскировки. Жить, мол, дольше будешь. На что Кузьмич хохотнул и ответил, что он как та ядовитая гадина, издалека видать. Попробуй только тронь, не поздоровится.
 Помимо пулеметного расчета память надежно хранила лица двух автоматчиков: здоровенного белобрысого парня в тертой кожаной куртке и солдата в ХБ и залатанном армейском бушлате, на погонах которого все еще оставались лычки младшего сержанта. Правда имен ни первого, ни второго я не помнил, а может никогда и не знал.
 - Здравия желаю, товарищ полковник, — сержант лихо отдал честь.
 Похоже, ему доставляло удовольствие выделяться своей армейской выправкой и удалью над всеми присутствующими здесь штатскими. Детство в жопе играет. Тяга к доблестному и героическому. И как это в нем не перегорело за столько–то лет?
 - Вольно, — махнул я сержанту. — Здорово мужики! — кивнул всем остальным.
 - Ну, наконец–то! Добрый доктор Айболит пожаловал, — поднялся мне навстречу Степан Кузьмич. — А то пациент уже заждался. — Второй номер пулеметчика мотнул головой в сторону крупнокалиберного «Утеса».
 - Скорее не Айболит, а врач–реаниматор, — хмыкнул я. — После вас только он и требуется.
 Тут я кивнул дум своим помощникам, показывая куда поставить РПК и боеприпасы к нему. Как только ручной пулемет занял место на краю стены, я тут же начал его заряжать. Пока буду копаться с «Утесом» мой безотказный Калашников станет главным защитником северных ворот.
 - Славно вы вчера, товарищ полковник, многолапых покосили, — с завистью в голосе обратился ко мне пулеметчик Лёха. — Вот что значит крупный калибр. На куски этих сук так и рвало. Загляденье одно!
 Лёха поглядел вниз со стены. Он словно и впрямь желал полюбоваться на валявшиеся там груды трупов. Я прекрасно понимал, что скорее всего там уже ничего нет, но все же не удержался и покосился туда же. Пусто. Я так и знал, что будет пусто. Только земля перепахана, как будто ее здоровенным кнутом вдоль и поперек исстегали.
 Пулеметчик заметил мой взгляд и поспешил сообщить:
 - Что тут ночью творилось… Жутко даже представить. Ребята, которые в ночную стояли, говорят земля гудела, а воздух дрожал словно во тьме железнодорожные составы носились. Они со страху все фонари зажгли, и резервные, и сигнальные, только бы не подпустить.
 - Призраки? — я спросил, а сам указал Лёхе на РПК, давай, мол, занимай позицию.
 - Вначале местное зверье пировало, а ближе к полночи… — Лёха взял артистическую паузу. — А в полночь, значит, они и заявились. Все выжрали, даже костей не оставили.
 - Что–нибудь новое заметили? — достав из сумки с инструментами кусок брезента, я развернул его и стал расстилать рядом с «Утесом».
 Я готовился к разборке пулемета, но мысли мои действительно были заняты самыми таинственными и смертельно опасными существами на современной земле, теми, кого мы окрестили призраками. Они появлялись только среди ночи и к свету не приближались. Полагаю, именно благодаря этому мы и продолжаем все еще оставаться в живых, поскольку от призраков другого спасения нет, только свет. Я слыхал истории о том, как довольно большие и хорошо вооруженные отряды, которых ночь застигла посреди пустоши, и которые не нашли ничего подходящего, чтобы развести большие костры… Эти отряды бесследно исчезли, словно испарились вместе со снаряжением и оружием. Само собой, что о призраках почти ничего не знали. Видевшие их унесли эту тайну с собой на тот свет. Так что вопрос, заданный мной дозорным, был скорее традиционным. И, честно говоря, я ждал на него не менее традиционный ответ.
 - Один парень, дежуривший этой ночью… — неуверенно протянул молодой черноволосый автоматчик, который помогал мне нести пулемет. — Он говорил… ему показалось…
 - Да что ты, Карен, сопли жуешь! — прикрикнул на него Лёха. — Говори уже, раз начал!
 - Игорь Дмитриев рассказывал, что видел какие–то тряпки, — смущаясь, произнес парень по имени Карен.
 - Какие еще нахрен тряпки? — в один голос переспросили я и Степан Кузьмич.
 - В темноте на уровне стены вдруг мелькнули развивающиеся полоски черной ткани, легкие и тонкие такие… как марля. А потом исчезли. — Карен пожал плечами. — Это так Игорь говорит.
 - Это у него стекла в противогазе со страху запотели. Вот и мерещится всякая чушь. Ткань он видел! А мумию, на которую эта марлевка была намотана, твой Дмитриев случаем не приметил? — зашипел Лёха.
 - Зря ты так, — осадил пулеметчика я. — Может эта погань только похожа на ткань, а на самом деле что–то совсем другое.
 - Что другое? — пожал плечами пулеметчик.
 - А бес его знает что. Пока не подстрелим или не поймаем, разобраться будет сложновато.
 - Я, честно говоря, не рискнул бы в эту штуковину стрелять, — признался молчавший до этого здоровяк в кожанке. — Когда мы на свету, она нас не трогает, но черт его знает что будет, если эта тварь рассвирепеет.
 Парню никто не ответил, даже никто не стал подтрунивать над его трусостью. Это, наверное, потому, что каждый в глубине души с ним согласился.
 - Ладно, хорош о призраках, — прервал повисшую вдруг тишину я. — Давайте, рассказывайте, как себя вел мой подопечный? — при этих словах я любовно похлопал НСВ «Утес» по ствольной коробке.
 - Гильза в последнее время стала застревать, — пожаловался Лёха. — Приходиться ее оттуда вручную выколупывать. А когда драка идет, это, прямо скажем, очень и очень напрягает.
 - Посмотрим, посмотрим…
 Я сразу сообразил, что придется менять зацепы затвора и тут же начал выкладывать на брезент инструменты и запчасти из ЗИПа. «Утес» — машина серьезная и непростая, ее только специалист наладить может.
 - Повезло нам, Грирорич, что ты в живых остался, — словно прочел мои мысли Степан Кузьмич. — Ума не приложу, как бы мы со всеми этими железяками сами управлялись!
 - Всем нам повезло, — буркнул я, — особенно вон ему. — Я кивнул в сторону младшего сержанта мотострелка. — Из таманцев, пожалуй, он только один и уцелел. Других, по крайней мере, я не встречал.
 - Васёк, а, Васёк, расскажи еще раз, как там все было? — попросил Карен у младшего сержанта. — А то я твою историю лишь обрывками слыхал.
 - Давай, расскажи, — присоединились к черноволосому юноше сразу несколько человек. — Делать то все равно нехрен.
 - Никаких баек! За обстановкой лучше следите! — я вроде как и не мог им приказывать, однако все же не удержался. Ишь, рассобачились!
 - Мы с вами, товарищ полковник, вчера почти всю стаю кентавров, ту, что промышляла в нашем районе, перемолотили. Теперь несколько дней можно жить спокойно.
 - Во–первых, нам о спокойствии следует позабыть. Времена сейчас не те, чтобы успокаиваться и терять бдительность, хотя бы даже на день, на час, на минуту. — Я грозно повысил голос. — А во–вторых, разведчики утром ушли? Ушли. А им в любой момент помощь может понадобиться. Сигналить могут. Так что следить надо в оба.
 - Григорич прав, — посерьезнел Лёха. — А ну, все разошлись по своим местам! И не спать там!
 Если я являлся для охранников кем–то вроде свадебного генерала, то пулеметчик Алексей был генералом реальным, взаправдашним. Именно он командовал на этом участке периметра. Поэтому, услышав его приказ, люди лениво потянулись на свои огневые точки. Рядом со мной остались лишь расчет пулемета да младший сержант, позиция которого располагалась в трех шагах от «Утеса».
 - Да… дисциплинка еще та! — протянул мотострелок. — А помните, товарищ полковник, как у нас раньше в армии было?
 - Завязывай ты уже про свою армию талдычить! — Лёха раздраженно отмахнулся. — Вы вон с полковником дивизиями, корпусами, армиями на ханхов перли… танки, самолеты, ракеты… А толку то? Ноль целых шиш десятых. Все там и полегли, не причинив врагу ровным счетом никакого урона. А почему? Потому, что делали все тупо прямолинейно, как в академиях учили, как будто перед вами был не инопланетный противник, а какой–нибудь диктатор из банановой республики со своей тупой наемной армией. — Тут пулеметчик покачал головой. — Нет, не так все надо было делать.
 - И как же? — поинтересовался я, поигрывая в руке молотком. Я как раз закончил неполную разборку пулемета и теперь готовился отделить крышку приемника патронов.
 - По–тихому. Нападать не на корабли, а на цели поменьше. К примеру, летающие транспортники или машины, которыми ханхи наши полезные ископаемые из земли вытягивали.
 - Между прочим, они эти свои машины тоже охраняли, — заметил я.
 - Охраняли, — согласился Лёха. — Но эта охрана по сравнению с охраной звездолетов… Тфу! Мелочь!
 - Мелочь говоришь… — хмыкнул я, одновременно с этим выбивая выколоткой ось отражателя.
 - Ну, может и не мелочь, — пошел на попятную пулеметчик, — но задача вполне выполнимая. Если уж с ней справились ополченцы, то для регулярной армии…
 - Стоп! — притормозил я Лёху. — Где это ты слышал об ополчении, да еще которое ханхам по шарам накостыляло?
 - Это он историй Одноглазого наслушался, — быстро сориентировался Степан Кузьмич.
 - Одноглазого? Кто такой одноглазый?
 - Да приблудился тут один товарищ. Мы думаем он того… слегка не в себе. Говорит, что с Белоруссии пришел. Откуда–то из–под Могилева.
 - С проклятых земель значит?!
 К человеку, заявившему такое, у меня как–то сразу складывалось определенное отношение. И характеристика «слегка не в себе» это еще мягко сказано. Поэтому дальше я, конечно, слушал, но уже не так внимательно. Следовало заниматься делом.
 - А я ему верю, — подписался за Одноглазого пулеметчик. — Такое просто так не придумаешь, такое видеть надо.
 - И чего этакого рассказывал ваш гость? — я закончил со ствольной коробкой и взялся за разборку затвора.
 - В Белоруссии, где–то почти у самой границы с Россией крупное месторождение фосфоритов имелось. Ханхи в самую первую очередь на него накинулись. Олесь рассказывал, в карьеры ежей металлических забросили. На морских очень похожи, только размером со стадион. Вот они там, значит, крутились, скребли своими иглами, а добытую породу в себя засасывали. Самое жуткое, что машины эти все подчистую крушили и камень, и здания, и технику, и людей. Местные сразу смекнули, что любви и согласия у нас с инопланетянами не получится. — Тут Лёха, подчеркивая значимость произносимых им слов, потряс указательным пальцем. — Заметь, Григорич, смекнул еще до того, как это до правительства дошло.
 Я согласно кивнул, и Лёха с удовлетворением продолжил:
 - Так вот, нагрузили они полный грузовик взрывчатки, благо у добытчиков ее имелось в достатке, дистанционный взрыватель приладили и спустили автомобильчик прямо под один из ежиков. Рвануло знатно. У этой инопланетной крутелки чуть ли не четверть всех шипов отвалилось и дыру в корпусе пробило. Окрыленные успехом, наши уже начали второй грузовичок готовить, как вдруг стервятники налетели, машины их, значит, боевые. И давай они весь этот район песочить. Тысячи людей положили.
 - Чего и следовало ожидать, — подвел итог я. — Все без толку.
 - И ничего не без толку. Белорусские ребята и на них управу нашли. Целых две машины все ж таки завалили. А остальные после этого поскромнее вести себя стали. Только разработки и охраняли, в леса не совались.
 - Бялорусские партязаны! — хохотнул Степан Кузьмич. — Крутые пацаны.
 - А из чего ханхов то завалили? — меня в этой маловероятной истории больше всего заинтересовала техническая сторона вопроса.
 - Не знаю я. Что–то там один инженер придумал. Поля какие–то. Это все шибко сложно для меня. Я ведь не доктор наук. Я раньше в Москве ди–джеем в ночном клубе работал, музыку крутил.
 - А твой этот… как его… Олесь, он знает?
 - Должно быть, кое–что знает, — пулеметчик замялся. — Но он вообще–то лесник.
 - Короче, научными познаниями тоже не отягощен, — сделал вывод Степан Кузьмич.
 - Фуфло это все, — подал голос так долго молчавший младший сержант. — Вы бы видели как нас сожгли. За несколько минут… всех… всю бригаду. Я–то выжил только потому, что меня…
 - Танком перевернувшимся накрыло, — перебил таманца Лёха. — Знаем, сто раз слышали.
 Я завершил разборку пулемета и приступил к его чистке и смазке. Не забыл также заменить в затворе сносившийся верхний зацеп. Делал я все это чисто автоматически. Руки работали сами собой, как будто даже без участия головы. Во–первых, это потому что занятие было знакомое. Я по нескольку раз в неделю обслуживаю крупнокалиберные пулеметы во всех поселениях, через которые лежит мой маршрут. Ну и во–вторых… во–вторых, потому что меня заинтересовала эта история. Пока еще не знаю чем. Было в ней что–то такое… что–то, я бы сказал, обнадеживающее, греющее душу, тешащее уязвленное самолюбие. Может это от того, что наконец я узнал о чуде, настоящем чуде для нас, солдат отгремевшей войны. Кто–то из людей таки надрал задницу ханхам. Ладно, пусть не надрал, пусть только залепил отчаянную, смелую и совсем не смертельную оплеуху. Но все равно это была крошечная победа, которую мы все так долго ждали. Это, конечно, если рассказчик не умалишенный, не отъявленный лжец… или просто фантазер.
 - Эх, поглядеть бы на него, послушать, расспросить.
 Я сам не заметил, как произнес эти слова вслух. И сказаны они были явно невпопад той перепалке, что шла между сомневающимся младшим сержантом и пулеметчиком Лёхой
 - На кого поглядеть? — уставились на меня два обескураженные спорщика, которые не смогли быстро сориентироваться о чем это я.
 - Да на вашего Одноглазого или как там его, Олеся что ли.
 - Ну, так в чем проблема, товарищ полковник? Поглядите, расспросите, — пожал плечами Лёха.
 - Наверняка дрыхнет сейчас твой лесник. После ночного дежурства отдыхает. — Вмешался в разговор второй номер пулеметчика. — А после обеда как всегда в теплицы поскачет. Природолюб он и в Африке природолюб.
 - Я слыхал Олесь вечером снова на дежурство заступает. Здесь, по–соседству, на стене номер один, — проинформировал Алексей. — Подменяет там кого–то. Вот, товарищ полковник, во время дежурства вам и будет самое время с ним потолковать.
 - Во время дежурства следует службу тащить, а не разговоры разговаривать, тем более ночью, — пробурчал я, хотя сам для себя уже решил, что обязательно пойду вечером на стену.
 Все участники нашей увлекательной беседы приняли мое замечание на свой счет. Балабол Лёха засопел и, вцепившись в рукоять РПК, стал сквозь прорезь прицела выискивать неведомых противников, притаившихся в руинах напротив. Не знаю уж, куда он там глядел, но сигнал об опасности первым подал мотострелок.
 - Внимание, движение! — громко прокричал младший сержант. И тут же поспешил успокаивающе добавить: — Отставить тревогу. Свои.
 - Следить за окрестностями! — Лёха вспомнил, что он здесь командир. — Их могут преследовать.
 Молодец, сообразил, — я мысленно похвалил пулеметчика и, оторвавшись от работы, глянул вниз.
 То, что это одна из ушедших поутру поисковых групп, стало ясно с первого взгляда. Только что–то уж очень они быстро. Сейчас ведь только… Я глянул на свои старые потертые командирские часы. Да, точно, без четверти одиннадцать. Так что вариантов всего два: либо выполнили задание, либо стряслось что–то неожиданное. Подумав о нехорошем, я чисто автоматически пересчитал возвращающихся людей: один, два, три… девять, десять. Слава богу, кажись все.
 Тем временем разведчики приближались. Шли они быстро, не переговариваясь и не оглядываясь назад. У каждого за плечами висел либо туго набитый рюкзак, либо вещмешок.
 - Похоже, что–то разыскали, — предположил младший сержант. — Уходили они налегке.
 - Сейчас узнаем, — Лёха махнул своим людям. — Опускайте лестницу!
 Для охотников и разведчиков ворота никогда не открывали. Хлопотно, да и к тому же лишний риск. Поэтому уходили группы через стену, спускаясь и поднимаясь по длинной деревянной лестнице. Ее то сейчас как раз и опускали вниз. Как только лестница коснулась земли, двое из охранников вооружились деревянными рогатинами и стали приподнимать витки колючей проволоки, самопальную спираль Бруно, навитую по краю стены.
 Все с нетерпением ждали появления разведчиков. Какие новости те принесли? Чем обрадуют или не дай бог огорчат? Всеобщая нервозность зацепила и меня. Я положил на брезент только что прочищенный газовый регулятор и, поднявшись на ноги, глянул вниз. Разведчики заняли там круговую оборону и по одному карабкались вверх. Молодцы, здорово их Нестеров вымуштровал. За руинами и домами напротив надо непременно следить. Пусть даже ты только что пришел оттуда и по пути ровным счетом никого не встретил. Только я об этом подумал, как что–то мелькнуло в окне первого этажа стоящего напротив здания. Я замер и пригляделся. Движение не повторилось. Все оставалось тихо и недвижимо. Показалось что ли? Ведь я же не глядел туда. Просто что–то дернулось на самом краю поля зрения. Мало ли что это могло быть. Соринка в глаз попала.
 Я решил никому не говорить о своем видении, но и позабыть о нем тоже не мог. Пока все разведчики не поднимутся на стену, я буду глядеть туда и буду начеку. Я добросовестно выполнил данное себе обещание. Расслабиться смог лишь тогда, когда последний боец разведгруппы поднялся на стену, а вслед за ним туда же вползла длинная пожарная лестница.
 Последним, как и полагается, поднялся командир, который до конца прикрывал отход своих людей. Подойдя к нам, он рукавом вытер вспотевший лоб, пригладил свои встопорщенные усы и с облегчением прогудел:
 - Фух, запарился. Почти час через руины перли, и все бегом.
 - Чего бежали то? — Поинтересовался Степан Кузьмич. — Нашли что искали?
 - Нашли, — мужик похлопал по ранцу стоящего рядом юноши из его группы. — Большой продмаг. Похоронило его под обрушившейся стеной. Это же надо, сколько раз ходили рядом и не думали, что он там!
 - А как сейчас отыскали? — поинтересовался Лёха.
 - То ли грунт просел, то ли еще чего произошло… короче, кусок вывески из–под кирпичей выглянул. Только слепой не заметит.
 - Продуктов много? — Кузьмич решил выяснить главное.
 - Не особо, — скривился разведчик. — В основном только сыпучка и осталась: крупа, макароны, мука. А все, что в банках, пачках и бутылках кто–то уже основательно подмел. Должно быть, еще тогда… когда паника началась. Мы сейчас с собой только остатки принесли: чай, соль, приправы там разные…
 - Сыпучка тоже кое–что, — мечтательно протянул Лёха. — Особенно макароны.
 - Хорош о жратве, — потребовал младший сержант. — До обеда еще три часа.
 - Надо пошевеливаться, — заторопился командир разведчиков. — Пойду, доложу Крайчеку. До темноты желательно все перетащить. Нельзя оставлять. Там теперь нашим духом штыряет. Ночью могут слизняки наползти. А это еще те гады… все выжрут.
 - А сейчас, что ж, вы так все и бросили? — возмутился пулеметчик.
 - Как можно бросить! — обиделся разведчик. — Там наша вторая группа осталась. Никого близко не подпустят. Ну, а ночью, сами понимаете, никто там дежурить не останется. Жить пока никому не надоело.
 Мужик поправил свой вещмешок, повесил на шею автомат и со словами «Мы пошли» двинулся к ступенькам каменной лестницы.
 - Стой! — окрикнул его я. — Передай Крайчеку, что с перевозкой я подсоблю. Пусть готовит прицеп.
 - Вот это дело, полковник! — обрадовался командир разведгруппы. — Теперь не надо будет это все на горбу переть. Мешки–то не маленькие, а расстояние километра три, да еще и завалы обходить.
 - Через час я тут все закончу, и можно будет двигать, — я уже хотел снова взяться за пулемет, но вдруг очень захотелось узнать: — А что за группа осталась на охране? В ней Орловых случайно нет? Может знаешь, брат и сестра?
 - Там они, — кивнул усач.
 Значит там… От слов разведчика у меня на душе появился какой–то мерзкий осадок, какое–то нехорошее предчувствие. Именно поэтому я тут же крикнул в спину уходящему разведчику:
 - Планы поменялись. Выезжаем через сорок минут.

Глава 4

 Я старался вести машину как можно плавней. Двухосный прицеп, на котором подмосковные автогонщики когда–то тягали свои спортивные легковушки, был слишком легок для БТРа. Решив как следует газнуть, я легко мог его перевернуть к чертовой бабушке. Говорил же Крайчеку, что неплохо бы обзавестись чем–то более солидным, но видать до него так и не дошло. А впрочем, я его понимаю. Это лишь третий раз за всю историю существования лагеря, когда в качестве тягловой силы в повозку впряжен мой бронированный конь. Чаще всего поселенцы таскают прицеп на своем горбу, как бурлаки на Волге. Так что прицеп от грузовика, да еще с грузом, вызовет у людей серьезные трудности. Как говорится, овчинка выделки не стоит.
 И все же эта плавная езда меня нервировала и раздражала. Почему? Сам не знаю. Отчего–то втемяшилось в голову, что мы не успеваем, что охраняющей продмаг группе, а стало быть Пашке и Лизе, угрожает опасность. Пытаясь разобраться в причине этого, в общем–то не свойственного для меня психоза, я стал вспоминать рассказ усача — командира возвратившейся разведгруппы. Ведь только из него я мог почерпнуть насторожившую меня информацию.
 Итак, что же все–таки такого… подозрительного поведал разведчик? Нашли магазин. Нашли потому, что из–под завала вдруг выглянула вывеска. Подозрительно сие или нет? Трудно сказать не осмотрев место. Однако, учитывая мой опыт выживания, отмечу: любые непонятные изменения уже по своей сути являются подозрительными.
 Пойдем дальше. Группе из десяти человек удалось в течение получаса раскопать завал. Это значит, что продмаг завалило так себе, не очень основательно. Ни фига себе не очень, если раньше даже вывески видно не было! Вообще–то это сперва не было видно, а потом она прорисовалась. Это что ж значит? А значит это, что груда битых кирпичей вдруг стала меньше. Насколько меньше? Осыпалось десятка два силикатных брусков или куда–то испарилось пару тонн их грязно–белых пыльных собратьев? Опять же вопрос.
 Ладно, обнаружили, раскопали, вошли. Что затем? Практически все, что было в герметичных упаковках исчезло. Десять чуть ли не ученических рюкзачков, которые насобирали и притащили с собой разведчики, не в счет. Десять рюкзачков это так… капля в море, сотая часть от всего того, что должно было храниться в большом продовольственном магазине. А куда же тогда подевался весть остальной ассортимент? Растащили, как и предположили разведчики? Хорошо, пусть растащили выпивку, консервы, печенье там всякое. А куда подевались фасованные крупы, макароны, сахар? Скажете, они тоже отправились вслед за водкой и кильками? Не логично. Зная наш народ, ни за что не поверю, что в преддверии приближающегося голода он скромно и застенчиво хапнул пару пакетиков фасованного вермишеля и оставил лежать рядом целый мешок. Единственный вариант, что грабители боялись заражения, оттого и брали только лишь продукты в стекле, пластике или металле. Но тогда получается, что экспроприация проходила уже после того, как появились проклятые земли, после того, как с них начали дуть ядовитые ветры и наползать кислотные тучи. А это ведь не так, совершенно не так. Здание, в котором располагался универсам — одно из тех, что приговорил гравилуч. Вместе с десятками других сооружений оно образует здоровенный метров сто в ширину каньон, пропоровший город с юга на северо–восток. И было это в самом начале войны, когда ханхи шастали тут на своих гравимодулях.
 Вот, значит, какой цирк–зоопарк получается. Еще одно неизвестное, еще один икс. Это все может и мелочи. Вопросы, которыми большинство даже не подумает забивать голову. Да только ведь, наверное, именно поэтому это самое большинство, основательно разжеванное и переваренное, сейчас покоится в сырой земле, а я пока еще топчу ее своими сапогами.
 - Слушай, Григорич, а что бы ты выбрал бутылку водки или, к примеру, мешок риса? — сидевший рядом Нестеров перебил мои мысли.
 Опаньки! — воскликнул я про себя. Видать не только у меня имеются подозрения касательно этого таинственного склада. Метнув на милиционера быстрый испытывающий взгляд, я ответил вопросом на вопрос:
 - А у вас тут в Одинцово кирпичи случаем не круглые?
 - Не понял, — прищурился майор.
 - Осыпаются, блин. В других городах завалы годами стоят, ничего с ними не делается, а у вас рассыпаются как домики из песка.
 - Да уж, — до Нестерова дошел смысл моего вопроса. — Надо будет там в округе все хорошенько осмотреть.
 - Думаешь, магазин кто–то до нас раскопал?
 - Не исключено.
 - Кто?
 - Тот, кто знал о его существовании. Кто–то из местных.
 - Не может быть, чтобы в городе оставались люди, а вы о них, как говорится, ни слухом, ни духом, — я отрицательно покачал головой. — Да и как они могли выжить, в одиночку то?
 - Ты знаешь, Григорич, я уже давно перестал чему–либо удивляться, — философски заметил милиционер. — Так что когда будем осматривать место, надо и этот вариант иметь в виду.
 Я согласился с майором. Чего сейчас попусту думать да гадать. Подождем чуток, потерпим, а там и разберемся, если сможем, конечно.
 Ждать осталось недолго. Справа стали проступать руины многоэтажек. Они все ближе и ближе подбирались к улице, по которой мы ехали. Когда пробитый гравилучом каньон пересечется с асфальтовой лентой дороги, это и будет означать что мы приехали. По приблизительным прикидкам произойдет это метров так через пятьсот.
 В этот момент внимание мое привлек яркий блеск, маленькая серебристо–белая звездочка. Что–то валялось на обочине дороги. Какая–то упаковка. Казалось бы, эка невидаль! Мало ли всякого мусора раскидано в округе. Однако было в этой штуковине что–то необычное. Что? Да ее блеск! Она была новая, абсолютно новая, не покрытая грязью, цементной пылью, не потускневшая от кислотных дождей.
 Я притормозил и поделился своими наблюдениями с многоопытным милиционером. Нестеров высунулся из люка и несколько секунд разглядывал лежащий на растрескавшемся асфальте предмет. Затем он требовательно побарабанил кулаком по башне БТРа и прокричал:
 - Эй, молодежь, а ну, вылезай наружу!
 Я развернулся к третьему члену нашего экипажа, тому самому младшему сержанту, с которым давеча трепался на стене, и продублировал приказ майора:
 - Давай, сынок, сгоняй за одной вещицей.
 - Слушаюсь, товарищ полковник, — мотострелок покинул башню и ринулся к десантному люку, даже не поинтересовавшись, что именно ему предстоит принести.
 - Стой! — я окриком остановил таманца. — На вот, возьми перчатки.
 - Для чего? — не понял тот.
 - Возьми, — настоял я и протянул ему те самые резиновые перчатки, в которых Пашка драил колеса. — Целее будешь.
 Младший сержант пожал плечами, схватил протянутое мной средство защиты и юркнул в люк.
 Прислушиваясь к тому, как майор инструктирует нашего юного друга, я взял свой автомат, к которому специально для этого выезда приладил подствольный гранатомет. Затем высунулся из водительского люка и занял позицию рядом с Нестеровым, готовый в случае необходимости подписаться за младшого.
 - Как в старые добрые времена, — с вожделением улыбнулся милиционер. — Копаемся в мусоре и собираем вещдоки.
 - Ностальгия заела?
 - Можно сказать и так.
 Пока мы болтали, сержант добросовестно выполнил свое боевое задание. Объект был доставлен прямо пред наши пытливые очи.
 - Шоколад, — доложил запыхавшийся таманец. — Плитка даже еще не засохла, поломана только слегка, и этикетку содрали. А так… на вид вполне даже пригодна к употреблению. — Тут парнишка проглотил слюну. — Сто лет уже не ел шоколад.
 - А ну, дай сюда! — на миг мне показалось, что парень и впрямь вот–вот запихнет неведомо откуда взявшееся лакомство себе в рот. Вон как у него глазенки загорелись.
 - Да пожалуйста.
 Таманец с обиженным видом протянул мне завернутую в серебристую фольгу плитку. И только он это сделал, как висевший у меня на кармане счетчик Гейгера ожил и засигналил тревожным красным огоньком. Мы с Нестеровым переглянулись и практически одновременно заорали:
 - Выкинь эту дрянь и пулей внутрь! — вопил я.
 - Ходу, полковник! Скорее ходу! — надрывался майор.
 Я рванул с места бронетранспортер еще до того, как младший сержант захлопнул над собой люк. От толчка крышка хорошенько треснула его по башке, и парень грохнулся вниз. Потирая ушибленный затылок, младшой ошарашено простонал:
 - Товарищ полковник, да что такого стряслось?
 - В башню! — вместо меня проревел Нестеров. — Живо лезь в башню! Наблюдать и быть готовым открыть огонь. Кентавры где–то рядом.
 - Ну, ни хрена себе! — выдохнул таманец и как пантера прыгнул на сидение башенного стрелка.
 Диалог моих товарищей я слышал, но не воспринимал. У меня была своя работа — как можно быстрее домчаться до злополучного магазина. Там ловушка. Кентавры устроили там ловушку, и наши разведчики должно быть уже угодили в нее. Им сейчас тяжело, жутко и страшно или того хуже — они уже все мертвы.
 Выжимая из двигателя все его двести шестьдесят раззадоренных конских силы, я мчался по пустынной улице. Мы уже близко, совсем близко. Магазин должен быть где–то здесь, в этом или, в крайнем случае, в следующем квартале. Я вглядывался в руины зданий, но не видел ничего подозрительного. Вокруг по–прежнему все оставалось тихо и пустынно, ни своих, ни чужих. Мое сердце, кажется, остановилось, пальцы, сжимавшие баранку, заледенели. Неужто опоздали? Кентавры сделали свое кровавое дело и ушли, унося с собой свежее сладкое мясо, мясо людей, мясо несмышленыша Пашки и его замечательной, милой, можно даже сказать красивой, очень красивой сестры. Как ни странно, но именно сейчас я впервые подумал о Лизе как о женщине. И от этого мне стало еще больнее. Возможно в эту самую минуту ее нежное, рожденное для ласки и любви тело, рвут на куски зловонные радиоактивные пасти инопланетных монстров.
 В бессильной злобе я зарычал:
 - Майор, где этот чертов магазин?! — неизвестность доводила меня до бешенства.
 - Он должен быть где–то…
 Милиционер не договорил, а я не дослушал. Мы вместе увидели это. От руин одного из домов отделилась хрупкая изящная фигурка и двинулась нам навстречу. Ангел был одет в синюю «аляску», а в руке держал грозную армейскую СВД.
 - Лиза, — облегченно выдохнул я.
 - Она, — согласился Нестеров. — Идет спокойно. Значит, ничего особенного у них тут не произошло. Это мы с тобой, Григорич, того… сами себя чуть ли не до смерти настращали.
 - Посмотрим, — буркнул я, остановил машину и тут же распахнул люк у себя над головой.
 - Максим Григорьевич! — радостно замахала мне рукой девушка.
 - Как тут у вас?
 - Все нормально. Склад нашли в подвале продуктового магазина.
 - А где Павел? Где все остальные?
 - Пашка и еще двое наших наверху, на огневой.
 Лиза ткнула пальцем в ту часть дома, которая устояла во время удара гравитационной дубины. Я проследил за ее жестом и в окне второго этажа действительно обнаружил лица трех человек. Пашкина белобрысая макушка торчала крайней справа. Заметив, что я на него смотрю, мальчуган отложил в сторону автомат и замахал мне двумя руками. Я ответил на приветствие, а затем вновь поглядел в большие карие глаза его сестры.
 - Как обстановка? Ничего подозрительного не заметили?
 - Все тихо. Очень тихо. Ни одного зверя за все утро. Даже странно как–то, — девушка пожала плечами.
 - А где остальные? — я уже достаточно успокоился и даже прикидывал не вылезти ли из БТРа.
 - Внутри. Время то обеденное, вот мы и решили немного макарон сварить. — Лиза виновато опустила глаза. — Есть то хочется. А у нас с собой только вода да сухари. — Тут разведчица спохватилась. — Максим Григорьевич, только я вас очень прошу, никому не говорите… Ну, о том, что мы макароны отсыпали. Мы то и предположить не могли, что вы так быстро приедете. Думали до вечера придется куковать. А потом еще и мешки на себе тяни. Сил вообще не будет. Только наше начальство этого не понимает, особенно этот мент… гад ползучий.
 Вот тут я не выдержал и зашелся диким смехом. Хохотал я до тех пор, пока рядом не открылся второй люк, из которого показалась голова того самого ползучего гада. Губы у Нестерова были сжаты, брови сурово сдвинуты, однако лицо раскраснелось, и в уголках глаз поблескивали крохотные слезинки. Я сразу усек, что бесхитростные откровения девушки повеселили не меня одного. Только в отличие от меня майору это пришлось старательно скрывать.
 При виде Нестерова глаза Лизы округлились, она сделала шаг назад и едва слышно прошептала:
 - Ой, мамочки!
 - Так кто это тут втихаря жрет общественные макароны? — проревел майор.
 - Мы же не знали… — начала было насмерть перепуганная девушка.
 - Они, видите ли, не знали! — с наигранной суровостью передразнил ее милиционер. — Мы вам одни лишь сухари почему выдаем?
 - Чтобы следов не оставляли, — как школьница, отвечающая заученный, но до конца так и не понятый урок, пролепетала Лиза. — Сухари почти не пахнут и руки не мажут.
 - Гляди, полковник, ведь все знают, туды твою мать! Только выполнять ни черта не хотят, — Нестеров выбрался из люка, прошелся по броне и с неожиданной для его возраста легкостью спрыгнул на землю. — Ну, что, гражданка Орлова, как говорится, пройдемте. Показывайте место преступления и своих подельников.
 Когда Нестеров с Лизой сделали несколько шагов в сторону руин, я прокричал им вслед:
 - Я развернусь, подгоню прицеп как можно ближе.
 - Лады, — приветствуя мою инициативу, майор показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем.
 Пока я разворачивался да парковался прошло минут пять–семь. Прицеп достойно выдержал все измывательства, которые я над ним учинил в конце этой поездочки. Так что сейчас быстренько погрузимся и домой. Интересно, сколько там провизии? Понадобится ли вторая ходка? С точки зрения моего ленивого эгоистичного эго, то лучше бы одна. Хотя, если подумать об измученном и голодном обществе, то, естественно, лучше две или даже три. Нет, на три ходки продуктов здесь точно не будет. Это же обычный магазин, а не какой–нибудь оптовый склад. Тут мне пришло в голову, что сужу я о том, чего не видел, да и Нестеров со своей банд–группировкой что–то задерживается. Поторопить их что ли?
 - Эй, младшой, — окликнул я мотострелка. — Остаешься тут за главного. Следи в оба. Если что… патронов не жалей. В доме слева на втором этаже наша огневая точка. Там три человека. Ребята поддержат тебя огнем.
 - Слушаюсь, товарищ полковник, — промямлил таманец.
 Ответ правильный, только вот энтузиазма в голосе ни на грамм. Ну да ничего, я ведь быстро. Рассудив таким образом, я взялся за автомат, а затем взглядом поискал вещмешок. В магазине наверняка будет темновато, так что фонарь может оказаться совсем не лишним. Когда зеленый солдатский рюкзак попал в поле моего зрения, в голову пришла еще одна, уже более продвинутая мысль. А захвачу–ка я его весь. Говорят, внутри макароны варят, а у меня в вещмешке как раз котелок… Лежит себе без дела, пылится. Кстати, там же простаивает и НЗ — банка так горячо любимых нашим народом килек в томате. Можно будет бухнуть в кастрюлю с макаронами да как следует перемешать. Конечно, особого навару от этого не дождешься, но привкус былой гастрономической роскоши все же появится. Подумано — решено — сделано. Экипированный как для пешего турпохода я выбрался из бронетранспортера.
 Отпечатки ботинок и сапог четко выделялись на пыльном асфальте. Они подходили к краю кирпичной горы, а затем кое–где угадывались на ее, слава богу, довольно пологом склоне.
 Кирпичи осыпались из под ног, вещмешок вносил свои далеко не лучшие коррективы в расположение моего центра тяжести. В общем, ничего приятного. Пока добирался до вершины, то умудрился даже два раза споткнуться и непременно расквасил бы нос, не подстрахуй я себя вытянутыми вперед руками. Короче, рожденный ездить, ходить не сможет.
 Когда я наконец одолел подъем, то убедился, что это лишь половина пути. Теперь меня ожидал спуск в небольшой котлован, который крутым овальным амфитеатром примыкал к стене полуразрушенного здания. Того самого здания! Это я понял разглядев вывеску. На торчащем из завала прямоугольном металлическом щите виднелась часть поцарапанной надписи «24 ча…». Двадцать четыре часа, — протянул я с тоской. Цирк–зоопарк, ведь были же когда–то времена! Круглые сутки тут можно было раздобыть еду, да еще какую пожелаешь. Я подавился слюной и постарался больше эту тему не затрагивать. Мазохизм не входит в число моих традиционных развлечений.
 Вход в магазин располагался почти под самой вывеской. И это была совсем не дверь, это верхняя часть проломленной витрины, которую разведчикам удалось раскопать. Потрудились они на славу. Проход был довольно высокий. В него мог не пригибаясь пройти человек среднего роста. Подобравшись к дыре вплотную, я задрал голову вверх и постарался выяснить, не пожелает ли какой–нибудь особо непоседливый кирпич вдруг спикировать вниз, прямо на мое защищенное лишь интеллектом темечко. Результат исследования оказался не утешительным. Если уж грохнется, так не один кирпич, а целая стена. Вон она растрескавшаяся и покосившаяся, опираясь на битую плиту перекрытия, угрожающе нависает прямо над тем местом, где я сейчас стою.
 А, собственно говоря, чего это я тут стою, под этим, фигурально выражаясь, каменным дамокловым мечем? Делать мне, что ли нечего? Жить мне, что ли надоело? Нет уж, паря, ты или вперед или назад. Ну, назад мне, к примеру, было совсем ни к чему, в заду, пардон за выражение, ничего интересного не обнаруживалось. Все новости таились именно впереди. Именно поэтому я пригнул голову и решительно шагнул в объятия душного и пыльного полумрака.
 В помещении магазина все оказалось так, как я и ожидал. Пустые полки, битые прилавки и витрины, распахнутые морозильные камеры. На полу валялись бухгалтерские бумаги, полиэтиленовые пакеты и рваные упаковки. Все это было хорошенько втоптано в полусантиметровый слой силикатной пыли. Сразу складывалось впечатление, что здесь произошел развеселый погром, причем не так давно. Это что ж, разведчики тут все перерыли? Искали те крохи провизии, что могли заваляться где–то под прилавками?
 Мысль о людях, вновь открывших для цивилизованного мира это благословенное место, пришла одновременно с некоторым недоумением. Куда же они подевались? Что ж так тихо кругом? Тишина действительно была полная, оглушающая, как в склепе. Что за цирк–зоопарк?! Совсем не так представлял я себе место, где находятся восемь человек, причем один из которых разгневанный начальник.
 Оглядевшись по сторонам, я стал искать тех, кто может, вернее должен именно сейчас производить звуки и довольно громкие звуки. Кажется, Лиза сказала, что склад обнаружили в подвале. Такс–с–с, и где тут подвал? Я вытянул из вещмешка фонарик, зажег его и пошарил лучом по полу. Следы должны были ответить на мой вопрос. Увидев проторенную подошвами тропу, я присвоил себе гордое звание «Заслуженный следопыт Подмосковья» и двинулся вперед. Шагов этак через десять мой нос учуял в воздухе легкий привкус дымка. Ага, я на верном пути! Вон и широкая двухстворчатая дверь, а за ней лестница, уходящая вниз. Я уже совсем близко. И все же странно, почему не слышно голосов?
 Только я об этом подумал, как тишину нарушил звук, первый звук за все время моего пребывания в магазине. И черт меня подери, этот звук был тихим, приглушенным бетонными перекрытиями вскриком: «Помогите!».
 Ни секунды не раздумывая, я кинулся вперед. Левой рукой прижал фонарик к цевью автомата, а правой судорожно вцепился в спусковой крючок. Я не знал, что ждет меня впереди, но чтобы это ни было, я буду готов угостить его хорошенькой порцией свинца.
 Ступив на лестницу, я вдруг почувствовал холод. У меня заледенели руки, а дыхание сбилось, как будто я залпом засадил целую пачку ментоловых леденцов. Химический мороз от этого вливания тут же ударил в нос, обжег бронхи, наполнил легкие пригоршней колючей кристаллической пыли. А затем… затем он ударил в мозг, заставляя его постепенно сбавлять обороты. Но как ни старался невидимый ледяной демон, мое серое вещество продолжало упрямо барахтаться и отбиваться. Обитавшее в нем сознание говорило… нет, какой там, оно вопило, что все это не просто так, что все это что–то значит. Что?! Оно не знало, но до выяснения обстоятельств настоятельно советовало просто–напросто перестать дышать. Что ж, я так и сделал. С хрипом втянул в себя побольше воздуха, перекрыл дыхательное горло и рванулся вниз по ступеням.
 Костер горел шагах в десяти от последней ступени лестницы. Пламя втиснули меж двух стопок кирпичей, на которых стояла небольшая эмалированная кастрюля. Внутри нее что–то активно кипело. Естественно, пылающий огонь и самодельный очаг являлись самыми яркими, в первую очередь притягивающими внимание объектами. И я действительно потратил драгоценную долю секунды на то, чтобы их разглядеть, запечатлеть в памяти. Глупо! Бездарно! Расточительно! Я ведь ворвался сюда совсем не для того. Моей единственной целью и тревогой были люди.
 Они лежали вокруг костра. Вповалку, без движения, в нелепых беспомощных позах. Казалось, что часть разведчиков попросту уснула, причем так быстро и крепко, что незаметно для самих себя попадала с ящиков, на которых сидела. Однако ощущение спокойного безмятежного сна решительно опровергали другие тела. Человек пять словно разметало взрывом. Они находились чуть поодаль от костра и вовсе не производили вид мирно спящих. Прежде чем замереть, они куда–то ползли. Это было ясно по их позам, по тому, как скрюченными пальцами, ногтями люди цеплялись за грязный бетонный пол. Одного взгляда именно на них мне хватило, чтобы понять — в этом подземелье безраздельно властвует смерть.
 Но все же тут кто–то кричал. Я отчетливо слышал, что кто–то кричал. Кто? Наверняка Нестеров или Лиза. Они последними спустились в это проклятое место, а значит и шансов выжить у них оставалось гораздо больше, чем у других.
 Сам не пойму как это я все так логично рассудил. По идее не должен был. Меня ведь самого выворачивало на изнанку. Глаза слезились, из носа текло, руки и ноги становились все более непослушными. Их сковывали судороги, доставляя боль при каждом движении. Голова начала кружиться, зрение поплыло, и я не терял ориентацию только благодаря неимоверным усилиям воли. Дыхание сперло… Ах, да, я ведь и не дышал. Слава богу, что я не дышал! Тут в мозгу словно молния сверкнуло прозрение. Опасность это ни какая–то там инопланетная тварь, прошмыгнувшая сюда вслед за людьми. Опасность это совсем другое, это то, что таится в самом воздухе, это отрава, распыленная внутри подвала.
 С этого момента я знал что предпринять. Хочу спастись? Значит пулей наверх! Скорее вдохнуть чистого живительного воздуха. Но именно в этот миг мое сознание как бы раздвоилось. Одна его часть, подгоняемая животным инстинктом самосохранения, гнала прочь из этой западни. Другая же, та, что родилась, выросла и десятки лет жила рука об руку с понятиями долг, честь и товарищество, приказывала остаться… остаться, чтобы спасти тех, кого еще можно. Раздираемый этими двумя противоречивыми приказами, я замер на месте. Это было жуткое мгновение. Мной овладела паника. Разум подсказывал, что возможности моего организма уже на пределе. Еще десяток секунд и я навечно останусь в этой жуткой неизвестно как возникшей газовой камере. Так что не дури, Максим. Наверх! Немедленно наверх! — приказал я себе, но тут же пулей кинулся вниз. Я забыл об опасности, о себе, обо всем окружающем мире. И все это потому, что луч моего фонаря, судорожно метавшийся по полу, вдруг выхватил из темноты темно–синюю «аляску».
 Если бы мне предложили описать свои действия в последующие четверть часа, то у меня бы это вряд ли вышло. Помню лишь, что куда–то бежал, падал, что–то или кого–то хватал, тащил на себе, волок по полу, что–то кричал, кого–то звал. Большую часть всего этого я делал чисто автоматически, подчиняясь вдруг включившейся во мне программе робота–спасателя. Когда же наконец удалось прийти в себя, я понял что, натянув на лицо противогаз, тащу одного из разведчиков вверх по лестнице. Это было странно. Нет, странно не то, что я спасал человека. Невероятным казался тот факт, что находясь под воздействием одурманивающего, лишающего воли и разума зелья, я все же сумел отыскать в вещмешке противогаз, натянуть его, а затем кинуться спасать попавших в беду людей.
 Я выволок своего подопечного из подвала, взвалил на плечи и, раскачиваясь на непослушных, норовящих подломиться ногах, побрел к выходу, к свету, бьющему сквозь бесформенную дыру в огромном кирпичном нагромождении.
 Через стеклянные иллюминаторы, врезанные в возвышающуюся передо мной стену колышущегося, смердящего потом и резиной мрака, я увидел несколько тел. Один, два, три, четыре… Я нес на себе пятого. Как оказалось, я вытаскивал людей из подвала и складывал их у самого входа в магазин. Здесь было полно свежего воздуха, и уже не требовалось дополнительное освещение.
 Доковыляв до лежащих на полу четырех тел, я положил рядом с ними пятое. Положил — это мне так хотелось. На самом деле я грохнулся вместе с ним на выложенный грязно–бежевой плиткой пол.
 Я тяжело хрипел клапаном противогаза, сердце казалось вот–вот выскочит из груди, голова раскалывалась, сил едва доставало, чтобы продолжать дышать. Но все же, звучавший где–то в глубине подсознания голос надрывно кричал мне: «Подымайся! Иди! Спасай остальных!».
 - Иду, — ответил я ему. — Сейчас иду. А ты, браток, полежи тут чуток. Оклемайся малень…
 Мне не удалось закончить фразу, обращенную к разведчику. Глянув ему в лицо, я понял, что он меня не слышит и больше не услышит никогда. Посиневшая кожа, отвратительная кровавая рвотная пена на губах, устремленный в никуда взгляд остекленевших глаз. Мертв! Этот человек был мертв!
 Я с полминуты глядел на разведчика. Не хотелось верить. Ведь его смерть была не только его. Она являлась частью того невероятного кошмара, который разыгрался внизу. И означало все это, что я мог больше никуда не спешить. Там в подвале уже не было живых. Или я все–таки ошибаюсь? Я тут же бросился к другому, принесенному мной ранее человеку. То же синюшное лицо, та же розоватая пена на губах. И даже не смотря на то, что глаза этого мужчины были закрыты, становилось понятным — он не спит, он тоже навсегда покинул этот мир.
 Вот тут я не выдержал и громко застонал, правда стон мой больше походил на рык, свирепый рык разъяренного зверя. Но почему все так? Как же это случилось? Откуда взялся этот треклятый газ?!
 Мой стон словно отозвался эхом, тихим и едва слышным. И звучало оно не где–то там в темном пыльном чреве развалин, а совсем рядом, казалось прямо за моей спиной. Я чисто инстинктивно оглянулся. Никого и ничего. Только в пятне рассеянного белого света, пробивающегося сквозь дыру в завале, распростертая на полу фигура в сером милицейском бушлате. Нестеров! Господи, это же Нестеров!
 Не имея сил подняться на ноги, я на четвереньках подполз к майору. Тот лежал на боку спиной ко мне и не подавал признаков жизни. Дьявольщина! Но ведь кто–то стонал здесь и сейчас! Или это мне лишь почудилось? Проверить можно было лишь одним способом. Я двумя руками вцепился в недвижимое тело милиционера и перевернул его на спину. Глаза закрыты, лицо бледное, но не синюшное и главное губы сухие и растрескавшиеся без следов рвотной пены.
 - Майор! — прохрипел я.
 Мой голос прозвучал тихо и глухо, с растянутыми гнусавыми интонациями, словно запись на старом заезженном магнитофоне, у которого заедала протяжка магнитной ленты. Черт, конечно же, это из за противогаза. Я понял это и двумя рукам содрал черную резиновую маску.
 - Майор, ты живой? — вот теперь я узнал свой голос. Пусть же его узнает и Нестеров.
 Он узнал или, по крайней мере, услышал. Я понял это когда увидел, как у милиционера дрогнули веки.
 - Вот и молодец что живой, — я с облегчением потрепал майора по седой коротко стриженой шевелюре. — Ты полежи чуток, отдохни, а я тут гляну. Девчонка эта… Лиза. Она ведь с тобой пришла…
 Я не стал попусту тратить время и посвящать пребывающего без сознания милиционера в свои планы. Следовало искать Лизу. И тут я вспомнил… будто наяву увидел хронику моего самого первого рывка в темную глубину зловещего подвала. Синяя измазанная в пыль куртка! Вроде даже помню, как схватился за нее и потянул… Точно потянул! А это значило, что я нашел Лизу, и не просто нашел, но и вытащил ее наверх. Первую… самую первую из всех.
 Я резко развернулся и пробежался взглядом по распластанным на полу телам. Синяя, отливающая металиком «Аляска» сразу бросилась в глаза. Лиза лежала уже практически за пределами магазина, в том самом раскопе, что прорыли разведчики. Ее густые каштановые волосы разметались по какому–то грязно–зеленому свертку размером с небольшую подушку. Присмотревшись получше, я узнал в нем свой вещмешок. Когда это я успел подсунуть его девушке под голову? Не помню, хоть убейте, не помню.
 Покачиваясь, я поднялся на ноги и, спотыкаясь о валяющиеся на полу кирпичи, поплелся к Лизе. Когда до юной разведчицы оставалось еще пару шагов, стало понятно, что та жива. Рот Лизы был приоткрыт и губы слегка шевелились. Она не то пыталась что–то сказать, не то вдохнуть живительного воздуха. И еще девушка глядела на меня широко открытыми, наполненными ужасом глазами.
 - Слава богу! — вырвался у меня вздох облегчения. Преодолев разделявшие нас полтора метра, я рухнул на колени подле молодого снайпера. — Ты слышишь меня, малышка? Понимаешь? — я приблизил свое лицо к лицу Лизы. — Что с тобой? Где болит?
 Девушка ничего не ответила, да и с моей стороны было полной глупостью надеяться, что она может ответить. Не в том она состоянии, чтобы говорить. Поэтому я сам в меру своих весьма скромных медицинских познаний принялся ее осматривать. Я прижал ладонь ко лбу Лизы и почувствовал, что он мокрый. Жар что ли? Лихорадка? Ну, на счет лихорадки я был не уверен, скорее походило на внезапно подхваченный грипп. У Лизы слезились глаза и текло из носа. Что же еще? Послушать сердце, пощупать пульс. Не уверенный, выйдет ли у меня сейчас этот трюк, я все же взял девушку за руку в надежде ощутить на запястье слабые толчки крови. Ладонь пострадавшей оказалась такой же влажной как и лоб, но что самое удивительное, она не была бессильной и вялой, какой обычно бывают члены тяжело больного человека. Она была жесткой и напряженной. Пальцы сковали судороги, от чего они выглядели скученными переплетенными корнями какой–то мифической мандрагоры.
 И тут меня словно током ударило. На симптомы Лизы наложились мои собственные ощущения от встречи с ЭТИМ. Вместе они слились, оформились, дополнили друг друга, словно заполнили недостающие буквы в запутанном кроссворде. И, в конце концов, стало возможным четко и осознанно прочитать то тайное предупреждение, которое ускользало от меня ранее:
 - Нервно–паралитический газ, — прошептал я. — Откуда, черт побери?!
 Мозг принялся лихорадочно искать ответ, а рука метнулась к одному из многочисленных карманов бронежилета. Там аптечка. Плоская оранжевая коробочка, в которой среди всяких антисептиков и противошоковых средств лежат два шприц–тюбика с антидотом. Не помню его названия, но колется как раз при поражениях ФОВ. Аббревиатура «ФОВ» из инструкции, наклеенной на крышке аптечки, на миг всплыла у меня перед глазами. ФОВ — фосфорсодержащие отравляющие вещества, зарин, зоман и прочая мерзость. Фосфор! Я уже второй раз за сегодня слышал название этого элемента. Пулеметчик Лёха говорил, что тот одноглазый лесник, пришедший из Белоруссии…
 Лиза едва слышно застонала, и все посторонние мысли из моей головы как ветром сдуло. Я зубами сорвал со шприц–тюбика красный колпачок, прижал джинсовку к ноге девушки и прямо сквозь ткань вколол антидот ей в бедро. Одного миллиграмма мало, я понимал что мало, и поэтому тут же схватился за второй шприц. Хотя стоп, что я творю? Ведь есть еще Нестеров, и он тоже нуждается в инъекции. Секунду я помедлил, решая как поступить, кому отдать вторую дозу драгоценного препарата. Милиционеру? Но его состояние куда более тяжелое, чем у Лизы. Что ему эта капля? Нестерову следовало вкатить как минимум миллилитра четыре и то, не известно поможет ли ему это. А вот для юного снайпера зажатый сейчас у меня в руке тюбик мог стать спасением. Выбор! Мне нужно было сделать этот чертов выбор!
 В этот миг все вокруг словно заволокло странным белесым туманом. Все, кроме Лизы. Как будто неведомый некто прятал, отсекал весь остальной мир, концентрируя мое внимание на главном. И этим главным была именно девушка.
 - Прости, майор, — простонал я и вогнал иглу в ногу Лизы.
 Я понимал, что с этим мне придется жить до конца своих дней, что Нестеров будет сурово и укоризненно глядеть на меня из глубин моих снов. Но что я мог поделать? Лучше попытаться спасти одного, чем проявить мягкотелость и погубить двоих.
 Однако угрызения совести терзали меня лишь несколько мгновений. Мысль о том, что мы с Лизой рискуем протянуть не намного дольше одинцовского милиционера, ворвалась в мою голову вместе с грохотом пулеметной очереди, прорезавшей вдруг тишину.

Глава 5

 С Лизой на руках я выбрался из туннеля прорытого в кирпичном завале. Яркий дневной свет больно резанул по глазам, после чего все окружающие предметы на мгновение расплылись, взялись пульсирующими желто–белыми пятнами. Однако контраст между сумрачным чревом развалин, из которых я только что выбрался, и серым пасмурным днем оказался не столь уж и велик. Так что пару раз моргнув я быстро восстановил способность видеть. И я увидел, будь я проклят, я увидел его!
 Гигантский старый кентавр, таких мне раньше никогда не доводилось видеть, присев на своих мощных лапах, затаился всего шагах в двадцати от меня. Шестилапое страшилище словно ждала моего появления, так как находилась хвостом к эпицентру жестокого боя, гремевшего где–то за баррикадой из битого кирпича. Передняя часть его туловища, та, что и придавала ящерам сходство с мифическими человеко–лошадьми, сейчас была низко наклонена к самой земле. Тварь явно опасалась, что ее заметят и срежут из пулемета, который, не переставая, молотил совсем рядом.
 Мы встретились взглядами, и я заметил как крупные выпуклые фасеточные глаза кентавра поменяли свой цвет. Из желтовато–коричневых они стали темными, почти черными. Верный признак того, что зверюга пришла в ярость. Это же подтверждало движение его хватательных лап. Две растущие от самой головы длинные и гибкие как змеи конечности потянулись в нашу с Лизой сторону. Шестипалые кисти на них угрожающе сжимались и разжимались. Глядя на инопланетное чудовище, я понял, что секундный тайм–аут, возникший в следствии моего неожиданного появления, истек и сейчас последует яростная молниеносная атака.
 Мы начали движение практически одновременно. Кентавр рванулся ко мне по осыпающейся насыпи из битого кирпича, а я бросил на камни Лизу. Да, вот именно бросил. У меня не было времени на то, чтобы ее аккуратно положить. Выпуская из рук тело девушки, я смог лишь ее легонько подстраховать, так, чтобы та не ударилась головой. А вот за синяки и ссадины Лизе уж придется меня извинить. Само собой, если мы сегодня останемся в живых.
 Мой автомат болтался за спиной. Видать даже в самом потерянном и оглушенном состоянии я какой–то, завязанной для памяти в узелок, извилиной продолжал помнить об оружии. Оно теперь словно часть моего тела. Куда я, туда и автомат. Повинуясь все тому же инстинкту полного и абсолютного единения с оружием, я точным молниеносным движением выдернул Калашников из–за спины. Именно в это мгновение я и понял, с ужасом осознал, что уже ничего не успеваю сделать, не успеваю даже передернуть затвор.
 Огромная ящерица будто телепортировалась, вмиг очутившись всего в нескольких шагах от меня. Подняв переднюю часть своего грязно–зеленого чешуйчатого туловища, она нависала надо мной, готовая вот–вот вцепиться острыми как бритва когтями. И тут, повинуясь скорее отчаянию, чем разуму, желая пусть даже умереть, но все–таки унести с собой в могилу это чудовищное создание, я надавил на спуск подствольника.
 Автомат дернулся и хрипло кашлянул. Серебристая молния, за которой тянулась полоска легкого сизого дымка, ударила в грудь кентавру чуток пониже его отвратительной стрекозиной головы. Масса чудовища составляла едва ли не полтоны, однако этот удар остановил его и не просто остановил, а даже слегка отбросил назад. И главное… главное я увидел, что граната пробила шкуру кентавра и вгрызласть ему в тело. Неглубоко, всего на какие–то сантиметры. Я даже заметил ее хвостовую часть, торчащую из рваной раны.
 Не подумайте, что я так и остался созерцать эту картину. Ничего подобного. Я тут же бросился на землю рядом с Лизой. Именно в это мгновение и прозвучал глухой взрыв больше похожий на хлопок лопнувшей автомобильной шины. Меня обдало кровавым грязно–бурым дождем, а в округе зашлепали вырванные куски горячего, еще дымящегося мяса. Одновременно с этим счетчик Гейгера на моей груди зашелся в истерике, сигнализируя о накрывшем нас радиоактивном облаке.
 - Цирк–зоопарк! — я вытер рукавом забрызганное кровью лицо и покосился в ту сторону, где только что маячил кентавр.
 Зверюга никуда не исчезла, она была на том же месте, но только теперь кентавр лежал на боку, безалаберно дергая лапами. Это были судороги, предсмертные судороги, в этом я даже не сомневался. Ни одно живое существо не сможет выжить получи оно такую страшную рану. Кентавру разворотило всю грудь и похоже перебило хребет. Эта догадка мелькнула у меня в голове при одном лишь взгляде на безвольно раскинутые хватательные конечности, на неподвижную голову с разинутой пастью, из которой набок вывалился раздвоенный змеиный язык.
 Гибель инопланетного монстра я не воспринял как победу. Это лишь отсрочка, предупреждение, знак доселе милостивого ко мне провидения. Я должен спешить, иначе на месте этого кентавра встанут двое, трое, десятеро других.
 Я тут же поднялся на ноги. Сил у меня значительно поубавилось. Видать этот гребаный газ все же сделал свое черное дело. Ну да ладно, и тех силенок, что остались должно хватить, чтобы дотащить Лизу. Только бы наши продержались, только бы не оплошали под напором кровожадных тварей. Однако выстрелы продолжали греметь, и, приободренный их сладкой мелодией, я принялся поднимать девушку.
 На руки Лизу я больше брать не стал. Руки мне нужны, чтобы держать оружие, по крайней мере, одна рука. Так что тело девушки повисло у меня на плече. Придерживая ее левой рукой, правой я сжимал рукоять Калашникова. Пока кентавры не объявлялись, я придумал своему грозному оружию другое, более подходящее в сложившейся ситуации применение. Уткнув дуло в склон сложенной из кирпича горы, я оперся на автомат как на ледоруб. Так поступают альпинисты, так легче идти, легче сохранять равновесие.
 Пошатываясь, я брел вперед. Те тридцать метров, которые мне удалось довольно быстро преодолеть всего каких–то полчаса назад, теперь напоминали штурм горного перевала где–нибудь среди круч Тибета или Памира. Что ж Памир так Памир… Я упрямо шел вперед. Вот–вот из–за гребня должна была показаться дорога, а на ней мой героически сражающийся БТР.
 Я тяжело дышал, пот заливал глаза, горло пересохло, и его почему–то больно драло, как будто там ерзал здоровенный кусок крупной наждачки. Вдобавок ко всему этому «замечательному» букету меня начинало мутить. Я прекрасно понимал, что в таком состоянии все мои боевые качества стремительно ухудшаются. Но что ж тут поделаешь! Оставалось лишь надеяться, что кентавры в силу своих крупных габаритов и не такой уж и молниеносной реакции все же будут хуже меня. Я обнаружу их и выстрелю первым.
 Как ни убеждал я себя в этом, но все же движение впереди себя постыдно проморгал. Ствол моего Калашникова лишь только пополз вверх, когда небольшая юркая тень ринулась навстречу.
 - Дядя Максим! — звонкий мальчишеский голос не смог заглушить даже грохот боя.
 - Пашка, тьфу ты, черт, напугал! — Я рывком опустил автомат.
 - Где наши? — пацан подбежал ко мне и тут же вцепился в свою сестру.
 - Жива, — я ответил на немой вопрос его расширенных от ужаса глаз.
 - А остальные?
 - Нету больше остальных. Понял?!
 Не ведаю почему, я гаркнул на мальца так, как будто именно он был виноват в смерти разведчиков. Нервы. Я со стыдом осознал это и постарался взять себя в руки.
 - Уходим. Быстро уходим!
 - Но как же…
 Похоже Пашка не верил, что такая большая группа могла погибнуть так быстро и тихо, без единого выстрела или крика. Он округленными от ужаса и удивления глазами глядел мне за спину, туда, где среди нагромождений кирпича и битого бетона чернело отверстие раскопанного ими входа. Во взгляде мальчишки было столько боли, что меня проняло до самых дальних, глубинных закутков моей не такой уж и нежной души. Не знаю о чем думал Пашка, но мне вдруг представилась картина того кровавого пира, который здесь начнется как только мы уйдем. Тех, кого я вытаскивал из смертоносного подвала… Нестерова… их всех…
 В моей груди вскипел гнев… море, океан гнева. Нельзя просто так взять и уйти! Наши мертвые братья должны с миром покоиться в могилах, а не перевариваться в желудках у кровожадных инопланетных каннибалов. Не бывать этому! Никогда! Я не позволю!
 Еще не до конца понимая, что намереваюсь сделать, я приказал Пашке:
 - Подержи ее.
 Мальчуган принял с моих рук сестру. Он был крепко сбитым, сильным не по годам, и сейчас наверняка ничем не уступал мне самому. Передавая Лизу, я заметил короткую трубу «Мухи», которая висела у пацана на плече. Он мог раздобыть гранатомет только в моем БТРе. Однако сейчас я не злился на него за самоуправство, сейчас я даже был ему благодарен.
 - Дай сюда, — я сорвал пусковую установку с плеча юного разведчика.
 - Я его взял… — начал было Пашка, но я не стал слушать.
 - Заткнись.
 Развернувшись, я поднял «Муху» и поймал в прицел отверстие входа в зловещий магазин. Нет, туда, пожалуй, не стоит целить. Попадание противотанковой гранаты не вызовет достаточно мощного взрыва способного завалить пролом. Тут я вспомнил о том куске стены, который вместе с надломленной плитой перекрытия угрожающе нависал над входом. Вот это наверняка сгодится. Важно только попасть в нужное место. Эту самую слабину в каменном карнизе я отыскал с первого взгляда. Доломать плиту, и дело будет сделано. Эта мысль посетила меня практически одновременно с ревом стартовавшей ракеты. Времени на поиски других вариантов у меня все равно не оставалось, так какого хрена тянуть?
 Хотя я и не попал в плиту перекрытия, но все же граната была потрачена не зря. Руины оказались еще более ветхими, чем я ожидал. Взрыв, пришедшийся метра на полтора ниже той точки, в которую я метил, развалил кусок несущей стены. Той самой, на которую и опиралась плита перекрытия. Железобетонная конструкция соскользнула со своего десятилетиями насиженного места и, увлекая за собой квадратов сорок кирпичной кладки, рухнула вниз.
 - Спите спокойно, мужики. Вас теперь уже никто не побеспокоит. Даю слово. — Сквозь клубы поднятой пыли мне стала видна огромная гора битого кирпича, возникшая на месте входа в братский мавзолей.
 Пашка глядел на меня не в силах понять что такое я творю, зачем перечеркиваю все результаты их тяжкого труда, их титанических усилий, почему отказываюсь от так необходимых, можно даже сказать спасительных продуктов. Чтобы пацан не вздумал задавать ненужных, а главное несвоевременных вопросов, я скомандовал очень твердо и уверенно:
 - Уходим!
 Не дожидаясь пока мальчуган отреагирует на приказ, я стал действовать. Закинул одну руку Лизы себе на плечо и обхватил ее за талию.
 - Чего стоишь? Берись с другой стороны. Живо, иначе пропадем ни за грош.
 Пашка словно пробудился ото сна. Он мигом последовал моему примеру, и уже через несколько секунд мы бежали вперед, волоча на себе обмякшее, безвольное, словно тряпичная кукла тело его сестры.
 В миг, когда я наконец увидел свой бронетранспортер, на меня нахлынули два совершенно противоположных чувства. Первым и наверное более сильным была радость. Вот он мой, родимый! Стоит на прежнем месте, там же, где я его и оставил. Целехонек. И не просто целехонек, а как и раньше грозен и смертоносен. Вон как молотит из всех пулеметов и амбразур. Вторым чувством был страх. «Восьмидесятка» казалась одиноким утлым корабликом, который из последних сил сражался с бушующими волнами свирепого неистового океана. Да, именно океана! Вокруг «302–го» кипел настоящий океан. Он состоял из разлетающихся во все стороны осколков битого кирпича и вздымающихся при этом клубов пыли. Но самое ужасное, что наполнителем, основным ингредиентом этого грязного серого месива были десятки, если не сотни извивающихся грязно–зеленых тел.
 Кентавры перли с трех направлений. С обоих концов улицы, а также из руин на ее противоположной стороне. Единственным безопасным местом пока оставались кирпичные горы за нашими спинами, то есть тот участок откуда мы и пробирались вместе с Пашкой и Лизой. Оно и понятно, ведь это тупик. Здание, в котором располагался злополучный магазин, вернее его уцелевшая часть, надежно прикрывало наш тыл. Хотя… Во мне почему–то жила уверенность, что и за спинами у троих беглецов все теперь не так уж спокойно и пустынно. Ведь откуда–то взялся тот проклятый кентавр!
 Словно решив подтвердить мои опасения, башня «302–го» вдруг развернулась прямо в нашу сторону и КПВТ дал короткую очередь. Четырнадцатимиллиметровые пули, которые так и хотелось окрестить снарядами, прошли прямо у нас над головами. Тут же за спиной послышались глухие удары очень похожие на шлепки, с которыми падают на пол и к чертям собачьим разбиваются тетропаковские пакеты с соком или молоком. Только вот на этот раз пулеметчик продырявил уж больно большой пакет и, скорее всего, не один. Оглянувшись, я увидел как на вершине той самой насыпи, которую мы только что преодолели, медленно опадают рваные куски от тел двух инопланетных бестий. Двух, определенно двух… Для одного кентавра уж слишком много мяса и крови.
 Естественно многолапых ублюдков разнесло обычными патронами, но мне показалось, что позади разорвалась настоящая фугасная бомба. И взрывная волна от нее будто подтолкнул нас в спину, создала нешуточное разгонное ускорение. Буквально через минуту мы были уже около БТРа. Кто–то из Пашкиных напарников, тех, что дежурили с ним на НП, а нынче перебравшихся под защиту брони, тут же распахнул боковую дверь.
 - Принимай! — прогорланил я и бросил Лизу в протянувшиеся к нам руки.
 Я прекрасно понимал, на то время, пока разведчики будут втаскивать девушку внутрь, наша маленькая крепость не должна потерять ни единого процента своей огневой мощи. Иначе твари подберутся совсем близко. А воочию убедившись в их внезапно пробудившемся, гораздом на коварные выдумки разуме, я уже совсем не был уверен, что кентавры спасуют перед наглухо задраенной бронемашиной, попади она к ним в лапы. Именно поэтому, как только освободились руки, я тут же развернулся лицом к руинам и открыл огонь из автомата.
 - Вот вам, сволочи! Вот вам, выродки колченогие!
 Калашников грохотал не переставая. Я косил наступавших врагов длинными очередями. Об экономии патронов не было и речи. Сейчас главное остановить, сбить их наступательный порыв. Кентавры ведь разумные, даже очень разумные, значит должны, я бы сказал, обязаны испытывать страх, сомнение в своей непобедимости. В конце концов в них просто должен заговорить природный инстинкт самосохранения!
 Чтобы еще более стимулировать все эти их чувства, я открыл огонь из подствольника. У меня оставалось при себе еще штук шесть–семь осколочных гранат, и было смертным грехом их не потратить.
 Первая же граната разорвалась под брюхом у одного из кентавров, и того прямо таки подбросило, хорошенько нашпиговав стальным горохом. Ага, получил, сука! Так тебе! Я обрадовался удачному выстрелу. Окрыленный успехом, тут же сунул в гранатомет новый серебристый цилиндрик. Еще один выстрел, еще один пыльный гриб от разрыва и еще одна тварь, дергаясь и визжа, шарахнулась в сторону. Ранен… он только ранен, — едва успел подумать я с досадой. Но тут короткая очередь из трассирующих пуль вошло точно в голову кентавра.
 Стрелял Пашка. Оказывается мальчуган все это время был рядом. В горячке боя, сосредоточившись на обстреле своего сектора, я как–то даже позабыл о нем, вернее почему–то решил, что пацан юркнул внутрь БТРа. А вот нет же! Пашка остался снаружи, продолжая поддерживать меня огнем из своего маленького автомата. Это, уж поверьте, настоящее мужество! Не дрогнуть, не кинуться под спасительную защиту брони, а упрямо продолжать сражаться на открытом месте, когда прямо на тебя несется стена ошалелых от ярости, опьяненных жаждой крови монстров, это под силу далеко не каждому. И пусть даже над головой не свистят пули…
 Наверное, зря я об этом подумал, о пулях, то есть, или о чем другом, что может, как поется в песне, просвистеть у виска. Мои мысли тут же воплотились в реальность, и в считанных сантиметрах от моего лица пролетел брошенный со страшной силой кирпич. Да попади он мне в голову…
 Я не стал «наслаждаться» воображаемой картиной, на которой мои мозги лениво стекали по броне «302–го». Я просто выстрелили в том направлении, откуда прилетел метательный снаряд. Тварь юркнула под защиту торчащей из груды кирпичей плиты перекрытия, и мои пули лишь обдали ее фонтаном каменных брызг. Ну, сейчас начнется, — смутное подозрение промелькнуло у меня в голове.
 Разрази меня гром, как я не люблю быть всегда правым! Стоило только подумать о новой угрозе, а она уже тут как тут, добавляет доселе неведомые пикантные ощущения к нашей и без того «веселой» ситуации. Один кирпич… Еще один… Два кирпича… О–о–о, пять кирпичей и еще битый чугунный радиатор от системы центрального отопления! Все это стало падать вокруг нас с грохотом горного обвала.
 - Внутрь! Живо внутрь! — не своим голосом заорал я, поворачиваясь к Пашке.
 Мальчуган не обладал моим житейским опытом, инстинктами и чувствами помогающими предвидеть всякую напасть, поэтому был растерян и обескуражен. Он прекратил огонь, слегка присел, закрывая голову поднятым вверх автоматом, как будто это могло его спасти от удара, способного проломить даже добротную дубовую дверь.
 - Ах ты, мать твою! — это я уже кричал скорее самому себе, так как парализованный страхом мальчишка был явно не способен действовать.
 - А–а–а! — с этим воплем я налетел на Пашку, сгреб его в охапку и толкнул в темное жерло узкого дверного проема.
 За спиной вдруг так громыхнуло, что сиганул внутрь БТРа вслед за Пашкой, причем проделал это с таким напором, энтузиазмом и скоростью, что наверняка мог посоперничать с самим Суперменом. Бронедверь за моей спиной тут же захлопнулась. Видать кто–то из разведчиков был начеку и ждал нашего появления.
 - Молодец, вовремя, — это была моя мысль, произнесенная вслух. Возникла она сразу же после тяжелого удара, от которого металл за моей спиной загудел как церковный колокол.
 - Все к амбразурам! Я за руль. Убираемся отсюда! Немедленно убираемся!
 - Как убираемся? — меня схватил за плечо худощавый мужик средних лет. — А как же все остальные?
 Этот вопрос я уже слышал от Пашки, и ответ на него будет тем же, страшным, мучительным, жутким в своей неправдоподобности:
 - Мертвы. Все мертвы. Видел собственными глазами.
 Я произнес это громко, специально громко, чтобы дошло до всех, кто сейчас оказался в брюхе «302–го».
 - Не может быть! — выдохнул встречавший нас разведчик.
 Этот его стон словно на миг парализовал все и вся. Люди замерли, стих грохот выстрелов и звон бьющихся о железо стреляных гильз. Вдруг наступила такая тишина, что можно было отчетливо расслышать удары собственного, бешено колотящегося сердца.
 Однако все это длилось лишь мгновение, одно короткое мгновение. Очередной удар по броне вывел из оцепенения, по крайней мере, вывел меня:
 - Огонь! Не прекращать огонь!
 Я ринулся на водительское сидение. Когда проносился мимо младшего сержанта, ткнул того кулаком в бок. Заснул, мол, что ли? Приказа не слышал?! В тот же миг башенный пулемет ожил и дал длинную очередь, вот только это был уже не КПВТ, а спаренный с ним Калашников.
 Вот же, блин, паскудство! Кажись, патроны для нашего главного калибра стали подходить к концу. Младшой экономит. И взять их больше негде. Один боекомплект расстрелял Пашка, когда мы прорывались в Одинцовскую крепость, а второй, резервный, сейчас успешно приканчивает героический таманец. И что из всего этого следует? А то, что наши жизни зависят уже не от огневой мощи, а скорее от резвости мотора.
 Не теряя более ни секунды, я запустил двигатель. Он завелся без проблем, которые почти наверняка должны были возникнуть, окажись мы героями какого–то там голливудского боевика. Нет уж, здесь этот номер не пройдет! У нас техника работает как часики. И по–другому быть не может, ведь принадлежит она старому заму по вооружению прославленной танковой дивизии.
 Гордый за себя и за свою малышку, я рванул вперед и начал выворачивать на проезжую часть. Бронированный щиток на лобовом стекле опускать не стал. Во–первых, так лучше видно, а во–вторых, вряд ли кто–нибудь из кентавров окажется столь метким, чтобы засадить кирпичом прямо в маленькое окошко. А даже если и засадит… Что будет толстому бронестеклу от удара обычного камня?
 Подумав о бомбежке, которой мы неожиданно подверглись, я вдруг насторожился. Что–то она подозрительно поутихла. Быть может, твари мажут по теперь уже подвижной цели? Или поняли, что таким макаром нас не возьмешь, и задумали кое–что другое… новую, еще более изощренную пакость?
 И опять я оказался прав. Под ложечкой неприятно засосало, когда впереди я увидел баррикаду. Настоящую баррикаду! Она перегораживала проезжую часть, тем самым отрезая нас от поселка. Цирк–зоопарк, но когда… когда они успели ее построить? Как смогли притащить сюда эти старые раздолбанные легковушки, а главное большой междугородний автобус, на борту которого красовалась выгоревшая красная надпись «Оазис–тур».
 О том, чтобы протаранить многотонную собственность давно почившей туристической фирмы, нечего было даже и мечтать. БТР это не танк и даже не БМП. Выходит, остаются легковушки. Правда еще существует диаметрально противоположный вариант — не пытаться прорваться назад, а уйти вперед, еще дальше от лагеря. Где–нибудь в районе Кутузовского микрорайона отыскать выезд на Можайское шоссе, и уже по нему, по хорошо знакомому маршруту вернуться к Одинцовскому поселению. Само собой получится, что сделаю порядочный круг, километров так пятнадцать. Но тут уж ничего не попишешь, похоже, это меньшее из зол.
 Только я приготовился притормозить и начать разворот, как младший сержант завопил из башни:
 - Сзади! Что–то приближается сзади!
 В этом вопле сквозило столько растерянности и обреченности, что я весь похолодел. Зеркал заднего вида не «восьмидесятке» не было и в помине, поэтому о характере новой опасности я не имел ни малейшего представления. Но, тем не менее, решать то что–то надо, и причем срочно. Стоит ли продолжать разворот или лучше что есть силы вдавить педаль газа и ринуться напролом?
 - Что приближается?! Говори яснее, черт тебя подери! — я остановил машину и обернулся к таманцу.
 - Кентавры… они гонят каких–то тварей. Огромных. Это… это настоящие горы!
 Что такое? В первое мгновение мне показалось, что сержант спятил. Какие еще горы? Самые внушительные создания, способные перемещаться посуху, это и есть сами кентавры. Два с половиной метра в высоту, пять–шесть в длину, это если с хвостом. И все, точка! Никого более негабаритного нам, людям, до сих пор встречать не доводилось.
 Все еще продолжая сомневаться в словах сержанта, я распахнул люк у себя над головой. Другой возможности проверить просто не существовало. Не выдергивать же младшого из башни. А, кроме того, взгляд через прицел или приборы наблюдения не даст полной и четкой картины всего происходящего.
 Эту самую картину я оценил, как только высунулся из люка и поверх башни взглянул назад, причем так оценил, что аж дух сперло. Сразу захотелось превратиться в маленькую мышку и юркнуть в какую–нибудь узкую–преузкую щель. Только щель эта непременно должна находиться промеж толстенных железобетонных блоков. Пожалуй, только они выдержат, только они спасут от такого.
 Со стороны огромного круглого, похожего на древнеримский Колизей здания, от которого и начиналась улица, медленно и неотвратимо, как айсберг когда–то надвигавшийся на «Титаник», выплывали три серые горы. Наблюдая их, так сказать, в анфас, было сложно определить что это такое и какова истинная длина этих созданий. Зато высота… высоту было определить совсем несложно. Их покатые, покрытые уродливыми наростами загривки, маячили на уровне окон третьих этажей близлежащих домов. Вот именно, третьих! Мне не показалось, как не показалось, что у этих шагающих гор не было голов, глаз, ртов, носов, короче, ничего, что свойственно обычному живому существу пусть даже и инопланетному. Это были лишь груды мяса, поставленные на десятки толстых слоновьих ног.
 При всей медлительности и не проявляемой пока агрессивности эти животные далеко не выглядели безопасными. Во–первых, масса, во–вторых…
 - Будь я проклят!
 Вздох удивления вырвался из моей груди, когда я разглядел голубоватые молнии электрических разрядов, то и дело проскальзывающих от нароста к наросту. Это что ж получается, инопланетная разновидность электрического ската? Должно быть, только ампераж у него такой, что нас изжарит, стоит только этому монстру коснуться брони.
 Что делать? Какой странный вопрос. Вперед и только вперед! Пробиться, проломиться, продраться через чертову баррикаду иначе… Мне сейчас даже не хотелось думать о том, что будет иначе.
 - Сержант! — взревел я, вновь падая в водительское кресло. — Белый «жигуль» позади автобуса. Видишь? Огонь! Разнеси его к чертовой матери!
 Как только над моей головой загремел голос крупнокалиберного пулемета, я рванул машину вперед. Легковушка приближалась с бешеной скоростью. Она была объята пламенем и дымом… Дымом? Откуда дым? Я пригляделся получше. Дьявольщина, да ведь это никакой не дым. Это пыль, грязно–белая кирпичная пыль. Молнией сверкнуло прозрение. «Жигули» доверху набиты силикатным кирпичом, который сейчас и кромсали четырнадцатимиллиметровые пули. Да в нем же теперь весу… тонны три, не меньше!
 - Ох, зараза!
 Я хотя и успел притормозить, но «302–й» все же с ходу въехал в раскромсанный борт «жигуля», из которого тут же посыпался свежеприготовленный силикатный щебень. БТР встал как вкопанный, двигатель заглох.
 Ну и что теперь? Какой выход?
 - Надо бить в стык между машинами, — в командирское кресло рядом со мной юркнул тот самый разведчик, что встречал меня у входа. — Не могли эти гниды напихать кирпичей и в багажник. Не знают они что такое багажник. Да и в моторе тоже весу не так уж и много. Так что врежем и раздвинем. Как пить дать раздвинем.
 - Годится!
 Я с благодарностью принял дельный совет и, не мешкая ни секунды, вновь запустил двигатель. Только вот теперь, надо быть не столь опрометчивым. Для пущей уверенности стоит все же подстраховаться.
 - Гранатомет! — повернув голову назад, прокричал я. — Пашка, тащи сюда РПГ–7.
 Пока пацан исполнял приказ, я отвел машину метров так на пятнадцать, чтобы иметь надлежащую дистанцию для разгона. Во время этого маневра краем глаза взглянул на восток, туда, откуда приближались невиданные гороподобные монстры. До них еще оставалось метров двести. Это хорошо. Учитывая весьма вальяжный шаг, с которым передвигались эти твари… Успеем! Если все получится, то успеем!
 Стрелять из «семерки» я не доверил никому. Кто его знает, имеется ли у мужиков опыт в этом деле? А вдруг промажут? Сейчас не тот случай, чтобы попросту тратить выстрелы.
 - Прикрывайте меня! — отдав эту команду, я высунулся из люка.
 Вокруг по–прежнему все кишело кентаврами. Правда теперь они значительно поумерили свой пыл и не перли напролом. Прятались где придется, и оттуда, из своих укрытий, время от времени швыряли в нас кирпичами и обломками бетона. Чтобы не расслаблялись, значит. Все было яснее ясного: многоногие ублюдки решили подождать, пока нас либо расплющат, либо изжарят доставленные сюда электрические исполины.
 В этот миг в голове мелькнула весьма логичная, но почему–то не посещавшая меня ранее мысль. Неужто их пригнали сюда только для расправы со мной и моим героическим бронетранспортером? Что–то тут не срастается. Кентавры не знали, что я окажусь здесь и сейчас. Я сам этого не знал еще пару часов назад. Тогда что же получается? Почему эти громилы оказались здесь? Куда идут?
 Я не удержался и поглядел в сторону катящегося по улице живого цунами. Казалось, его не сможет остановить ничто, даже… Холера меня забери! От страшной догадки сперло дыхание и гулко заколотилось сердце. Их не смогут остановить даже доселе неприступные стены Одинцовской крепости!
 Что можно предпринять? Как помочь Крайчеку и его людям? Предупредить! Хорошая мысль. Я с тоской вспомнил те времена, когда магнитное поле Земли еще позволяло электромагнитным волнам свободно гулять над поверхностью. Вот тогда бы предупредить поселенцев не составило особого труда. Короткий радиосеанс и все, дело сделано. Но теперь… теперь все гораздо сложнее, теперь для того чтобы сообщить об опасности нам следует добраться до поселка.
 Что ж, чем черт не шутит, может и получится! Я без промедления поймал в прицел гранатомета багажник все того же «Жигуля». Раз уж начали его кромсать, то логично довести дело до конца. Вот так, получи, дружок! И я нажал на спуск.
 Грохнул выстрел, и кумулятивная ракета саданула автомобиль чуток позади заднего колеса. Я надеялся, что машину прожжет насквозь, сила чудовищного давления разворотит заднюю часть кузова. Но не тут то было. Легковушка даже не пошевелилась. Взрывом лишь сорвало крышку багажника. Когда пыль и дым немного рассеялись, я увидел все те же силикатные кирпичи, до отказа набитые в багажное отделение.
 Что за цирк–зоопарк такой! Неудача меня прямо таки взбесила. Что эти твари себе возомнили?! Что они умнее нас, людей?! Что они здесь хозяева и правят бал?! Да ни в жисть такому не бывать!
 - Пашка, еще один выстрел! — приказал я.
 Второй заряд предназначался уже не «Жигулю», а уткнувшемуся ему в зад «Бумеру». Баварская колымага вздрогнула и медленно, как бы с ленцой, переломилась пополам. Тяжелый, набитый стройматериалами салон грохнулся на брюхо, а морда встала на дыбы. Удача! Я понял, что удалось перерубить несущую раму. Все остальное сделал запредельный вес донельзя перегруженного автомобиля.
 Так вот вам, суки! Знай наших! Я плотоядно осклабился и собирался уже нырнуть внутрь, как вдруг уловил, что в округе началось какое–то странное, и весьма подозрительное оживление. Прятавшиеся по углам бестии как по команде пришли в движение. Они все разом ринулись к месту нашего предполагаемого прорыва. И не просто ринулись. Кентавры тащили с собой все, что только могли утащить.
 Это выглядело странно, неправдоподобно, словно киношный спецэффект или трюк какого–то супер фокусника, который манипулировал весьма негабаритными предметами. То тут, то там глаз улавливал молниеносное движение многолапого тела. Как правило тварь находилась в зоне видимости лишь пару секунд, а затем исчезала в руинах, а вместе с ней пропадала какая–нибудь бетонная балка, швеллер, уличная скамейка или поваленное дерево. Затем все это имущество, словно из–под земли, возникало в районе преграждающей нам путь баррикады. Кентавры крались под защитой набитых кирпичами автомобилей и сваливали свою ношу в тех местах, где по их мнению укрепление было наиболее уязвимым. Естественно, первым в этом списке значилось перерубленное моим выстрелом «BMW».
 - Сержант, огонь! — заорал я. — Не дай им заделать прореху! Круши все подряд!
 Хотя, кажется, таманцу указывать не следовало. Он сам прекрасно видел, что происходит, и делал все возможное. Крупнокалиберный пулемет бил без устали. Впереди стояла сплошная молочно–белая пелена из пыли. Рванул бак одного из автомобилей, в котором оказывается все еще оставался бензин. Языки пламени и клубы черного смолянистого дыма придали картине сходство с преисподней. Но даже она не могла остановить и поколебать нашего обезумевшего от злобы и ненависти противника. Я то и дело различал мелькавшие впереди тени и понимал, что завал на пути БТРа неумолимо растет. В него складываются как принесенные кентаврами предметы, так и их дохлые, растерзанные пулями тела. Твари не считались с потерями. В какой–то момент мне даже показалось, что они нарочно прут под пули, заставляя нас без счета расходовать драгоценные боеприпасы.
 О нет, я не то подумал! Я не это хотел сказать! Стоп! Не надо! Только не сейчас! Как я ни старался, но откреститься от своих столь опрометчивых мыслей уже не смог. Они оказались вещими. КПВТ огрызнулся последней короткой очередью и заглох. На мгновение внутри машины повисла пугающая тишина, в которой чудилось эхо недавних выстрелов. Но, к великому сожалению, эхо это не выстрелы и для боя штука совершенно не пригодная.
 Я первый пришел в себя. Больше тянуть нельзя. Идем на прорыв. Ударим, а там уж либо пан, либо пропал. Еще секунда и я бы точно рванул машину вперед, но именно в это мгновение в точке нашего прорыва одна за другой полыхнули две мощные вспышки.
 Что за цирк–зоопарк? Дурацкий вопрос, я знал что это. Конечно, разрывы термобарических зарядов. Кто–то ударил по укреплению с тыла, причем ударил из… Нет, это не «семерка». Это что–то гораздо мощнее. Неужели «Хашим»?
 Однако, сконцентрироваться и понять действие какого оружия мне только что довелось лицезреть, я так и не смог, вернее не захотел. Все мои мысли затмил, спутал неистовый ураган эмоций. И, черт побери, это были самые замечательные, самые восхитительные эмоции! Они радостно вопили в душе, оповещая о том, что подоспела подмога. Подтверждением этому послужили два десятка ярких звездочек, которые дружно замигали сквозь пелену из дыма и пыли. По кентаврам били из автоматов, били из окон многоэтажки, стоящей справа от дороги.
 Как ни прекрасно было осознавать, что мы уже не одиноки, не брошены на произвол судьбы, но все же в мозгу пробудился маленький гнусный червячок сомнений. Он тут же принялся ворочаться и тоненько нашептывать, что наших спасителей ничтожно мало, что они вряд ли остановят напор разъяренных монстров. А об исполинах, поджимающих нас с тыла, и говорить не приходиться.
 Осознав все это, я тут же рванул машину вперед. Правда на этот раз мысли о таране не посещали мою голову. Взрывы термобарических зарядов разворотили баррикаду до основания. Мне оставалось лишь осторожно переползти через гофру раскиданных по мостовой кусков металла, бетона, трупов кентавров, разбросанных на десятки метров кирпичей.
 Я старался держать себя в руках и не давить на педаль газа. Первая передача, только первая передача! Мотор натужно ревел, БТР раскачивало, слышался скрежет сминаемого колесами железа. Ошарашенный внезапным ударом с тыла, инопланетный противник прекратил свою неистовую атаку.
 Ага, как же! Держи карман шире! Прекратят они! Я понял, что ошибся, когда все разом загрохотали автоматы моего боевого экипажа. Особенно безумствовал башенный ПКТ. У меня сложилось впечатление, что младшой просто нажал на кнопку спуска и, не отпуская ее, вертит башню на все триста шестьдесят градусов. Хотя нет, передний сектор он явно не трогал. Все пространство перед мордой «восьмидесятки» расчищали пришедшие нам на помощь автоматчики. Ринувшиеся наперерез кентавры так и падали под их необычайно меткими выстрелами.
 Казалось бы ситуация совсем не располагала к отвлеченным мыслям, однако я все же пытался понять: Кто такие эти парни? Как очутились здесь? Откуда у них РПГ–32? Эти гранатометы начали поступать в войска буквально перед самым вторжением, и поэтому не удивительно, что являлись редкостью. Далеко не все колонии могли похвастаться наличием такого оружия в своем арсенале. По крайней мере в Одинцово «Хашимов» не было. Насколько я знал, несколько РПГ–32 имелось в Красногорске и один в Чехове. Из всего этого следовало, что подписавшаяся за нас группа пришлая. Мужики все же рискнули, хотя их всего чуть больше отделения. Осмыслив все это, я больше не пробовал выяснить, удержат они оборону или нет. Черта лысого! Какая тут нахрен оборона! Следует забирать парней и мотать отсюда пока еще не поздно.
 Наконец выбравшись на чистую дорогу, я погнал бронетранспортер прямо к зданию, в котором засела неизвестная группа. Гнал на полной скорости, и меня, казалось, не могло остановить ничто и никто. Выскочившего наперерез кентавра, который, похоже, намеревался засадить в водительское стекло здоровенным обрезком трубы, я просто таки размазал по асфальту. Хруст его костей, по которым прокатились все восемь колес «302–го» стал для меня самым чарующим звуком, услышанным за сегодня.
 Когда до позиции наших спасителей оставалось метров так с полста, я прокричал сидящему рядом разведчику:
 - Вылезай наружу! — для пущей ясности пришлось ткнуть пальцем в люк у того над головой. — Вылезай, твою мать! Зови ребят. Пусть спускаются. Мы заберем их и уйдем, иначе пропадем не за грош.
 Разведчик оказался мужиком понятливым и смелым. Не смотря на удары камней, которые время от времени все еще продолжали сотрясать борта БТРа, он, не раздумывая, откинул крышку люка. Что уж там этот парень орал и какие знаки подавал, я не знаю, однако, когда мы приблизились к дому, первые фигуры, затянутые в армейский камуфляж, уже стояли около подъезда. Они не выглядели растерянными и дезорганизованными, они хладнокровно, как в тире, расстреливали пустившихся за нами в погоню тварей.
 - На броню! Все на броню! — прогорланил я в надежде, что разведчик донесет мой приказ до солдат.
 - Не поместятся. Все не поместятся, — заикаясь, выдохнул тот.
 - Как там прицеп? — я тут же отыскал единственно возможный выход.
 После секундной паузы мой наблюдатель сообщил:
 - Одного колеса нет, поэтому…
 - Заткнись! Никаких «поэтому»! Пусть грузятся! Немедленно!
 Я поволок бы прицеп даже без колес, на брюхе. А так все же удача. После всех доставшихся на его долю перипетий прицеп все еще оставался на ходу.
 - Живее, живее, живее! — твердил я самому себе, нервно барабаня по рулю. Эта дробь словно сливалась, дополнялась топотом сапог, колотивших по броне. Одновременно с этим люди стали протискиваться в десантные люки и двери.
 - Шевелись, бродяги! — знакомый голос вдруг отчетливо долетел до моего слуха. Это неизменно залихватское «бродяги» со слегка рычащим звериным акцентом на звуке «р».
 - Леший, ты что ли? — заорал я, выискивая среди бойцов, набившихся в десантный отсек, рослую широкоплечую фигуру.
 - Давай, Максим, жми! — вместо ответа прогорланил мне подполковник ФСБ Андрей Загребельный, мой старый приятель и по–совместительству главный разведчик Красногорского поселения.
 Значит все–таки Красногорцы, — подумал я, надавив на педаль газа.
 Дальше все было намного легче и проще. Я гнал по пустынным улицам с максимально безопасной для поврежденного прицепа скоростью. Кентавры, они все ж, как ни крути, ящерицы, а не скаковые лошади. Кинувшись было в погоню, многолапые выродки быстро вкурили, что это занятие не для них, и все дружно отстали. Правда к этому решению их подтолкнул не только проигрыш в скорости и выносливости, но и прицельный огонь подопечных Загребельного.
 Итак, уже через несколько минут я получил возможность лицезреть Лешего, протискивающегося в водительское отделение. Массивная фигура подполковника, словно ширма из камуфлированной ткани перегородила все пространство между мной и башенным стрелком.
 - Здорово, разведка. Вовремя ты, — я хлопнул по появившейся из–за моей спины пятерне. — А то, ей–богу, думал каюк нам.
 - Сочтемся, — буркнул Леший.
 - Как тебя сюда занесло? — я старался не расслабляться и концентрировать внимание на дороге, на которой могло произойти что угодно. Честно говоря, это было сложно. Я то и дело косился на хмурое, выпачканное сажей лицо приятеля, который сегодня был на удивление немногословен. Странно. Сердце вдруг гулко екнуло. Нутром я почувствовал беду.

Глава 6

 - У нас около часа, — Леший в упор глядел на Крайчека. — Потом эти махины сделают с вами то, что они сделали с Красногорском.
 - Неужели пробьют стены? — в ужасе пролепетала стоявшая рядом с Томасом Нина.
 - Пробьют, — с горькой уверенностью вынес вердикт Загребельный.
 - Три метра толщиной, кирпич и бетон, — напомнил архитектор Хлебников. — Разрушить такое…
 - Я видел, как они снесли железобетонный мост, под которым проходили, — Леший в пух и прах развеял оптимизм Хлебникова.
 - Так какой у нас выход? — Крайчек ждал совета от подполковника.
 - Уходить, — не задумываясь, ответил Леший. — Собрать всех людей в единый кулак и пробиваться на юго–восток. Сперва к Подольску, а затем возможно и к Серпухову.
 Тут в разговор вмешался крепкий поджарый мужчина, который, насколько я помнил, вместе с Нестеровым занимался подготовкой разведчиков и охотников:
 - Со всех стен докладывают, что замечено значительное оживление вокруг периметра. Кентавры пока не нападают, но они то и дело появляются в зоне видимости дозорных.
 - Похоже, они крепко за нас взялись, — присвистнул я. — Вот, блин, цирк–зоопарк какой получается!
 - Все, некогда болтать! — Томас стряхнул с себя оцепенение. — Согласен с предложением о немедленной эвакуации. Другие мнения есть?
 Окружавшие его люди угрюмо промолчали.
 - Значит, решение принимается. — Крайчек повысил голос. — Срочно собирайте людей у Южных ворот. Через полчаса выступаем.
* * * 
 К южным воротам обитатели лагеря стекались со всех сторон. Неустанный, вибрирующий в нервах вой сирены все подгонял и подгонял их. Хотя казалось куда уж больше. Люди и так неслись со всех ног, спотыкались, падали, теряли на ходу те немногие пожитки, что удалось прихватить с собой. Слышались призывные крики затертых в толпе, потерявшихся в суматохе, плач детей, причитание женщин, громкие команды командиров, пытающихся организовать перепуганную толпу в жалкое подобие организованной колонны. По бокам ее выстраивались мужчины. Они не имели личных вещей. Только оружие, массу оружия, все оружие, которое имелось в Одинцовском арсенале. Мужчин оказалось значительно меньше, чем хотелось. Человек так двести пятьдесят. Правда еще не прибыли все охранники со стен, и это вселяло надежду, что общее количество боеспособного личного состава перевалит за три сотни.
 Батальон получается, — подумал я, взвешивая шансы на удачный прорыв. С одной стороны батальон это не так уж и мало. Пожалуй, я еще ни разу не слышал, чтобы столь многочисленный и хорошо вооруженный отряд испытывал серьезные затруднения при передвижении по пустоши. Но, правда, и противник уже совсем не тот, что раньше. Кентавры стали действовать организованней рассудительней и хитрей, да и наплыв их сегодня в районе Одинцова казался невероятным. Паломничество прямо какое–то. Можно подумать, что колония Крайчека вдруг стала кентаврам как кость поперек горла, и они заявились сюда с бешеным желанием исправить это, так сказать, неудобство.
 - Командир, их там с полсотни, и постоянно прибывают, — мои мысли прервал крик наблюдателя, дежурившего на временной стене, которая перегораживала проем в так и не достроенных южных воротах.
 - Это плохо, — прошипел стоявший рядом со мной Томас Крайчек. Сказал это он, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал сам для себя.
 - Надо выходить. Тянуть больше нельзя, — высказал я свое мнение.
 - Да, конечно, — Томас кивнул и тут же повернулся к минерам, которые прилаживали заряд к основанию тонкого, естественно, по сравнению с основными капитальными стенами заграждения. — Живее, парни, живее!
 - Все готово.
 Инженер Ковалев вместе с двумя своими помощниками оставили прикрепленные к кладке аммоналовые шашки и, разматывая тонкий провод, стали приближаться к моему БТРу, который стоял в голове готовящейся к прорыву колонны.
 - Смотрите мне, — предупредил я, — чтоб машина прошла в пролом!
 - Пройдет, — заверил Ковалев. — Даже еще по метру с каждой стороны останется. Взрыв будет направленный, так что большая часть кирпича вылетит наружу. Завал, конечно, образуется, но надеюсь небольшой. БТР его преодолеет.
 - Тогда заводись, полковник, — Крайчек протянул мне руку. — Через пару минут выходим. И как говорят русские: ни пуха, ни пера.
 - К черту, — я стиснул худую жилистую ладонь Томаса и полез на броню.
 Пока поднимался, бросил несколько оценивающих взглядов на укрепленные прямо на крыше БТРа пулеметы. За неимением времени, а главное более конструктивной идеи, станки двух «Утесов» просто примотали проволокой и веревками ко всему, что хотя бы на сантиметр выступало из брони. Крышки и щитки, поручни и рукоятки… в дело пошло все, что хоть как–то могло удержать бешено скачущие при стрельбе пулеметы.
 Учитывая габариты «Утесов», расположить их смогли лишь поперек кузова, в результате чего «восьмидесятка» стала похожа на какой–то древний фрегат, основная огневая мощь которого сосредотачивалась по бортам. Правда, глядя на новорожденного монстра, в моей голове не возникало особых иллюзий. Пулеметчики создали не машину для убийства, а скорее для самоубийства.
 Во–первых, по причине все тех же габаритов пулеметы расположились валетом. То есть дуло одного «Утеса» маячило в каком–то метре от казенника второго НСВ. И лично я не мог дать гарантии, что в суматохе… нет, какой там, в истерии боя коллеги пулеметчики не угостят друг друга двенадцатимиллиметровой свинцовой пилюлей или не поджарят полуметровым огненным факелом, бьющим из ствола.
 Вторая опасность заключалась в том, что оба пулеметных расчета располагались на броне совершенно открыто. Каждый из бойцов рисковал слететь под колеса при неожиданном ударе или рывке бронированной машины. И это я еще не вспоминал о возникшей совершенно недавно привычке кентавров швырять в меня всякие увесистые предметы.
 Я постарался не думать о том, во что может превратиться человеческое тело, попади оно под дождь тяжелых и острых каменных обломков, и как можно ободряюще кивнул пулеметчику Лёхе, который именно в этот момент привязывал себя к люку куском толстого капронового шнура. Он кивнул мне в ответ и улыбнулся. Невеселая такая улыбка получилась, вымученная. И я понял, что он все прекрасно понимает.
 Только я спустился в люк, как прогремела команда Крайчека:
 - Приготовиться!
 Ах ты, цирк–зоопарк! Уже?! Пора?! Я грохнулся на водительское кресло и в спешке запустил мотор. И только услышав его деловитое урчание, почувствовал себя уверенней. Что ж тут поделаешь, видать такой уж я человек, технарь, механик, фанат смертоносных железных игрушек. Мое нормальное состояние это единение с грозной боевой машиной. Без нее я какой–то ущербный, недочеловек что ли. Парадоксально звучит, но, тем не менее, это так.
 Понимая, что истекают последние секунды перед атакой, я обвел взглядом кабину, погладил приборную панель. Ну, дружище, не подведи! Продолжением моего беглого осмотра стал взгляд назад, через плечо. Правда предназначался он уже совсем не машине, а людям. Восемь человек десанта, среди которых младший сержант таманец, как и прежде выполнявший функцию моего башенного стрелка, Пашка и бесчувственная Лиза. Девушка словно мертвая лежала на длинном пластиковом сидении, и остальные стрелки делали все возможное, чтобы ее не очень беспокоить. Молодцы, спасибо, мужики… лично от меня огромное вам спасибо. Я уже собирался крикнуть бойцам что–то ободряющее, но не успел. Снаружи ударом гигантской кувалды прогрохотал мощный взрыв.
 В просветах, кое–где разорвавших плотные клубы пыли, я видел как валится стена. Да, конечно, в тех местах, где к ней была прилажена взрывчатка, кирпичная кладка вылетела наружу, но вот вся остальная масса камня и цементного раствора… Она ведь рухнула вниз? Так это или нет, можно было проверить лишь одним–единственным способом. Не дожидаясь пока осядет пыль, я рванул «восьмидесятку» вперед.
 Впереди висела сплошная серая мгла. Я вел машину что называется на ощупь, полагаясь только на свои инстинкты и ощущения дороги. Вот гладкий асфальт закончился и БТР, задрав морду, начал ползти вверх. То, что мы взбираемся на кучу свежебитого, только что наваленного кирпича, чувствовалось по тому, как пробуксовывают колеса, как они теряют сцепление с поверхностью, когда тяжелая машина провоцирует небольшие обвалы в еще не слежавшейся каменной массе.
 Угол подъема рос, и я молил бога, чтобы не настал момент, когда машина откажется карабкаться вверх. Тогда как следует газануть и готово… «восьмидесятка» надежно засядет в сыпучей ловушке. Но вдруг нос бронетранспортера резко пошел вниз, словно машина перевалила через гребень. Собственно говоря так оно и было. Сильный порыв ветра, гулявшего за стенами крепости, разметал серую поволоку, и я увидел широкую и ровную как стрела полосу Можайского шоссе, лежавшего в каких–то полста метрах впереди. Правда, эти полста метров еще следовало пройти, да и дальше, на самом шоссе… Что будет дальше, об этом будем думать потом, после того, как перестреляем и передавим всю ту нечисть, которая поджидала нас за воротами.
 Кентавры будто знали, что огня со стен им больше не следует опасаться, а поэтому вконец обнаглели и подобрались к воротам метров на двадцать. Их было немного, особей так пятнадцать. Но это был лишь первый отряд, разведка, что ли, за спинами которой маячили куда более серьезные силы.
 Сигналом к предстоящему побоищу стала длинная пулеметная очередь, выпущенная из моего башенного пулемета Калашникова. Младшой рубанул по ближайшей к нам твари и прямо таки превратил ее в настоящее решето. Вот тут, как говорится, и понеслась родимая!
 Один–единственный пулемет не мог напугать, а тем более остановить наших свирепых врагов. Кентавры тут же кинулись в атаку. Зверье уже готово было с разгону сигануть на броню, но тут ее встретил огонь десанта. Еще два РПК ударили из бортовых амбразур, а затем их поддержали автоматчики. Прямо перед «восьмидесяткой» полыхнуло несколько гранатных разрывов, и я понял, что в пролом за моей спиной вошла ударная группа, костяком которой были люди Лешего. Они мигом навели порядок перед воротами. Буквально через пару минут там уже валялась дюжина обезображенных и от этого еще более жутких многолапых трупов. Часть из них конвульсивно поддергивалась, отчего невозможно было отделаться от подозрения, что кентавры все еще живы и опасны, что они вот–вот очухаются и нападут вновь. Скорее всего, именно подсознательно желая не допустить этого, я с огромным удовольствием давил их колесами. Вообще–то это была не только моя, так сказать, блажь. Это была необходимость. Мертвые туши лежали повсюду, и у меня не было возможности устраивать между ними слалом.
 Когда под нашим неистовым натиском противник дрогнул и отступил, я прокричал сидевшему в башне таманцу:
 - Младшой, что там сзади? Колонна идет?
 - Выходят из ворот. Строятся, — после некоторой паузы сообщил младший сержант.
 - Скорей бы.
 Я конечно понимал, что никакого особого построения Одинцовцы образовать не могли. Задержка продлится до тех пор, пока все мирное население не преодолеет завал и не выйдет за ворота. На это потребуется… минут так семь–восемь. Много! Очень много! Я вдруг словно услышал тяжелую поступь гигантских созданий, приближающихся к стенам лагеря с северо–востока. Они должны быть уже где–то совсем близко.
 - Мать моя женщина, а это еще что?! — вздох младшего сержанта прозвучал как эхо от моих мыслей.
 - Что, уже? Идут? — Вскричал я и приник к самому стеклу смотрового люка.
 - Скорее едут, — прошипел таманец и тут же открыл огонь.
 То, что заметил сержант, наконец стало видно и мне. С обеих сторон Можайского шоссе к нам приближались… нет, совсем не гороподобные гиганты и не полчища кентавров. На нас перла целая армада автомобилей, обычных земных автомобилей. По большей части это были небольшие грузовички, микроавтобусы и внедорожники. В первое мгновение я опешил. Что за цирк–зоопарк…? Однако недоумение мигом испарилось, когда то здесь, то там, позади автомобилей я стал замечать покрытые чешуей лапы и хвосты. Вот оно что, кентавры толкают машины перед собой, превратив их в настоящие щиты. И додумались же, выродки вонючие! Правда после баррикады, устроенной возле магазина, можно было понять, что инопланетные твари по достоинству оценили как земные транспортные средства, так и пригодность их для борьбы с бывшими владельцами. Единственное, что я никак не мог понять, это как кентавры допетрили о существовании ручного тормоза? Как научились его отключать? Словно подсказал кто. Но эта загадка ей богу сейчас крайне не существенна. Основной вопрос, что делать дальше?
 Я имел возможность рассуждать о, в общем–то, отвлеченных вещах только лишь потому, что сидел под защитой брони и держал в руках баранку бронемашины. Всем остальным моим товарищам было совсем не до этого. Бойцы сжимали в руках оружие, а потому смотрели на мир несколько иначе, а именно через прорезь прицела.
 Окружающее пространство вдруг взорвалось грохотом выстрелов. В этой хрипяще–свистяще–лающей какофонии отчетливее всего выделялись глухие голоса пары «Утесов». Наступая с двух сторон, враг как раз угодил в зону их действия. Свинцовый дождь без устали колотил по автомобилям, калечил кузова, дырявил шины, превращал в пыль стекла, рвал на куски укрывшуюся позади нечисть. Однако, не смотря на это груды железа, являвшиеся когда–то гордостью знаменитых авто–концернов, продолжали неумолимо надвигаться на нас.
 Это кажущееся сверхъестественным движение прекращалось лишь когда автомобиль разрывало очередью из «Утеса» или разносило в клочья выстрелом из гранатомета. Но такого мощного оружия у одинцовцев было мало, чертовски мало. Его явно не хватало, чтобы остановить, а тем более обратить в бегство настырных любителей человечины, которых, кстати, становилось все больше и больше.
 Теперь уже они появлялись не только под прикрытием старой техники, теперь они перли прямо так… напролом, не считаясь с ранами и потерями. Уловка с автомобилями позволила кентаврам подобраться совсем близко. Я видел кабину темно–синей «Газели», замершей в каких–то двадцати шагах от моего БТРа. Младшой буквально изрешетил проклятый микроавтобус. И только когда последняя тварь, из его, так сказать, экипажа, бездыханно грохнулась наземь, машина, наконец, замерла на месте.
 Я следил за боем, являясь как бы сторонним наблюдателем. Хотя руки так и тянулись к автомату, умом я понимал, что должен оставаться на месте водителя. Мы ведь вышли за стены совсем не для охоты на инопланетных бестий. Мы должны двигаться вперед, пробиваться, уходить от смертельной опасности.
 И тут я понял, что все это уже не имеет смысла. Мы покинули лагерь, чтобы избежать встречи с полчищами кентавров, которые неминуемо должны были ворваться внутрь через разрушенные стены. Этот план мог сработать, получись уйти по–английски, тихо и без особого шума. А что выходит теперь? Теперь те самые полчища, от которых мы бежали, стоят перед нами и ждут не дождутся когда добыча сама придет к ним в лапы. Так что же делать? Отступать? Снова прятаться в ненадежном убежище под названием одинцовская крепость?
 В тот момент, когда я подумал об этом, кентавры применили свое ноу–хау, то самое, с которым мне уже довелось познакомиться сегодня днем. В плотную колонну людей полетели камни и куски четвертованных взрывами автомобилей. Я не видел страшных последствий этой бомбордировки, однако истерический крик сотен человеческих голосов пробился даже сквозь броню, заглушил рокот мотора. Господи всемогущий, что же за каша сейчас творится там снаружи?!
 - Они бегут! — закричал вдруг таманец. — Штатские бегут назад, внутрь периметра. Они не выдержали! Там паника!
 - Огонь! Всем огонь! Прикрывать отход! — взревел я.
 Как только рядом загрохотало оружие, я врубил заднюю передачу. Ну вот, все и решилось. С этой мыслью я стал потихоньку сдавать назад.
 Тяжелый удар сотряс корпус «восьмидесятки». Он был намного сильнее всех предыдущих. Видать в нас засадили чем–то очень увесистым. Сердце гулко екнуло. Куда попали? Только бы не по крыше. Там ведь люди, пулеметчики. Я стал прислушиваться. Ничего. Голоса двух «Утесов» словно вычеркнули из общей какофонии боя. Неужели все? Неужели конец? Одним махом накрыли сразу два пулемета, а вместе с ними и четырех человек? Не хотелось верить. Я уже собирался послать кого–нибудь из десанта наверх, но тут увидел распростертое на асфальте тело. Я только что проехал рядом с ним, оно лежало буквально в моей колее. Сквозь заляпанное грязью и пылью стекло было не разглядеть деталей, да и времени–то в обрез. Однако, я все же смог понять, что у человека нет головы. И еще… в глаза бросилось еще одна деталь. Его куртка. Комбинированная туристическая черно–красно–белая куртка. Кузьмич… это был конечно же Кузьмич! Веревки не выдержали, и второго номера пулеметного расчета сорвало с брони… сорвало уже мертвого.
 Я глядел на медленно удаляющееся пестрое пятно. На душе было пусто и паскудно. Мы отдавали этим выродкам еще одного своего собрата. Мы словно покупали себе отсрочку ценой его жизни. Мерзко, гадко, недостойно!
 Тут внутри у меня все вскипело. И куда только подевалась всегдашние рассудительность и самообладание? Неудачный бездарный прорыв, смерть людей у меня на броне, потеря столь ценных сейчас «Утесов», да еще плюс ко всему, эти гигантские монстры, которые надвигаются на нас с тыла. Почему ж все так хреново, почему все один к одному! Я был готов взорваться, был готов на отчаянный безрассудный поступок. Вот сейчас надавлю на газ и пойду в лобовую. Давить, крушить, рвать на куски всю эту нечисть. Помирать, так с музыкой!
 Но бог миловал. От сумасшествия меня спасло чудо. Именно чудом показался ритмичный стрекот крупнокалиберного пулемета у меня за спиной. Ну, слава богу, хоть один уцелел! Наваждение как рукой сняло. Ты, Максим, не дури, — приказал я себе. — Делай свою работу, хорошо делай, делай до конца, до самого последнего вздоха, до самого последнего мига.
 Зеркал заднего вида в БТРе не было, поэтому отступать я старался точно по своим собственным следам. Благо следы эти четкой бурой колеей влажно поблескивали на островках растрескавшегося асфальта, жидкой кашицей метили иссохшуюся рыжеватую землю. Кровь кентавров густая и липкая не успела еще свернуться или впитаться, и я видел как в ее лужицах остается отпечаток протектора. Я глядел на него с тупой обреченностью, глядел и понимал, что скорее всего сегодняшний день станет последним днем моей жизни.

Глава 7

 Покидая свой старый верный БТР, мне почему–то казалось… нет, я был почти уверен, что расстаюсь с ним навсегда. И это еще до того, как встретился взглядом с Крайчеком. Томас ничего не сказал, он просто испытывающе смотрел на меня. А, собственно говоря, что тут скажешь, итак все предельно ясно.
 - Отдавай приказ, командир! — бросил я ему, пытаясь перекричать грохот оружейной пальбы.
 Крайчек кивнул и расслабился. Скорее всего, он бы все равно сделал это, даже без моего на то согласия. А начни я бузить, то преспокойно мог приказать утихомирить гостя, может даже и пулей в лоб. И, наверное, это было бы правильно. У Томаса просто не было другого выхода. Но я согласился сам, без драки, скандала, протестов, и Крайчек вздохнул с облегчением.
 - Быстрее, мужики! Шевелитесь! Заваливайте БТР.
 В тот же миг на покатые борта и крышу «302–го», замершего в створе южных ворот, полетели самые разнообразные предметы. По большей части это были кирпичи, оборудование и обрезки металла, принесенные из расположенной неподалеку слесарной мастерской. Сотни человеческих рук трудились с невиданным усердием и поспешностью, сооружая над моей машиной высокий могильный курган.
 Чтобы не видеть всего этого, не думать об уже невозвратном прошлом и весьма неопределенном будущем, я выбрал давно известный и неизменно безотказный способ — хорошую драку. Скрипнув зубами, я закинул за спину автомат и полез на стену. Там сейчас было жарко. Люди Лешего при поддержке лучших одинцовских стрелков пытались сдержать напор рассвирепевшей орды, тем самым давая возможность ремонтной команде как можно скорее залатать брешь в проломленных воротах.
 Южные ворота, как впрочем и стена номер шесть, частью которой они являлись, еще не были достроены до конца. Именно поэтому взбираться наверх мне пришлось совсем не по привычной, пристроенной к укреплению лестнице, такой, как в других местах. Сперва я залез на высокий штабель кирпича, затем вскарабкался по грубым, топорно сработанным строительным лесам. В общей сложности подъем занял минут пять. Надо сказать весьма томительные, щекочущие нервы пять минут. Я отчетливо слышал трубный вой кентавров. Звучал он чуть ли не у самой стены, едва ли не от того самого места, где замерла моя героическая «восьмидесятка», уже по башню погребенная в теле мощной баррикады.
 Когда я, наконец, оказался наверху и взглянул за пределы лагеря, то прямо таки похолодел от ужаса. Все пространство за стеной, включая Можайское шоссе и территории, прилегающие к каким–то массивным сооружениям, очень смахивающим на промышленные корпуса… Так вот, все это пространство шевелилось и кипело от тысяч зеленовато–коричневых тел. Этот поток, эта армада двигалась на нас. Она норовила во чтобы то ни стало втиснуться в узкую щель меж двух скалистых берегов, на одном из которых я сейчас как раз и стоял.
 Не знаю, что во мне сработало, уж точно не разум. Разум в таких ситуациях бесполезен. Тут нечего изобретать, не над чем ломать голову, тут следует делать лишь одно — тупо и безжалостно убивать. Именно повинуясь этой дикой жажде вражеской крови, я передернул затвор автомата и открыл остервенелый огонь.
 Мы убивали тех, кто приближался к воротам, но они все перли и перли. Казалось, этой бойне не будет конца. А, впрочем… конец обязательно наступит, и притом очень скоро. Произойдет это в тот самый миг, когда у нас закончатся патроны. Я вспомнил о боеприпасах, когда вставлял в Калашников последний из имевшихся у меня рожков. Интересно, а как там у других? Что делает многоопытный Леший? О чем думает Крайчек?
 В поисках ответов, я метнул взгляд на своих товарищей, бойцов, занимавших позиции у края стены, и тут же увидел Загребельного. Подполковник занимался тем, что выстраивал людей в одну цепочку. Но, это были вовсе не защитники периметра. Это были женщины, старики и подростки. Они еще не успели стать в линию, когда по рукам пошло первое ведро, затем второе и третье. Ведра появлялись из–за края стены, в том самом месте, где к ним привалились строительные леса. Когда худенький мальчишка протащил рядом со мной оцинкованное ведро, полное красноватой жидкости с характерным запахом, я догадался. Солярка! Та самая солярка, о которой Крайчек хвастался: «Раздобыли, мол, целый бензовоз. Дизель–генератору на год вперед хватит».
 Краем глаза наблюдая, как драгоценное топливо выплескивается за стену, я почему–то представил бессильно моргающую, а затем гаснущую электролампочку. Выходит, дизелю этого лакомства так и не достанется, значит и света не будет. А без света… Думать о призраках не хотелось, да и времени на это не было. Сейчас всем нам угрожала совсем другая опасность, и сперва следовало справиться именно с ней. А призраки… Будем думать о призраках ночью, если доживем, конечно.
 - Андрюха, и что ты по поводу всего этого думаешь?
 Мы с Загребельным заняли оборону на стене номер один в северо–восточной части периметра и теперь во все глаза вглядывались в легкие предзакатные сумерки.
 - Не знаю что и сказать, — пожал плечами Леший. — Они уже давно должны были сюда дотащиться.
 - Так почему не дотащились? Что их могло остановить? И вообще, что это за твари такие? Расскажи что знаешь.
 - Время, кажется, у нас имеется, — согласился Леший. — Можно и побалаболить.
 - Ну… — я ждал.
 Загребельный оглянулся назад, поглядел на все еще полыхающее у Южных ворот зарево, на клубы черного смолянистого дыма, которые поднимались к низким серым облакам и, как бы удовлетворившись этим зрелищем, деловито кивнул. Затем затянулся от самокрутки и, уставившись в даль пустым невидящим взглядом, начал:
 - Их засекли на МКАДе, когда эти страшилища двигались со стороны Химок. Было их пять штук.
 - Пять? — вырвался у меня удивленный возглас.
 - Да, пять, — угрюмо подтвердил Леший. — Только не спрашивай куда подевались еще две зверюги. Я не отвечу, потому как не знаю. Убить мы их точно не убили… да и не уверен, возможно ли такое вообще. — Тут подполковник над чем–то крепко задумался, но затем спохватился. — Однако об этом потом. Буду рассказывать все с самого начала.
 Я согласно кивнул, и он продолжил:
 - В штаб о них сообщили заблаговременно. Связной от разведчиков на мотоцикле примчался. Не удивляйся. — На губах у Лешего заиграла едва заметная самодовольная усмешка. — Имелись у нас несколько тайников с исправными мотоциклами, как раз для таких случаев. Вот один из них и сгодился. Надо сказать переполоха особого не возникло. Ведь не факт, что эти тварюки на нас двинут. Может так дальше по МКАДу и попрут. Тогда бы Красногорск остался в стороне. Однако, подстраховаться все же стоило.
 - И эту блатную работенку конечно же поручили тебе, — помог я приятелю.
 - Угу, — Загребельный невесело вздохнул. — Поднял я свою группу, у меня тогда пятьдесят шесть человек было, и бегом на шестьдесят восьмой километр. Там–то все и должно было решиться. Если зверье на мост пойдет и дальше через реку, то считай пронесло, ну а на Волоколамское шоссе свернет… тогда все, по нашу душу эта первомайская демонстрация.
 - Андрюха, а пятьдесят шесть человек это не маловато, чтобы остановить такую армаду? — засомневался я.
 - А армады то никакой не было, — отрицательно покачал головой Леший. — По крайней мере, тогда мы о ней ничего не знали. Согласно сведениям разведчиков по МКАДу двигалось пять этих негабаритов плюс штук так тридцать кентавров, которые окружали их плотным кольцом и даже не рыпались в сторону, пусть там хоть что творилось. Нам в случае чего следовало уничтожить неизвестных гигантов, а кентавры… Что мы, кентавров не видели? Решили, что от них легко отобьемся. У меня ведь в группе не пацаны какие–нибудь желторотые.
 - Гигантов думали из гранатометов валить? — предположил я.
 - Из них родимых. «Хашим» штука ох какая серьезная. Конечно, по мясу я из него еще не стрелял, просто подходящего куска не находилось, но вообразить себе это зрелище вполне мог. Представляешь, когда сто пяти миллиметровая граната метра так на три влетает внутрь и там детонирует? Может из–за своей невероятной прочности или лучше сказать вязкости, внешне чучело и останется целым, но в брюхе у него будет каша, настоящая каша. — Тут Леший потупил взгляд и горестно добавил: — Это я сперва так считал.
 - А что вышло на самом деле?
 - А вышло все как всегда… через жопу, — Загребельный сделал последнюю жадную затяжку и раздраженно вышвырнул окурок за стену. — Не взрываются гранаты у них в теле, ни термобарические, ни даже простые фугасные.
 - Как не взрываются?! — от удивления я открыл рот.
 - Вот так, не взрываются и все тут. Бульк под шкуру и молчок. Пять штук потратили, и ни одна не сработала.
 Что ж, блин, за цирк–зоопарк такой? Я вспомнил устройство стандартного гранатометного выстрела для РПГ–32. Самоликвидатор должен был сработать автоматически даже при отсутствии удара, и по–другому быть не может. Система проста и надежна, как зубочистка. И тут в памяти всплыли виденные мной исполины. Вот они неспешно бредут городскими улицами. Их гигантские тела своими размерами соперничают с каменными громадами зданий. По бугристым серым шкурам то и дело проскальзывают голубые электрические молнии. Молнии! Быть может тут кроется разгадка? Может генерируемые чудовищами поля мигом убивают всю начинку в боеголовке ракеты? Однако, при чем тут это? Самоликвидацией гранаты управляет отнюдь не электроника, это скорее простой механический процесс.
 - А ты еще чего–нибудь интересного или странного не приметил? — Тупик в своих изысканиях я отнес на счет недостатка информации.
 - Странное? — нервно хохотнул Загребельный. — Да в них все странное. Я видел такое…
 - Выкладывай! — выдохнул я.
 - Помнишь, я говорил, что видел как эти кашалоты снесли мост?
 - Помню.
 - Это был большой автодорожный мост на развязке МКАД–Волоколамское шоссе. И знаешь, как это произошло? Полагаешь, они безумствовали, бились об опоры, отчего железобетонные пролеты начали трещать, раскалываться и сыпаться вниз? Да ни хрена подобного! Эти дьяволы просто прошли сквозь мост. Понимаешь, просто прошли, как… как… — Леший от возбуждения никак не мог подобрать нужные слова, — как раскаленный нож проходит сквозь масло. Конструкции, к которым они только лишь прикоснулись, исчезли, испарились в доли секунды. А обрубки швеллеров и арматуры, оставшиеся торчать по краям образовавшегося коридора, были оплавлены и светились разогретым добела металлом. И это не россказни, не байки какие–нибудь. Я видел все это своими собственными глазами.
 Загребельный умолк, словно вновь вспоминал те жуткие, не укладывающиеся в голове события. Молчал и я, правда совсем по другой причине. Память помимо воли воскресила лица тех, кто жил в Красногорске. Знакомые, мало знакомые, иногда виденные, но отчего–то отпечатавшиеся в подсознании, все они глазели на меня из пустоты, из вечности, из мрачного загробного мира. Порой казалось, что мертвые шепчут. Может предупреждают, а может зовут. Как по мне, так рановато звать. Неприятный холодок пополз по спине. Или они что–то знают? Видят наше будущее, нашу судьбу?
 - Человечеству долго не протянуть, если оно не прозреет и будет продолжать в том же духе.
 От неожиданности я вздрогнул. Сухой хриплый голос прозвучал будто ответ на мой вопрос. Это был не голос Загребельного, это был вообще чужой незнакомый голос.
 Мы с Лешим тут же оглянулись. В шаге от нас стоял высокий худощавый мужчина. Как он подошел, мы не слышали. Словно с неба свалился. Одет он был в длинный ниже колен непромокаемый плащ шарового цвета. В такой оттенок обычно красят военные корабли. Руки незнакомец непринужденно держал в карманах, плечо его оттягивал ремень висевшего за спиной помпового ружья. На ногах сбитые давно нечищеные берцы.
 Все эти подробности почему–то бросились в глаза значительно сильнее, чем лицо гостя. Это наверное потому, что лицо его было не то чтобы маловыразительное, а скорее какое–то смазанное, являвшееся как бы второстепенной частью этого человека. Вот цирк–зоопарк, бывает же такое! Удивившись своему наблюдению, я все же постарался сосредоточиться на физиономии незнакомца. Вытянутый овал лица, очень тонкие черты. Впалые скулы, обветренные губы, худой острый нос. Оттеняло все это недельная небритость, да надвинутая на глаза вылинявшая зеленая бандана. Левый глаз она закрывала практически полностью, отчего мужчина смахивал на пирата, одноглазого пирата. От этого сравнения я даже захлебнулся очередным глотком воздуха. Одноглазый! Неужто и впрямь одноглазый? Сразу вспомнился рассказ пулеметчика Лёхи: «Лесник по имени Олесь… Стена номер один… Ночное дежурство… Если хотите, товарищ полковник, можете с ним сами поговорить».
 Вот это номер! Все сходится… и стена, и ночь, и человек без глаза. Надо же, чтобы так вышло, совпало! Как будто эта встреча была предопределена свыше. Ничто не смогло ей помешать. Проведение заранее, и как водится без нашего участия, выбрало время и место.
 - Ты Олесь? — произнес я, поднимаясь на ноги.
 - Он самый, — человек улыбнулся. — Откуда знаешь?
 Он был примерно моего возраста, и я не стал настаивать на общении на «Вы».
 - Алексей, пулеметчик рассказал.
 - Все рассказал? — белорус прищурил свой единственный глаз.
 - Все или нет сказать не могу, но порядком.
 - И как, сумасшедшим меня не считаешь? — Олесь едва заметно улыбнулся.
 - Пока не знаю, — я не стал лукавить. — Поживем, увидим.
 - Хороший ответ, — лесник протянул руку. — Как меня кличут вы знаете, а вот как вас звать–величать?
 Мы с Лешим по очереди пожали протянутую пятерню и представились, правда очень коротко, без всяких разъяснений должностей и так сказать функциональных обязанностей. Просто полковник Ветров и подполковник Загребельный.
 - У–у–у… большие чины, — присвистнул лесник. — Что, ждете небось?
 - Ждем, — подтвердил я и почему–то был уверен, что уточнять кого именно мы ждем не требуется.
 - Сегодня атаки не будет, — Олесь поглядел на быстро темнеющий горизонт. — Ночь скоро, а ночь это не их время.
 - До наступления темноты еще часа полтора, так что еще многое может случиться, — парировал Леший.
 - Ничего не будет, — упрямо повторил белорус. — Кентаврам надо еще успеть добраться до нор. А поблизости у них пока нет ни одной.
 - Нор? Каких нор? — с нескрываемым интересом осведомился Загребельный.
 Лесник заговорщицки усмехнулся и полез себе за пазуху. Из внутреннего кармана плаща он добыл небольшую пластиковую коробочку. Коробочка как коробочка, кубик из оргстекла размером не более пяти сантиметров. Сквозь прозрачную пластмассу была видна пара тонких стальных игл, вплавленных изнутри в две противоположные стенки. Они служили держателями. Оба острия втыкались в края крохотной ажурной рамки. Металл, из которого та была сделана, был неестественного голубого цвета. Нет, он не был покрашен, он был именно лучистого голубого цвета.
 Мы с Лешим с недоумением и подозрением уставились на это явно самодельное устройство. Олесь положил коробочку на ладонь, подождал пока рамка успокоится, а затем прокомментировал результат своего эксперимента:
 - Не вертится.
 - Видим, что не вертится, — буркнул я. — И что это должно означать?
 - Что нор, из которых приходят кентавры, поблизости нет.
 Услышав такой ответ, мы с Лешим довольно долго молчали, переваривали, так сказать. Лесник подбросил нам информацию, о которой раньше никто и слыхом не слыхивал. Странно, ведь не только он один шастал по пустоши. Почему другим эти самые норы не попадались? Я уже хотел, отбросив всякую дипломатию, задать этот вопрос, но мой товарищ опередил меня и зашел с другой стороны.
 - Что это у тебя за штуковина? — Загребельный кивнул на коробочку. — Откуда взял?
 - Друг подарил. Когда я уходить собрался, тогда и подарил. Полезная оказалась вещь! Работает безотказно. С помощью нее туннели враз можно засечь.
 - Стоп, стоп, стоп! — Леший замахал руками, словно рефери, дающий команду «Брек!». — Я что–то туго въезжаю во всю эту историю. Кто ты такой, Олесь? И откуда такие подробности о кентаврах? Ты что, «Дискавери» втихаря смотришь?
 - Олесь служил лесником, — я решил сэкономить время и довести до сведения приятеля основные моменты данной темы. — Недавно притопал аж с самой Белоруссии. — Тут я счел своим долгом оговориться. — Это он так утверждает, что с Белоруссии, до которой, между прочим, километров так с полтысячи будет.
 После этого уточнения губы лесника дрогнули в горькой усмешке. Я сделал вид, что не заметил ее, и продолжил:
 - Олесь рассказывает удивительные истории о белорусском сопротивлении, но основная его забота — изменить приоритеты жителей Одинцово, а затем вероятно и в мировом масштабе.
 - Люди должны больше отдавать этому миру, чем брать от него. Тогда–то все и начнет налаживаться.
 Одноглазый ничуть не обиделся на фразу наивного Чапаевского ординарца, которой я охарактеризовал его планы. Что ж, это хорошо. Значит не дурак. Я кивнул, тем самым поблагодарив лесника за весьма полезное уточнение, и со вздохом завершил свой краткий рассказ:
 - Но, увы, пока голос Олеся так и не был услышан.
 - Это ты хорошо заметил, полковник, — белорус поднял указательный палец к уже практически черному небу. — Пока не услышан. Но я продолжаю надеяться.
 - Больше отдавать, чем брать… Сделать человечество добрее и мудрее… Мир, дружба, жвачка… — Покачал головой подполковник ФСБ. — Все это жутко смахивает на пустопорожние лозунги. Передохнем все, пока будем высаживать травку и разводить мотыльков.
 Словно желая получить поддержку, Загребельный покосился на меня. Однако я разочаровал его и неопределенно пожал плечами. Согласиться с приятелем не давало одно воспоминание: ровные рядки молоденьких ярко зеленых растений, которые я видел не далее, как вчера. Было в них что–то… Какая–то сила. И она давала сто очков вперед силе любого оружия.
 Когда я оторвался от своих воспоминаний, то вдруг увидел, что Олесь смотрит на меня и на губах у него играет едва заметная улыбка. Чего это он? Я даже слегка смутился.
 Прервать эту несколько затянувшуюся пантомиму из взглядов и жестов помогло мое так и неудовлетворенное любопытство. Его раззадорил еще покойный пулеметчик Лёха, когда первый раз упомянул о существовании странного белоруса.
 - Олесь, говорят, ты многое повидал? — зашел я издалека.
 - Порядком, — согласился лесник.
 - Может расскажешь?
 - О чем именно?
 - О Белоруссии, о ханхах, о том, как все было… — предвидя долгий разговор, я указал на ящики с патронами, на которых мы с Андрюхой только что сидели.
 - Многие мне не верят, — предупредил Одноглазый.
 - Не волнуйся, мы с полковником уж разберемся где правда, а где… — Леший запнулся, подбирая подходящее выражение, — ну, будем говорить некоторые преувеличения.
 - Попытка номер две тысячи сто семьдесят четыре, — со вздохом проинформировал лесник и первым опустился на импровизированный табурет.
 Когда мы пристроились рядом, он молчал, как видно собираясь с мыслями. Похоже, боялся, что попытка номер две тысячи сто семьдесят четыре может закончиться точно так же, как номер две тысячи сто семьдесят три.
 - Ну, начни уже с чего–нибудь, — нетерпеливо потребовал Андрюха.
 - А лучше всего с главного, — предложил я.
 - С главного? — Олесь призадумался. — Тогда пожалуй так: вы видели когда–нибудь корабли ханхов?
 - Видели, — однозначно отрезал Загребельный.
 - А когда и как вы их увидели в первый раз?
 - Через оптику смотровых приборов, когда пер на них в колонне БМП, — проворчал Леший, и по его тону всем сразу стало понятно, что подполковнику не очень хочется вспоминать тот день.
 - Ясно, — Олесь удовлетворенно кивнул. — А ты, полковник, что скажешь?
 - Я…
 Мой ответ предварила длинная пауза, во время которой я вспомнил то тихое июльское утро. Я как раз смаковал свой заслуженный отпуск. Естественно, проводили мы его с семьей совсем не на Канарах. Поехали к моим старикам, в Нижний. Друг отца предоставил в наше полное распоряжение свою дачу. Берег Горьковского водохранилища, березы до самого неба, тишина, сладкий хрустально–чистый воздух, короче рай земной.
 Помню в то утро я собрался порыбачить. Выполз тихонько из постели, чтобы, значит, мою благоверную не разбудить. Прихватил удочки, банку с накопанными накануне червяками, садок для рыбы и шасть к рукотворному морю. Только тропа вывела на берег, только я хотел вздохнуть полной грудью и прокричать «Жизнь, ты прекрасна!», как вдруг увидел это. Тут же поперхнулся первым же слогом, а может даже первой буквой. Не помню. В себя начал приходить лишь минут через пять. Отчаянно мотал головой, усердно тер глаза, даже щипал себя, только вот от всего этого пользы не было. Они никуда не исчезли. Три правильные четырехгранные пирамиды. Колоссы, размеры которых мой мозг напрочь отказывался воспринимать. Они стояли на противоположном берегу водохранилища. На словно отлитых из бронзы гранях играли солнечные блики, а острые вершины протыкали легкие утренние облака. Тогда при взгляде на это диво я испытал восторг, суеверный трепет, причем даже не зная что это такое. Эх, знал бы… А впрочем, даже если бы и знал… Что может поделать человек против ярости стихийного бедствия?
 Мой ответ на вопрос белорусского лесничего был не столь красочен и эмоционален, как воспоминания. Заключался он всего в двух коротких фразах:
 - Гостил в Нижнем Новгороде у родителей. Утром проснулся, а корабли уже стоят.
 - Замечательно! — поведанные нами истории явно обрадовали белоруса. От удовольствия тот даже потер руки. — Вы оба в который раз подтвердили догадку моего друга.
 - Это каким же образом?
 - Вы, наверно, двух или даже трехтысячные свидетели прибытия ханхов, которые не видели самого момента посадки. То их не было, а потом раз… и они уже тут как тут. Именно так говорили все, кого я встречал.
 Для того чтобы опомниться, Олесь дал нам с десяток секунд. И надо сказать, что все их я потратил на то, чтобы вспомнить. Ну да… точно… никто и никогда не рассказывал, что наблюдал посадку звездолетов. А, забегая вперед, скажу, что точно также никто и никогда не становился свидетелем их отлета. Странно, что раньше я никогда не думал об этом. А впрочем вру. Как–то слышал от одного генерала короткую фразу: «Они вышли из межпространственного скачака прямо у нас в атмосфере. ПВО оказалось полностью бессильным». Не помню уж теперь то ли такова была официальная версия, то ли его личное мнение, однако эти слова отложились в моей памяти, навсегда сняв вопрос о способе, которым ханхи прибыли на нашу планету.
 Не знаю уж какой там информацией владел Леший, но он смекнул раньше меня куда клонит наш белорусский друг.
 - Олесь, ты, вижу, намекаешь, что к космосу ханхи имеют такое же отношение, как я к балету?
 - Примерно так.
 - И откуда же они к нам пожаловали?
 - У моего друга имеются три догадки. — Лесник стал загибать пальцы. — Либо из иного мира, либо из иного времени, либо они всегда жили на Земле, только не желали с нами знаться. — Тут Олесь счел своим долгом оговориться. — Правда, по мнению моего друга третий вариант не объясняет откуда появляются туннели.
 - Либо все три варианта одновременно, — задумчиво протянул я. Не знаю откуда в голове возникла эта странная мысль, но я ее высказал.
 Лесник на меня как–то быстро и внимательно посмотрел, словно оценивал и что–то там прикидывал.
 - Идем дальше, — Леший пропустил мимо ушей как мое замечание, так и реакцию белоруса. Сведения о нашем нынешнем противнике его заинтересовали куда больше, чем происхождение ханхов. — Теперь выкладывай все, что знаешь о туннелях или норах, из которых выползают эти многолапые ублюдки.
 - Особо сказать ничего не могу, — лесник кисло скривился. — Знаю только, что они есть и все тут.
 - Ты их видел?
 - Э–э–э, уважаемые, — Олесь горько усмехнулся. — Те, кто их видел, уже ничего никому и никогда не расскажут.
 - Чего ж ты треплешься, если толком ничего не знаешь? — рыкнул на него Загребельный. — Еще и игрушку эту свою нам под нос тычешь.
 - Эта игрушка не единожды мне жизнь спасала.
 Лесник любовно поглядел на прозрачную коробочку, которую продолжал мусолить в руках. Затем вроде как собирался ее спрятать, да вдруг передумал. Он немного поколебался, но потом все же решился и протянул ее мне.
 - Возьми, полковник, авось пригодится.
 - А как же ты? — я не посмел протянуть руку за подарком.
 - Бери–бери, у меня еще одна есть, запасная. А эта… ну, она как бы благодарность тебе за то, что выслушал, за то, что поверил.
 Не успел я взять в руки самодельный приборчик, как Леший пробурчал:
 - Еще никто никому не поверил.
 - Погоди, Андрюха, не наезжай, — я жестом приказал Лешему заткнуться. — Пока со всеми этими гипотезами мне ясно лишь одно: то, что ничего не ясно. Так что завязывай с вопросами, на которые наш белорусский друг не знает ответов. Давай пусть лучше он расскажет о том, в чем уверен. Например, Олесь, ты действительно пришел из Могилева?
 - Конечно не из самого города, но примерно из тех краев, — лесник осклабился, показав нам неожиданно белые ровные зубы.
 - Шел через проклятые земли?
 - А как же. Их ведь не обминешь.
 - А аномальные участки? А тени?
 Я знал что спрашивал. И Олесь одарил меня очередным оценивающим взглядом. Так один хищник смотрит на своего собрата, такого же матерого и опасного как он сам.
 - Тени? — этот вопрос задал ничего не понимающий Леший.
 Одноглазый будто не расслышал его. Он не спеша откинул полу плаща и продемонстрировал висящий на поясе охотничий патронташ. Насколько я мог заметить, там были не только обычные теперь патроны с пластиковой гильзой, но и старые, металлические. Такие можно было использовать много раз, и снаряжать самому. Именно металлический цилиндрик белорус и вынул.
 Наша с ним занимательная беседа длилась около часа, и вокруг уже основательно стемнело. Вот–вот должны были зажечь прожектора, но как видно одинцовское руководство начало экономить, и этот момент слегка отсрочили. Собственно говоря, именно благодаря густым сумеркам я и углядел это. Странное явление, патрон в руках одноглазого бледно светился. Вернее не сам патрон, а отверстие, куда впрессовывается дробь картечи или пуля. Это выглядело, как будто Олесь держал в руках крошечный фонарик или зажженную сигарету, только вот сигарета эта светилась едва различимым призрачным голубоватым светом. Опять голубоватым! Этот цвет словно преследовал меня. Это был как бы сигнал. Им маркировалось все, что я не понимал, а посему, естественно, относился с недоверием и осторожностью.
 - Ну, давай, рассказывай, чем там они у тебя заряжены, — я указал взглядом на патрон двенадцатого калибра. — Небось серебряные пули?
 Леснику понравилась шутка, и он негромко рассмеялся.
 - Нет, серебром только нечистую силу разгонять, а это не ко мне. Здесь кое–что другое. Эту штуку мы с Архимедом на их боевой платформе раздобыли. Кристаллики такие, раза в два покрупнее горошины будут. А что они с тенями творят… — лесник с удовольствием причмокнул. — Загляденье одно! Они их словно наизнанку выворачивают, скручивают, сжимают, а потом бах… хлопок, и пропадает эта дрянь, без следа пропадает.
 Затем одноглазый как бы между прочим добавил:
 - Кстати, вещество это можно не только на платформах отыскать. Там, где они летали, ну, где гравилуч, значит, поработал… капсулы можно найти. Черные такие, на обычную полуторадюймовую трубу похожи, длинной метра полтора. Не видели что ли никогда? Вот в них–то кристаллами можно и поживиться. Не всегда, конечно. Чаще всего они пустые, израсходованные до конца, но иногда все же везет. Два, три, а то и полдюжины камешков могут и зацепиться.
 Информация о чудо–кристаллах бесспорно была любопытной, но она мигом померкла, как только белорус намекнул на существование захваченных боевых платформ ханхов. Это даже представить себе жутко, реальные инопланетные летательные аппараты со всем оборудованием, а главное оружием!
 - Металл, из которого рамка сделана, ну та, что в коробочке, там же раздобыли?
 - Ага, там же, где ж еще. Мы там много интересных вещей видели, только по большей части не понятные они.
 - Значит, все–таки это правда, — я задумчиво уставился в темноту. — Вы таки действительно завалили пару челноков.
 - Завалили, — не без самодовольства подтвердил Олесь. — Одну платформу мы распотрошили, а вторая лежит себе почти целехонькая.
 Загребельный больше не пытался встрять в разговор. С его–то цепким умом, умением слушать и фильтровать информацию да не понять, о чем это мы тут толкуем! Смешно. Конечно, понял, и небось уже стал соображать как всем этим ноу–хау воспользоваться.
 Именно в этот самый момент дали свет. Весь периметр вспыхнул сотнями огней. От их яркого желтоватого света на душе сразу полегчало, сразу схлынули нервозность, беспокойство и тревога, которые, честно говоря, уже начали охоту за нашими душами. Я понял это, когда услышал явно повеселевшие голоса. Это переговаривались наши товарищи, защитники стены номер один. В одной из реплик, прозвучавших невдалеке, я совершенно отчетливо расслышал свое имя. Кто–то спросил: «Где полковник Ветров?». Повернувшись на голос, я увидел незнакомого молодого бойца с автоматом в руке. Он маневрировал между сидящими и стоящими людьми, судя по всему пробиваясь именно к нам. Подойдя к нашей троице, он спросил:
 - Кто из вас полковник Ветров?
 - Допустим я, — мой взгляд уткнулся в лицо посыльного. Да, это был именно посыльный.
 - Командир Крайчек собирает совещание. Начало… — парень глянул на часы. — Начало через полчаса. Командир просит вас подойти.
 - Раз просит, то конечно же подойдем, — я поднялся на ноги. — Олесь, спасибо за интересный разговор. Полагаю, мы его еще продолжим.
 - Не исключено, полковник, может и продолжим.
 С одной стороны лесник был явно обрадован, что его глас, призывающий к реформации человеческого сознания, наконец хоть кем–то услышан. Но с другой… В словах белоруса звучала какая–то недосказанность, намек что ли… Хотя может и показалось. Я сейчас был не в лучшей форме, что бы заниматься психологическим анализом.
 - Вставай, Андрюха, — я похлопал Загребельного по плечу. — Пойдем.
 - Да меня вроде как не «просили подойти», — подполковник явно подтрунивал над насквозь штатским стилем, с которым посыльный передал приказ явиться на военный совет.
 - Идем, не выпендривайся. Уверен, что ты будешь полезен.
 - Ладно, потопали. Послушаем чего скажут, — Леший быстро и легко встал. — Глядишь, у кого–нибудь и возникнет здравая идея на предмет того, почему мы все еще живы.
 - У меня есть такая идея, — неожиданно отозвался одноглазый.
 - Говори, — мы с Лешим так и впились в него глазами.
 - Конечно, не видал я этих ваших чудищ, тех, что сюда топали, только знаю, что они ушли.
 - Спасибо, что просветил, — Загребельный с раздражением плюнул за стену. — А мы то, дурни, думали, что они спать улеглись в соседнем квартале. Приморились и задрыхли.
 - Ты не зубоскаль, подполковник, — лесник не обиделся. — Говорю что ушли, в туннель ушли.
 - Как в туннель?! — удивился я. — Ты же говорил, нет поблизости туннелей. Вертушка эта твоя, мол, не крутится.
 - Сейчас не крутится, а днем что дурная маслала. Успокоилась только часам к четырем.
 Олесь как бы между прочим глянул на свои часы. «Командирские». Почти такие же, как и мои. Только у меня на циферблате изображен танк, а у него эмблема ВДВ. Как будто он и впрямь очутился в Одинцово, спустившись прямо с небес.
 - Больше ничего сказать не можешь? — поинтересовался Леший.
 - Больше ничего, — покачал головой белорус. — Место надо бы поглядеть, то самое, где зверье проходило. Место оно о многом может рассказать.
 - Ничего интересного. Я его прекрасно помню… — по моему лицу пробежала едва заметная волна гнева, — и вовек не забуду.
 - Как знать, как знать, — заговорщицки протянул лесник. — Вы, ребята в погонах, частенько глядите… вроде как и во все глаза глядите, да только нихрена не видите.
 Загребельный на это ничего не ответил, только с раздражением хмыкнул. Я же… Я был наслышан о чудесах наблюдательности и изобретательности, которые творили следопыты из лесничеств, поэтому не стал лезть в бутылку. Ответил, учитывая всю неопределенность момента:
 - Ладно, сейчас ночь и предпринять мы все равно ничего не сможем. А утром посмотрим. Утром уж точно что–либо прояснится.
 Пожелав Одноглазому легкого дежурства, мы ушли. Как ни занимателен был весь этот разговор, но все же судьба жителей Одинцово, а стало быть и наша собственная, решалась совсем не здесь. Ну, а такие вещи я обычно не доверяю другим и тем более не пускаю на самотек.

Глава 8

 Как и ожидалось, провожатый потащил нас к тому самому трехэтажному особнячку, в котором оборудовал свою резиденцию главный Одинцовец. Еще издалека я заметил, что в окнах второго этажа горит свет. Это был совсем не яркий желтый свет электрических лампочек. Мощность дизельгенератора не позволял транжирить электроэнергию налево и направо, поэтому она шла только лишь для нужд мастерских, убежища и святое дело — периметра. Так что всем остальным любителям полночных посиделок, включая естественно и руководство, приходилось пользоваться древними как мир керосиновыми лампами и самодельными масляными коптилками.
 По силуэтам то и дело мелькавшим за крест–накрест заклеенными оконными стеклами становилось понятным, что Томас в кабинете не один. Скорее всего, у него сегодня соберется много народу. Цвет одинцовского общества будет решать как быть дальше. Самые нетерпеливые или те, кому сейчас особо нечем заняться, типа мичуринца Дягилева, уже наверняка там. Разминаются, так сказать, перед битвой умов. Пусть разминаются. Чувствую дебаты сегодня предстоят долгие и жаркие. Хотя я где–то слышал или читал, что верным как правило оказывается то решение, которое рождается в первые пять минут спора. Все остальное это просто болтовня, переливание из пустого в порожнее. А впрочем, кажется, насчет первых пяти минут это говорилось о западных спорщиках или может японских. Мозги отечественной сборки могут функционировать совсем по–иному.
 Я подумал об этом и понял, что к чему–то клоню. Ах да, конечно, не обязательно приходить к самому началу. Все равно пока народ настроится, да раскочегарится… пройдет как минимум полчаса. Плюс пятнадцать минут, которые еще остаются до назначенного часа. Вместе получается сорок пять минут. Целый школьный урок. Потерянное зря время. Потерянное для всех, но не для меня. Я окажусь мудрее, так как знаю куда его потратить.
 Не доходя до штаба метров двадцать, я остановился и придержал посыльного:
 - Стой, сынок.
 Тот послушно остановился.
 - Ты всех уже оповестил? Я имею в виду тех, кого пригласили на собрание.
 - Почти, — парень был горд своей расторопностью. — Только Кальцев остался, но он тут неподалеку. Кликнешь, так через пять минут будет.
 - Вот и ступай, позови его. А у меня еще одно небольшое дельце осталось. Выполню его и сразу приду. Дорогу я знаю.
 - Ладно, — пожал плечами посыльный. — Я вам сообщение передал, значит, дело свое сделал.
 - Это точно. Спасибо за службу. — Я похлопал юношу по плечу, одновременно подталкивая его вперед. — Ну, давай, шуруй.
 Когда посыльный отошел шагов так на десять, стоявший рядом Загребельный поинтересовался:
 - А мне–то что делать? Не здесь же торчать, ждать, когда ты нагуляешься.
 - Хочешь, пошли со мной, — предложил я.
 Мне, естественно, совсем не требовалась компания, только вот я сам сорвал Лешего с дежурства и теперь вроде как за него отвечаю, или вернее он как бы стал моим напарником.
 - А куда мы?
 Андрюха сказал «мы», тем самым давая понять, что принял мое предложение.
 - В санчасть. Я тут одного человека с того света вытянул. Хочу проверить как она… — я замялся и поправился, — как он.
 - Она? — Леший все же расслышал. — Ты о той девчонке, что у тебя в БТРе валялась без чувств.
 - Угадал, — я кивнул и двинулся по тропинке к убежищу. Леший зашагал вслед за мной.
* * * 
 Санчасть располагалась в здании четырнадцатиэтажки, по балконы второго этажа утопленной в глубины рукотворного холма. Чтобы попасть туда, пришлось прошагать половину убежища, его узкие, большую часть суток темные коридоры. Слава богу, сейчас в них горел свет. Лампочки висели через каждые пятнадцать шагов, а нанесенная на стену жирная красная линия служила той путеводной нитью, которая связывала вход в убежище и медицинский блок. Очень разумно. Даже человек, впервые попавший сюда, мог сразу найти дорогу, а значит получить помощь, доставить раненого или обзавестись медикаментами.
 Потратив всего минут десять, мы с Лешим оказались перед обшарпанной, но довольно мощной деревянной дверью, на которой красовался любовно выведенный красный крест, а ниже под трафаретку набито слово «Санчасть». Вокруг было необычайно тихо. Возможно именно эта тишина вернула меня к реальности и напомнила, что сейчас ночь. Кто знает, может раненые, включая Лизу, уже спят, и наш визит им… вернее ей, совсем не пойдет на пользу. Однако желание повидаться с девушкой становилось все сильнее и сильнее. Я должен был выяснить ее состояние. Сейчас. Немедленно!
 Что со мной происходило? Непонятно. Может хотелось заступиться за самого себя на суде своей же собственной совести? Ведь жизнь Лизы это аргумент, весомый аргумент, который можно предъявить, когда другой бесстрастный, рассудительный и беспощадный Максим Ветров спросит: «А что сталось с майором Нестеровым? Почему ты, сволочь такая, оставил его тяжелораненого умирать в руинах на окраине города?». А впрочем нет… не то. Сюда я притащился совсем не из желания обелить себя и замолить грехи. Я сделал это просто потому, что хотел увидеть Лизу, узнать, что ей лучше, что она поправляется. Эта милая, нежная девочка…
 - Мы долго будем торчать перед закрытой дверью? — вдруг прорычал у меня над ухом Леший. — Входим что ли?
 - Ага, — Я мысленно поблагодарил Загребельного за то, что он помог мне побороть нерешительность. — Входим!
 Взявшись за ручку, я резко распахнул дверь. В нос тут же ударил сладковатый запах крови, перемешанный с горечью хлорки и медикаментов. Санчасть вовсе не выглядела погруженной в сон. Свет горел повсюду, только разной интенсивности. В прихожей, где мы сейчас и стояли, это была лампочка сороковатка, ну а там, дальше, в комнатах… то есть в палатах, бывших когда–то жилыми комнатами, в них пылали ни как не меньше соток. Особенно ярко светилось первое, самое ближнее к выходу помещение.
 Именно из него и выглянула молодая женщина в белой косынке и, язык не поворачивался сказать, белом медицинском халате. Бросив на нас быстрый взгляд, она облегченно вздохнула:
 - Фух, а я то думала, что новых раненых принесли. — После этого своеобразного приветствия женщина повернула лицо внутрь помещения и сказала кому–то невидимому: — Доктор, это какие–то военные. Целые и вроде как невредимые.
 Женщина потеряла к нам всякий интерес и тут же юркнула назад. Судя по ее «доктор», я понял, что перед нами медсестра, а врач внутри и, должно быть, чем–то занят, раз сам не сподобился подойти к двери. Ну, что ж, раз так, то подойдем мы.
 Я кивнул Лешему и двинулся вперед. До двери, из которой выглядывала женщина, было всего шагов пять. Оно и понятно, мы же ни в каком–нибудь там госпитале, мы в обычной жилой квартире. Небольшие, плохо вентилируемые помещения с великолепной акустикой. Именно благодаря ей я и начал догадываться какое зрелище ждет нас внутри. Негромкие голоса, приглушенный стон, бряцание инструментов. Операционная. Конечно, операционная.
 Только я об этом подумал, как навстречу выскочил взлохмаченный мужик в забрызганном кровью халате и большим эмалированным ведром в руке. Он не ожидал обнаружить нас так близко, поэтому отшатнулся назад, словно от нечистой силы.
 - Виктор Ильич, ты ведро то чем–нибудь прикрой, — послышался голос из операционной. — Нечего лишний раз народ пугать.
 Когда людям что–либо запрещают, те подсознательно стараются это сделать. Обычное дело. Вот и сейчас врач, а то, что голос говорившего принадлежал именно врачу, не было ни малейшего сомнения, так вот, врач как бы предостерегал, запрещал постороннему глазу пялиться в ведро. И, конечно же, я и Леший тут же дружно сунули туда свои любопытные носы. Надо сказать, зря мы это сделали. Не знаю как Андрюха, но лично я об этом очень даже пожалел. Вид ампутированных человеческих конечностей, плавающих в кровавой подливе, заставит содрогнуться кого угодно, даже бывалого солдата, за время войны повидавшего многое, очень многое.
 С трудом проглотив тошнотворный комок, который подкатил к горлу, я оторвал взгляд от ведра, попытался сосредоточиться на лице того самого Виктора Ильича. Мужичонка виновато пожал плечами, постарался спрятать ведро за спину и суетливо затрещал:
 - Вам доктора, наверное? Доктор там. Он скоро освободится. А мне бы пройти. Мне вынести надо, прибраться, а то работы у нас было море. Только–только закончили.
 Тараторя свою скороговорку, санитар начал бочком–бочком просачиваться мимо нас.
 - Понятное дело, — мы с Лешим посторонились.
 - Спасибочки вам огромное, — пискнул мужичонка, накрыл свое ведро валявшейся у входа тряпкой и беззвучно выскользнул за дверь.
 Мы проводили его взглядами и переглянулись. Там, с наружи, все это выглядело совершенно по–другому. Страдания, кровь, смерть, они являлись лишь крошечной частичкой бешенного, сумасшедшего водоворота, именуемого боем. Там нет времени думать о себе и чувствовать боль. Там ты винтик огромной военной машины, и в то же время сверхсущество, которому даровано право миловать или карать. Это все там, наверху. Ну, а здесь, в этих затхлых крысиных норах… здесь ты уже никто, ты просто кусок мяса, твоего мнения никто и никогда не спросит. Здесь полноправно правит бог в белом, измазанном кровью халате.
 Бог как раз заканчивал зашивать разорванную руку какого–то мужика. Когда я сунул голову внутрь операционной, он поглядел на меня и бросил:
 - Вы ко мне? Подождите немного. Я уже заканчиваю. — Затем врач указал взглядом вглубь своих владений. — Дальше еще помещения. Пройдите. Нечего тут торчать.
 Я прекрасно помнил, что времени у нас в обрез, да и притопали мы сюда совсем не для задушевной беседы со светилом местной медицины. Именно поэтому не двинулся с места.
 - Снайпера нашего ищем, Лизу Орлову. Как она? Повидать бы.
 - А–а–а… — многозначительно протянул доктор. — Вот вы к кому. — В его голосе послышалось облегчение человека, у которого наконец–то появится возможность отдохнуть. — Оживает потихоньку. Там… дверь направо, комната номер пять.
 - Спасибо, — я благодарно кивнул и, не желая больше надоедать врачу, двинулся вглубь его владений.
 Комната номер пять отыскалась довольно быстро. Она оказалась во второй, соседней квартире, в которую мы попали через аккуратно пробитый, укрепленный куском толстого швеллера пролом в стене. В отличие от первой квартиры, все комнаты здесь сохранили свои двери. И это был явный признак того, что внутри находились люди.
 Сколько больных может уместиться в одной жилой комнате обычной российской квартиры? Человек пять–шесть, не больше. В палате номер пять их оказалось двенадцать. Люди лежали на полу сплошным живым ковром, и ковер этот был густо измаран красно–бурыми пятнами. Бинты, одежда, матрацы, лица, все помечено кровью.
 - Да уж, «веселая» сегодня вышла прогулка, — прошипел у меня за спиной Леший.
 Я не ответил. Чего попусту толочь воду в ступе. Мы ведь уже знали, что потери не шуточные. Ранеными и убитыми до двухсот человек. Просто цифры, они скупы и бездушны. А всю реальность, будь она проклята, начинаешь осознавать только напрямую прикоснувшись к боли и страданиям людей.
 В углу палаты горела одна маленькая лампочка на которой красовался самопальный абажур, сделанный из куска фольги. Без света раненых оставлять никак нельзя, и тусклый ночник тут как раз то, что надо. Горит себе в уголке, и спать никому не мешает. Правда, в палате никто не спал. Боль от совсем еще свежих ран, горечь потерь, страх не давали людям покоя. Те ворочались. Кто–то стонал. Одна из женщин тихо плакала. Несколько мужиков наперебой крыли по матери то дерьмовое начальство, которое сдуру надумало покинуть такое безопасное и надежное убежище как одинцовская крепость.
 Положа руку на сердце, я ожидал увидеть и услышать что–либо подобное, а поэтому подобающим образом настроился. У меня сейчас не было времени утешать страждущих и собачиться с недовольными. Я пришел сюда только для того, чтобы увидеть Лизу.
 Девушка лежала недалеко от входа. Она оказалась единственным человеком в комнате, на котором не было бинтов, и это как–то сразу успокаивало. Как говорится, все познается в сравнении. А если сравнивать Лизу со всеми остальными израненными и окровавленными пациентами, та казалась почти здоровой. Почти… вот то–то и оно, что почти. Когда я нагнулся над девушкой, то увидел, что лицо у нее неестественно бледное, а вокруг закрытых глаз синие круги, что дышит она часто и по большей части ртом. Я протянул руку и коснулся ее лба. Холодный и влажный. От этого прикосновения Лиза вздрогнула и открыла глаза.
 - Максим, — прошептала она.
 Лиза назвала меня просто по имени, без отчества, и, черт побери, мне это было приятно.
 - Привет, малышка. Ну, как ты? — я не убрал руку, а наоборот продлил движение и погладил ее по голове, ласково так погладил, словно маленького ребенка.
 - Лучше уже, только слабость и тошнит постоянно, — созналась моя подопечная.
 - Ты уж держись, постарайся, — почти приказал я. — Доктор говорит, что все будет хорошо, ты идешь на поправку.
 - Мне сказали, что это ты меня спас, вытащил, — Лиза пристально поглядела мне в глаза. — А другие? Наши ребята, что были там, в подвале? Их ведь здесь нет.
 - Им уже не нужен врач, — я понял, что ответ мой прозвучал пространно и неоднозначно, поэтому уточнил: — Они погибли. Все погибли. В подвале был газ.
 - Откуда? — удивленно прошептала Лиза. — Откуда он там взялся?
 - Не знаю.
 Я не стал нагружать девушку своими мыслями, подозрениями и предположениями. Она еще слишком слаба, чтобы думать обо всем этом. Потом. Оклемается чуток, потом и поговорим.
 - Максим, — Лиза прервала мое короткое раздумье. — А винтовка моя где?
 - Винтовка? — я пожал плечами. — Наверное, осталась в подвале.
 - Жаль. Хорошая была винтовка.
 - Не беда, другую достанем, — пообещал я.
 - А нельзя эту отыскать? — в голосе Лизы послышалась мольба. — Мне ее отец подарил.
 - Посмотрим, — соврал я. Лизе пока незачем знать, что весь этот проклятый магазин теперь покоится под тоннами кирпича и бетона. Пусть надеется. Надежда она всегда помогает, пусть даже и такая незатейливая, как просто вернуть подарок отца.
 Мой разговор с Лизой прервало оживление, возникшее у входной двери, там, где стоял ожидающий меня Загребельный. Я оглянулся и увидел того самого санитара, Виктора Ильича, кажется. Он уже успел сменить свой окровавленный медицинский халат на другой, чистый, и теперь напоминал маленького толстенького снеговика. В руках санитар держал глубокую пластиковую коробку размером с небольшой поднос. По тому, как он ее держал, становилось понятным, что коробка далеко не пуста.
 - Товарищи раненые, пора принимать лекарства, — громко объявил медик. — А посетителей попрошу пока выйти. Тут и так не протолкнешься.
 Санитар стоял рядом с Лешим, и от этого получилось, что приказ выметаться вон в первую очередь адресовался именно моему приятелю.
 - Да мы сейчас и так уходим, — пробурчал подполковник. — Пора нам.
 Это «пора» услышала и Лиза. Она метнула на меня умоляющий взгляд. От него аж на душе защемило.
 - Завтра увидимся. Обязательно увидимся, — пообещал я. — А сейчас нам действительно надо идти. Мы ведь только на секунду забежали.
 Я взял слабую влажную ладонь девушки в свои руки и легонько сжал. Ничего особенного, обычное дружеское рукопожатие, только почему–то оно у меня получилось долгое. И я даже не понял почему. То ли Лиза держала меня, то ли я ее, а может мы оба крепко вцепились друг в друга, стараясь как можно на дольше продлить этот миг.
 - А для вашей подруги атропинчик, — санитар как–то незаметно просочился к Лизиному тюфяку и теперь стоял над нами, поигрывая наполненным шприцом. — А ну, девонька, задирай рубашку.
 Лично мне брат милосердия ничего не сказал, только весьма красноречиво взглянул.
 - Уходим, уходим, — я поднялся на ноги и позволил ему занять мое место. — До завтра. — На прощание я еще раз взглянул Лизе в глаза и как можно задорней подмигнул.
 Как только дверь палаты закрылась за нашими спинами, Загребельный поинтересовался:
 - Твоя девчонка?
 - Моя.
 Я солгал не задумываясь ни на секунду. То ли потому, что так короче и легче все объяснить, а может просто испугался, что Леший сам начнет подбивать к Лизе клинья. Он ведь как–никак лет на пять меня моложе. Однако зря я беспокоился. Дамский пол, похоже, сейчас совсем не интересовал моего приятеля. Куда больше того занимало нечто другое:
 - А стряслось–то с ней что? Почему атропин колят?
 - Странная история.
 Мы шагали по узким коридорам санчасти, я впереди, Леший сзади. Чтобы он меня лучше слышал, приходилось то и дело оглядываться и выстреливать короткую фразу.
 - Их разведгруппа обнаружила продовольственный склад, в подвале, под руинами одного из домов. Когда я подъехал, там уже были одни двухсотые. Уцелели только те, кто стоял снаружи на часах.
 - А как же она?
 - Она тоже в охранении была. За пять минут до меня в подвал спустилась. Едва вытащить успел. Вот такой цирк–зоопарк получился.
 - Любопытно, — протянул Леший, и я понял, что он себе что–то там шифрует. Видать проскальзывала кое–какая информация.
 Спросить я ничего не успел. Из–за очередного поворота прямо на нас выскочил доктор. Как и санитар, он уже успел переодеться, лицо его больше не скрывала марлевая повязка. Что осталось неизменным, так это плотно сидящая на голове самодельная белая бандана да поблескивающие на носу большие очки в роговой оправе.
 - Ну что, проведали? — врач по–приятельски улыбнулся. Видать по нашим лицам, оружию и снаряжению сразу смекнул, что перед ним совсем не пешки, а фигуры, равные ему по значимости и рангу.
 - Проведали, — я кивнул и постарался, чтобы медик не проскользнул мимо нас. — Как состояние Орловой? Что скажете, доктор?
 Врач притормозил, понимая, что от беседы не отвертеться, поправил очки и довольно уверенно ответил:
 - Организм молодой, крепкий, так что все будет нормально. Хорошо, что мы с самого начала знали тип отравляющего вещества. Тот парнишка, что вместе с младшим сержантом ее принес… Он–то и рассказал. А то ведь знаете… — доктор горько вздохнул. — В той круговерти… Раненых было человек сорок. А я один. Мог ведь и не разобраться. — Врач виновато потупил взгляд и добавил: — Да, скорее всего, и не разобрался бы. Я ведь хирург, а не военный токсиколог. А кроме того кому в голову могло прийти, что сейчас откуда–то всплывет нервнопаралитический газ.
 - Нервнопаралитический? — с интересом переспросил Леший.
 - Ну да, — подтвердил врач. — Какой точно не знаю, но симптомы все, как говорится, налицо. Я в справочнике проверял. Выделения из носа, помутнение зрения, затрудненное дыхание, усиленное потоотделение, тошнота, судороги.
 - А это точно газ? — продолжал допытываться Загребельный. — Может, она эту гадость проглотила? — Тут подполковник перевел взгляд на меня. — Макс, ты не видел, они там случаем ничего не ели?
 - Газ это, — я уверенно кивнул. — Точно газ. Сам надышался. Не окажись под рукой противогаза, можно было ставить богу свечку. Вот такой цирк–зоопарк, дружище.
 - Странно, — задумчиво протянул Леший.
 - Что тебе странно?
 Подполковник почесал затылок и признался:
 - Да понимаешь ли, было уже несколько случаев… Кентавры, тварюки эти хитрющие, удумали отравлять продукты. Сцапают кого–то из наших, сожрут, а если у человека рюкзак был, а в нем еда без упаковки, то они ее всю в отраву превратят. Знают, сволочи, что у нас продовольствия в обрез и некоторые из особо изголодавшихся не побрезгуют и такой добычей. — Дойдя до этого места, Загребельный скривился от не очень приятных воспоминаний. — Видал я одного такого бедолагу. Симптомы точь в точь как вы, доктор, описываете. И сопли, и блевотина, и паралич. Он прямо у нас на руках умер, не донесли до лагеря.
 Леший еще не закончил свой рассказ, а на меня как ушат холодной воды выплеснули. И прозрел я от этого вмиг. Холера меня забери, думаю — макароны! Разведчики ведь варили макароны! Нашли кастрюлю, слили туда воду из фляжек, сыпанули с килограмм сухого деликатеса и поставили на огонь. Как только вода стала нагреваться, как только пошел пар… Пар! Господи милостивый, это же пар, испарения той ядовитой дряни, которой наши враги измазали мешки с сыпучкой. Вот почему в магазине не было продуктов в герметичной таре. Эти многолапые уроды все их выгребли. Чтобы, значит, наверняка, чтобы мы жрали только ту приманку, которую они для нас оставили. Подбросили ее как яд для мышей или тараканов. Вот сволочи! Вот гниды! А потом они бы пришли и преспокойно взяли свою добычу, свое мясо, меня, Лизу, Нестерова, Пашку. Я захрипел, зарычал, затрясся от гнева и злобы.
 - Ты чего? — Леший с доктором смотрели на меня выпученными от удивления глазами.
 - Я знаю. Я все понял, — выдохнул я в ответ.
 - Что понял?
 - Понял, откуда взялся газ.
 - Ну, и откуда? — лицо Лешего выражало сосредоточенность и неподдельный интерес.
 - Это испарения той самой дряни, о которой ты говорил.
 Тут я более или менее подробно изложил свою версию всего происшедшего сегодня днем. Даже не забыл упомянуть о шоколадке, пропитанной радиацией. Пока я говорил, оба моих собеседника стояли молча. По всей видимости, каждый из них пропускал мой рассказ через фильтр собственных знаний, догадок и подозрений.
 - Вполне возможно, — когда я закончил, доктор кивнул. — По крайней мере это объясняет почему вы с Лизой сумели выжить. Окажись в подвале настоящие боевые отравляющие вещества… этого разговора у нас бы не состоялось.
 - А как твой Гейгер? На шоколадку среагировал, а внутри магазина молчал что ли? — Загребельный напомнил мне Нестерова, сыскаря, занятого сбором улик.
 - Наверху, в торговом зале, молчал. А что уж там было в подвале… этого я не припомню. Не обращал я тогда внимания на такие детали. Не в том состоянии, знаешь ли, был.
 - С шоколадом как раз все понятно, — проинформировал нас доктор. — Рыхлый, аморфный продукт. Радионуклиды впитывает за милую душу, как губка воду. Кентавру стоило просто несколько минут подержать его у своей кожи.
 По уверенности, с которой были произнесены эти слова, я сразу понял, что очкарик довольно прилично осведомлен о нашем главном противнике. Откуда? И тут в памяти всплыла та картонная коробка, которую вчера вечером демонстрировал мне Крайчек в своем кабинете. В ней лежали эти странные штуковины, добытые из тел кентавров. Выходит, местные космозоологи их время от времени препарируют. Пытаются, так сказать, утолить свой исследовательский голод. Естественно, в первых рядах Нина, а кто рядом с ней? Кому еще интересно копаться в потрохах инопланетных бестий? Вполне вероятно, что вторым в списке исследователей стоит один очкастый хирург.
 - Доктор, вы участвовали во вскрытии кентавров? — спросил я напрямик.
 - Участвовал, — как мне показалось, в голосе медика даже послышалась гордость.
 - И как вам гипотеза моего друга? Где кентавры яд брали? Готовят что ли?
 - Это вряд ли, — врач улыбнулся. — Они еще не на той стадии развития, чтобы освоить изготовление ядов.
 - Тогда что это такое? Что убило наших людей? Чем мы с Лизой надышались?
 На несколько секунд медик задумался, помял пальцами подбородок.
 - Возможно такой эффект может дать соединение нескольких ферментов, не взаимодействующих между собой в обычных условиях. Судя по концентрации фосфора, это, скорее всего, выделения семенных желез и…
 Я вдруг ощутил такой позыв тошноты, что весь передернулся. Тело прошиб озноб, а из области живота стал стремительно подниматься скользкий, будто шевелящийся сгусток.
 - Спасибо, доктор, я пойду.
 Произнести эти слова стоило невероятных усилий, но я их все же выдавил. После чего пулей кинулся по коридору и чуть не высадил дверь санчасти. Выскочить на свежий воздух я никак не успевал, так что попавшийся на пути общественный туалет оказался весьма кстати.
 Я долго отплевывался, стараясь избавиться от вкуса блевотины. Фух, давно со мной такого не случалось. И чего это вдруг?
 В дверь кабинки забарабанили.
 - Э, хлюпик, ты тут?
 Леший. Вычисли все–таки, следопыт, блин. Я отдернул шпингалет и толкнул дверь. Загребельный стоял, облокотившись о стену, и лыбился во все двадцать четыре зуба.
 - Полегчало? — спросил он.
 - Ты представляешь, чем мы дышали?
 Я проковылял в соседнюю комнату, где стояли баки с водой. Взял болтавшуюся на веревке кружку, наполнил ее и прополоскал рот.
 - Ой–ой–ой, какие мы нежные стали, — Леший прошел следом.
 - Да это все равно, что у этих тварей отсосать! — проревел я, давя новый позыв тошноты.
 - Ладно, успокойся. На, вот, — Леший отстегнул от пояса флягу и протянул ее мне.
 Я вопросительно поглядел на приятеля.
 - Спирт. Осталось еще маленько. Как раз то, что тебе сейчас надо. Продезинфицируй желудок, а заодно и мозги.
 - Годится, — я с благодарностью принял флягу и сделал один большой глоток. Огненная жидкость потекла по горлу, выжигая инфекцию пусть даже и мнимую. — Порядок.
 - Глотни еще. Один глоток тебя не возьмет.
 - Мне довольно, — я отрицательно покачал головой. — Не хочу, чтобы на совещании от меня разило как от пропойцы.
 - Ах, да, совещание… — Загребельный поглядел на часы. — Мы тут уже почти час. Может уже и идти не стоит?
 - Все нормально. Мы делом занимались. Общались с доктором по очень любопытному вопросу.
 - Если у благородного собрания возникнет желание выслушать эту нашу информацию, докладывать буду я, а ты постоишь за дверью, — Леший гаденько хихикнул.
 - Остряк. Пошли, давай. Время–то идет.
* * * 
 Освещая себе путь карманным фонариком, мы поднялись по лестнице в правом крыле штаба и прошагали по неширокому, погруженному во мрак вестибюлю.
 - Пришли, — сообщил я приятелю, когда мы оказались перед высокими двухстворчатыми дверьми, обитыми рваным черным дермантином.
 Для порядка я постучал, а затем сразу рванул ручку на себя. Проходя в дверь, заметил, как Леший с гаденькой улыбочкой глянул на крупную табличку «Главный бухгалтер», оставшуюся от прежнего владельца этих апартаментов.
 Скрип открывающейся двери, звук тяжелых шагов, прервали жаркие дебаты, в которые было погружено одинцовское руководство. Все внимание немедленно перекочевало на нас. Что ж, это нормально. Я ничуть не смутился и тут же стал оглядываться по сторонам.
 Внутри кабинета находилось восемь человек. А, впрочем, нет, девять. Я не сразу заметил Нину. Та будто привидение одиноко сидела в дальнем темном углу. Несколько часов назад я видел, как ее тащили под руки. Тогда Нина была вся залита кровью и с нее стекали раздавленные человеческие кишки. Только это была не ее кровь и не ее кишки. Нине повезло, а вот женщине с маленьким ребенком на руках, бежавшей впереди нее, кажется не очень.
 Я кивнул жене Крайчека, но та не ответила. Она смотрела в пустоту и казалось была полностью отрешена от всего происходящего, от всей действительности. Оно и понятно… последствие нервного шока. Я уже много раз видел такое. Дай бог, что бы это потрясение прошло без последствий.
 Наше несколько запоздалое появление вынуждало меня повиниться:
 - Припозднились маленько, — я в меру виновато понурил голову. — У нас вдруг возникли кое–какие неотложные дела.
 Произнеся «у нас», я понял, что публику можно отвлечь и не углубляться в тонкости этих самых неотложных дел, тем более что они, по большей части, касались лично меня. На роль дымовой завесы прекрасно подходил Леший.
 - Со мной пришел друг, — заявил я громко. — Он из Красногорска. Подполковник Андрей Кириллович Загребельный. Прошу любить и жаловать.
 Информацию о том, что Андрюха офицер ФСБ я решил опустить. Многих присутствие людей из этой канторы весьма и весьма напрягает, причем даже теперь, когда от Федеральной Службы Безопасности остались одни лишь смутные воспоминания.
 - Хорошо, — ответил Крайчек. — Полагаю опыт подполковника будет нам полезен. Проходите, располагайтесь где хотите.
 Что мне всегда нравилось у Томаса, так это отсутствие нажима и всяких там формальностей в общении с подчиненными. Вот и сейчас не было никакого покрытого красной скатертью стола заседаний, во главе которого непременно должен был восседать давящий своим авторитетом председатель. Вернее стол был, только вот за ним никто не сидел. Исключение составлял лишь архитектор Хлебников и какой–то плюгавенький лысый мужчина, по виду напоминавший прораба со стройки. Вместе они внимательно изучали план одинцовских укреплений. Схема была детально, я бы даже сказал с любовью, вычерчена на куске старого замаранного жирными пятнами ватмана. Ее раскатали на столе и для пущей верности с двух сторон придавили керосиновой лампой и трехлитровым бутылем с питьевой водой, который в кабинете у Крайчека выполнял роль традиционного графина.
 Кроме выше перечисленных персон на собрании присутствовали инженер Ковалев, профессор Дягилев, бригадир электриков Микола Горобец и тот крепыш, который, как я понял, теперь занял место погибшего Нестерова. Восьмеро. Я перечислил восемь человек. Оставался еще один — девятый. Он стоял возле окна и вроде бы даже не очень интересовался происходящим в комнате. Казалось, что он созерцает ночь, любуется чередой белых огней, горящих над периметром. Одет незнакомец был примечательно: кирзаки, какая–то зеленая кепка, по виду форменная, и камуфляж. Вот камуфляж и показался мне странным. Это был не тот армейский камуфляж, какой таскали многие из нас, это была одежонка, которую когда–то можно было приобрести в магазине «Охота и рыбалка».
 Заметив, что я изучаю незнакомца, Крайчек спохватился:
 - Ах да, вы тут кажется не все знакомы…
 Томас окинул взглядом своих людей, выискивая тех, кто был для меня черными дырами. Первым, на ком он задержал свой взгляд, был коллега Хлебникова.
 - Виктор Беликов, опытный строитель, — представил он.
 Беликов, к которому, впрочем, учитывая его возраст, не грех было бы обращаться по имени и отчеству, устало кивнул. И было не понятно то ли он приветствует нас, то ли это пассивная форма уставного выкрика «Я!».
 - Александр Кальцев, — следующим, кого нам представили, стал коренастый крепыш с фигурой борца. — Александр был заместителем Анатолия Нестерова.
 Выходит, Нестерова звали Анатолием, — мелькнуло у меня в голове, когда отвечал на приветственный взмах его давешнего напарника. — Хоть сейчас узнал. А то все милиционер, майор, да Нестеров. Не по–людски это. Как всегда, когда я вспоминал о милиционере, сердце сжалось от немилосердных кинжальных уколов. Совесть… моя гребанная совесть!
 - А это наш гость, — голос Крайчека начал пробиваться сквозь серую пелену боли и стыда. — Олесь Скуба. Он лесничий из Белоруссии. Недавно пробился к нам. Хорошо знаком с пустошью и ее обитателями.
 При этих словах я вздрогнул. Олесь?! Лесник?! Белорус?! Как, еще один? Что за идиотское совпадение! В то время как я пытался совладать со своим недоумением, тот, о котором говорил Крайчек, обернулся к нам лицом. Густая черная борода, полные обветренные и растрескавшиеся губы, нос картошкой. Казалось бы, ничего общего с тем человеком, с которым мы всего час назад беседовали на стене, если бы не одно «но»… У него тоже не было левого глаза.
 - Э–э–э… — начал было стоявший рядом со мной Загребельный, но я тут же перебил его.
 - Заткнись, — прошипел я сквозь плотно сжатые зубы.
 Он тут же замолк, приведенный в чувства свирепой интонацией моего голоса. Но чекист он и в Африке чекист. Эта мысль мелькнула в голове, когда я увидел как подполковник лениво, как бы между прочим, перетягивает автомат себе под руку.
 Все происходящее находилось за гранью понимания. Однако я почему–то был свято уверен, что стрельба здесь дело излишнее. А вот потолковать по душам…
 - Полковник Ветров, — я шагнул навстречу незнакомцу и протянул руку.
 Ладонь у него была крепкая, шершавая и горячая. Ладонь обычного живого человека, а не какого–то там привидения, о котором я, откровенно говоря, уже стал подумывать. Или это тот, второй Олесь, что сейчас стоит в дозоре… может привидение это именно он?
 Прощупывать белорусского гостя номер два я начал осторожно:
 - Давно уже здесь?
 - Недели две как дотопал, — лесник говорил сочным басом, в котором и впрямь слышался некоторый акцент, может даже и белорусский.
 - Лицо мне твое знакомо, — соврал я. — Может встречались где?
 - Не–е–е, — протянул Скуба. — Показалось тебе. Не встречались мы. Кабы встречались, я бы запомнил.
 - Может и показалось, — я пожал плечами, — а может похож ты на другого. Тут в Одинцово еще один человек есть с… — Я помедлил, подбирая деликатный синоним к слову «одноглазый», да так ничего и не придумал. — С выбитым левым глазом.
 За белоруса ответил Томас, причем довольно раздраженно:
 - Путаешь ты все, Макс. Нет у нас в лагере другого человека с таким же вот ранением.
 По следующей тираде Крайчека стала понятна причина его раздражения:
 - Хватит глупости болтать! У нас мало времени. Следует быстро, очень быстро понять что происходит и начать действовать, может даже уже этой ночью, не дожидаясь рассвета.
 Дальше, очевидно для тех, кто не в полной мере владел ситуацией, Томас начал краткий обзор последних событий. Делая вид, что внимательно слушаю, я подобрался к Лешему. Тихонько, якобы чтобы не беспокоить как докладчика, так и слушателей, попросил у него закурить. В кабинете у Томаса курить не возбранялось, это я прекрасно знал. Отменный повод, чтобы шепнуть приятелю пару слов. Когда Андрюха насыпал мне молотое грязно–желтое, похожее на опилки зелье, я шепнул:
 - Иди не стену. Приведи второго. Быстро!
 - Понял.
 Леший не стал ничего переспрашивать или уточнять. Спрятал кисет, передвинул на грудь автомат и выскользнул из кабинета.
 Исчезновение моего приятеля не осталось незамеченным. Крайчек вопросительно покосился сперва на закрывшуюся за ним дверь, затем на меня. В ответ я неопределенно махнул рукой, все нормально, мол, не парься.
 Томас последовал моему совету, тем более что как раз в этот самый момент он должен был переходить к главному, а именно к своим мыслям и предложениям по поводу всего происходящего. Мысли у обстоятельного янки оказались далеко не новые. Суть их можно было изложить одной, извините за плоский юмор, свинячьей мудростью. «Дом поросенка должен быть крепостью», — прокомментировал я сам себе и тут же потерял всякий интерес к проектам укрепления стен, рытья ловушек и постановок минных полей. Меня сейчас куда более интересовало нечто или вернее некто другой.
 Одноглазый как прежде стоял у окна, только теперь уже не спиной, а боком ко мне. Глядя на него, я вдруг поразился абсурдности, может даже комичности ситуации. Если бы это все происходило на войне, неважно какой, Первой или Второй Мировой, Гражданской, Афганской, Чеченской, да любой, какую человеки ведут против человеков, в одном из двух лесников легко можно было бы узреть вражеского шпиона. Ну, а сейчас? Что прикажете думать сейчас? За чьим шпионом гоняться, не за кентавровским же в самом–то деле! Нет, тут что–то не то. Эти два человека, а в том, что их двое, мне грешно было сомневаться, не походили на врагов. Они, как бы это так пояснее выразиться, выпадали из нашей серой массы. Они были другими. Я чувствовал это. Посланцы, что ли? Те, кто должен был указать нам верный путь? Если даже и так, то пока я выслушал лишь одно предложение. Теперь оставалось выяснить, что скажет нам второй… очень надеюсь, не Иван Сусанин.
 Одноглазый подал голос, как только Крайчек закончил свою речь:
 - Оставаться в лагере — это самоубийство.
 - Уходить еще большее самоубийство, — парировал Крайчек. — По крайней мере, сейчас.
 - И я так считаю, — поддержал командира Александр Кальцев. — Сперва следует разобраться что же все–таки происходит. Что это за зверюги, почему они здесь и как их можно остановить? Отступление через пустошь это крайняя мера. Поступим так только, если ничего не сможем предпринять.
 - Боюсь, молодой человек, тогда уже некому будет поступать так или этак, — проскрипел колючий сухой голос профессора Дягилева.
 - Владислав Сергеевич, вы что, предлагаете уйти, бросить все, что сделано, все плоды вашей работы? — в попытке склонить старика на свою сторону Крайчек бил ниже пояса.
 - Моя работа это не главное. Я смогу начать все сызнова, в другом более подходящем месте.
 - У нас самая мощная оборона среди всех поселений, — напомнил архитектор Хлебников. — Если не выдержит она, то не выдержат и другие. Таким образом, наше бегство станет лишь временной отсрочкой неминуемой… — он осекся, да так и не произнес слово «гибели».
 - Это смотря куда бежать, — бас лесника снова заглушил все остальные голоса.
 - Опять ты о своем, — тяжело вздохнул Крайчек. — Ты, Олесь, сам посуди: где мы, а где это твое море.
 - Море? Какое море? — само собой вырвалось у меня.
 За эту невоздержанность большинство присутствующих наградило меня косыми взглядами.
 - Ах да, Макс, ты, конечно же, не в курсе, — спохватился Томас. — Вот Скуба предлагает к Балтике идти, в сторону Риги.
 - Куда?!
 - К Риге, — спокойно повторил уже лесник.
 Я несколько секунд просто стоял и разевал рот даже не зная, с какой из опасностей начать. В моем списке были и проклятые земли, и кентавры, и около тысячи километров пути, и еще много всякого такого, от чего по коже начинали ползать крупные мурашки. А главное никто не мог сказать, существует ли сейчас эта самая Рига. Именно это свое опасение я и решил озвучить первым.
 - Рига та? — переспросил Одноглазый. — Должно быть, существует, раз люди туда идти собирались. — Тут лесник пожелал уточнить: — У нас в Витебске…
 - В Витебске? — перебил его я. — Ты же вроде как из Могилева?
 - Ну да, из–под Могилева, — согласился Скуба. — Только нечего там сейчас делать. Проклятые земли.
 - А в Витебске?
 Я покосился на висевшую на стене карту и заметил, что возле Витебска нарисован маленький красный флажок, знак, которым Крайчек отмечал поселения. Что–то я его вчера не видел. Или просто не заметил?
 - В Витебске повеселее будет. Там крутые ребята собрались из тех, кто не сидит сложа руки.
 Вот он второй путь, — подумал я. — А может они части одного целого? Никто ведь не говорил, что возрождение планеты должно начаться именно здесь, в Подмосковье. Пытаясь проверить насколько связаны истории двух лесников, я задал следующий вопрос:
 - Это те самые ребята, что надрали задницы ханхам?
 Лесник покосился на меня, и я заметил, что его единственный глаз заметно округлился.
 - О чем это ты, полковник?
 - Как о чем? — в свою очередь удивился я. — Земля слухами полнится. Говорят, как раз под твоим родным Могилевом какие–то герои славно повоевали. Даже пару боевых платформ ханхов завалили.
 Я нарочно употребил услышанный накануне термин «боевая платформа». Хотелось показать, что пронырливый бывалый танкист в курсе всех событий.
 - Опять ты путаешь, полковник, — Одноглазый отрицательно покачал головой. — Не слыхал я что–то о таком. У нас вообще все тихо было. Народ перемер от того облака, что они над Брянском выпустили.
 Я промолчал. Просто промолчал. Не оказалось у меня в голове подходящей мысли, чтобы продолжить этот разговор. Запутался, черт побери! Единственной надеждой прояснить что–либо была очная ставка с тем вторым Олесем, которого с минуты на минуту должен был доставить Леший. А вот, кстати, и он.
 Дверь в кабинет потихоньку приоткрылась, и в нее бочком просочился Загребельный. Один. Когда наши взгляды встретились, он мотнул головой в сторону выхода, выйдем, мол. Конечно. Особого выбора не было, пришлось кивнуть в ответ.
 - Прошу прощения, у нас тут небольшая проблемка, — я шагнул к выходу.
 Вновь пришлось напустить тень на плетень. Благо обстановка, так сказать, позволяла. Предполагалось, что местное руководство, захваченное разрешением глобальной проблемы, не заинтересуется той другой, крохотной, которая возникла у нас с Лешим. Так оно и вышло. Мы шмыгнули за дверь, избежав ненужных расспросов. Только Крайчек покосился нам в след, причем покосился как–то уж очень осуждающе и раздраженно. Ну и бог с ним, с его осуждением. Поглядим на его рожу, когда мы с Андрюхой предъявим публике белорусского лесника номер два.
 Оказавшись в коридоре, я огляделся по сторонам. Вокруг было темно и пусто. Только лишь голые стены, размалеванные бесформенными аляповатыми пятнами. Именно в такой серо–черный камуфляж их раскрашивал свет периметра, пробивавшийся в большие многостворчатые окна.
 - И где же он? — я вопросительно уставился на Загребельного.
 - Нет его, — Леший казался чернотой, продолжением ночного мрака, наполнявшего здание.
 - Что значит «нет»? Он что, ушел с поста?
 - А он там был? — раздраженно пошутил мой приятель.
 - Ты что, головой впотьмах треснулся? — не удержался я, услышав такой ответ. — Мы же втроем сидели, разговаривали.
 - Это я вроде помню, — согласился Леший. — А вот другие, те караульные, что дежурили по соседству, они нет. Тебя помнят, меня тоже, а вот никакого одноглазого они и видать–то не видели. Вот в чем проблема.
 На какое–то мгновение я опешил, растерялся. Что, блин, за цирк–зоопарк такой?! Я ведь все прекрасно помню: и одноглазого в бандане, и разговор наш, и теорию эту его, что, мол, ханхи совсем не из космоса пришли. И тут меня словно обухом по башке долбануло. Газ! Мерзкие отвратительные выделения многолапых тварей! Ими то я сегодня порядком надышался. Неужели это последствия, галлюцинации? Слава богу, что хоть сейчас очухался и понимаю, что наша встреча была лишь миражом.
 Я уже хотел вздохнуть с облегчением, но тут мой взгляд уперся в лицо Загребельного. Леший… он ведь тоже видел! Или нет? Или мне это тоже почудилось? Ох, нелегкая, неужели поехал мозгами? Испугавшись этой своей мысли, я схватил приятеля за грудки и, захлебываясь словами, затараторил:
 - Ты ведь видел? Ты его видел?! Скажи, что ты его видел, что ты его помнишь!
 - Да отцепись ты от меня, придурок! — Леший заученным приемом сбил захват.
 - И все же… — я продолжал настаивать, хотя напор свой и поумерил.
 - Ну, видел, — зло рявкнул подполковник.
 - Видел… — у меня немного отлегло от сердца. — Это хорошо, что видел. Значит, я еще того… в своем уме. Кто–то говорил, что только гриппом все вместе болеют, а с ума сходят поодиночке. Но если ты видел, то значит нас уже двое. Это радует. Это не сумашествие.
 - Нет, ты точно придурок, — покачал головой Загребельный. — Этот тип со стены, Одноглазый этот гребанный… он же тебе сувенирчик на память подарил. Рамку в коробочке. Помнишь?
 Ну, конечно! Вот цирк–зоопарк, как же я мог про нее забыть! Стараясь унять дрожь в пальцах, я полез в карман бушлата. Лез и думал, вот номер будет, если там ничего не обнаружится. И что тогда прикажете думать? Что свихнуться можно и за компанию?
 Когда пальцы нащупали гладкий пластик, я вздохнул с облегчением, причем так громко, что услышал даже Леший.
 - Нашел? — прошептал он, как будто боялся спугнуть удачу.
 - На месте, — я вытянул приборчик из кармана и положил его на ладонь.
 Мы оба даже не удивились, когда обнаружили, что рамка, хвала всевышнему, спокойная неподвижная рамка, слегка светится.
 - Хорошо, что он тебе его дал, — задумчиво произнес Загребельный. — Хоть какое–то доказательство. — Тут Андрюха встрепенулся. — Слушай, а откуда ты о нем узнал, о леснике этом? Кто рассказал? Расспросить бы как следует.
 - Кто рассказывал…? — мне даже не пришлось особо напрягать память. Я прекрасно помнил кто рассказывал. — Пулеметчик один. Алексеем кличут. Он…
 Тут я осекся. Вспомнил изувеченный «Утес», кровь и раздробленное, словно угодившее под пресс человеческое тело, привязанное к броне веревками. Его так и оставили, похоронили вместе с «302–ым» под грудой кирпича и железа.
 - Что он? — вывел меня из оцепенения Леший.
 - Нет его больше.
 - Понятно, — подполковник как–то нервно хохотнул. — Ты знаешь, я даже не удивлен. Учитывая всю странность происходящего, по–другому и быть не могло. Вот чертовщина!
 - Согласен.
 Я решил не упоминать о Степане Кузьмиче, втором номере пулеметного расчета. Он ведь тоже знал об одноглазом белорусе и тоже погиб. Совпадение? Кто знает, может и совпадение. Вчера проклятые инопланетные выродки отняли у нас слишком много человеческих жизней.
 Подумав о прорыве, о смертях сотен людей здесь, в Одинцово, и тысяч там, в Красногорске, я даже устыдился того, на что мы с Лешим тратим столь драгоценное сейчас время. На пустую болтовню, на какое–то идиотское расследование. Да расскажи мы о нем кому–нибудь, нас бы не то что не поняли, нас бы заклеймили позором. Вот чем занимаются два здоровых сильных вояки. И это в то самое время, когда сотни женщин, стариков и детей ждут от них помощи.
 - Пойдем, — я взял Загребельного за плечо и потянул, разворачивая к двери.
 - А как же быть с этим типом?
 - Забудем пока. Есть дела более важные и срочные.
 - Забыть, это вряд ли… — покачал головой подполковник ФСБ. — Не выяснив, кто был тот, мы не сможем полностью доверять этому. — Леший указал на дверь, намекая на того лесника, что сейчас находился в кабинете главы Одинцовской колонии.
 - Тот ли, этот ли, все равно, — отрезал я. — Лично я сейчас готов довериться хоть черту, хоть дьяволу, только бы он помог спасти людей.
 Похоже, мой довод произвел на Лешего впечатление, должное впечатление.
 - Ладно, послушаем, что там говорят, — Андрюха взялся за дверную ручку. — Только имей в виду, я буду за ним приглядывать.
 - Да сколько влезет, — разрешил я. — Ну… давай, заходи.
 В тот момент, когда мы вновь материализовались в апартаментах Крйчека, как раз выступал архитектор Хлебников, вернее не выступал, а вел весьма и весьма горячую дискуссию с Одноглазым и активно поддерживающим того Горобцом.
 - Дети и старики не дойдут, просто физически не дойдут, — почти кричал архитектор. — Мы их всех потеряем после первой же сотни километров. Это убийство. Их гибель будет на нашей совести.
 - Если бы идти було треба тысячу километрив, то, ясное дело, я б теж був против. — Не соглашался с ним Горобец. — Тысячу никто не осилит, ни жинкы, ни диты, ни старикы, ни мы з вами. Но тут ведь зовсим инше дело. Тут ведь триста, ну, в крайнем случае, триста пятьдесят километрив. И все, дело зроблено. А дальше… — Микола закрыл глаза, и на лице его появилась мечтательная улыбка. — Дальше у нас зьявиться шанс забути про всю цю нечисть раз и навсегда.
 Слушая весь этот спор, я понял, что пропустил какую–то его очень важную часть… даже две части. Во–первых, не было понятно какая нелегкая должна нас нести к морю. Во–вторых, почему до этого самого моря вдруг оказалось не тысяча километров, а всего триста, в крайнем случае триста пятьдесят? Европа, что ли, резко усохлась? Как бы ни было любопытно, однако я все же повременил задавать вопросы. Оставалась еще надежда, что ответы можно будет узнать из дальнейшего разговора.
 - Я всегда был и остаюсь противником этой авантюры, — встал на сторону Хлебникова Крайчек. — Даже триста километров нам не по силам. Вы что, забыли куда придется идти? На запад. По неизвестным территориям, в места полностью контролируемые кентаврами. Оттуда ведь никто не возвращался.
 - Так уж и никто? — подал голос Одноглазый. — А я что, не в счет? Я ведь там прошел. Один прошел. Кентавров там меньше, чем здесь, это я гарантирую. Так что такому крупному отряду…
 - У Звенигород можно зайти, — вдруг нашелся Горобец. — Их тоже сагитируем. Это еще с полтысячи душ.
 - Во! Дело говорит хохол! — похвалил его Скуба. — Чем больше народу, тем безопаснее дорога.
 - Сагитировать? — тихо произнесла из своего угла Нина. — А ведь не известно есть ли там кого агитировать.
 Слова женщины словно окатили участников жарких дебатов ледяной водой. Все планы и проекты, как светлые и многообещающие, так и мрачные и пессимистичные, как бы потускнели, отошли на второй план, уступая место страшной действительности. А она, проклятая, и заключалась именно в том, что из лагеря нам не высунуться. Днем вокруг так и кишело кентаврами. Но им еще можно было противостоять, если бы только не эти электрические гиганты. Поэтому приходилось просто сидеть и ждать, как зайцы в норе. Надеяться, что монстры не придут завтра и подарят нам еще один день жизни. Ну, а что будет послезавтра?
 - Если кашалоты не придут ни завтра, ни послезавтра, то этих двух дней как раз хватит, чтобы подготовиться и ночью уйти, — в наступившей тишине слова Одноглазого прозвучали как глас, послание пришедшее из потустороннего мира.
 - Ночью?! — в один голос воскликнули Крайчек, Беликов и Кальцев. — Да ты в своем уме?!
 - Именно ночью, — повторил лесник. — Днем вы уже пытались, и что из этого вышло?
 Скуба сказал «вы», а не «мы», и это сразу резануло слух, по крайней мере, мой слух. Это что значило? То ли белорус не отождествлял себя с людьми, среди которых он теперь жил, то ли он был против попытки прорыва и сейчас еще раз об этом напомнил Крайчеку. Как бы там ни было, но мне это его «вы» очень не понравилось. Что ж, запомним, а может как–нибудь потом сделаем соответствующие выводы.
 Однако, такой наблюдательностью в купе с подозрительностью похоже обладал один лишь я. А все остальные были слишком ошарашены, если не сказать напуганы, самой мыслью оказаться ночью вне освещенного периметра.
 - Дело конечно рискованное, но при соответствующей подготовке должно сработать, — охладил страсти Одноглазый. — Мы тут с Миколой уже подумали…
 Скуба еще не закончил, а все взгляды уже были устремлены к Горобцу.
 - Ну, давай, выкладывай, — легонько подтолкнул своего приятеля инженер Ковалев, который до этого молча наблюдал за всем происходящим.
 - У нас дизель–генераторив сколько? Два. — Горобец задал вопрос и сам же на него ответил. — Один головний стационарный, а другий резервный передвижной, на колесах. Розумиетэ, на колесах! А цэ значит, шо он может и на ходу работать. Я имею в виду, если его тащить потихэньку. Усякого хламу у нас на складе хватает, одних тильки велосипэдив с полсотни. Склепаем тележки, поставимо на них прожектора, зъеднаемо усе кабелями, заизолируем хорошенько, так шоб их у руках можно було нести и никого током не долбануло. А как почнэ смеркаться, ходу!
 - Это Микола изложил близкую ему техническую или, вернее, электрическую сторону дела, — пошутил Одноглазый. — Я же дополню ее своими мыслями. Значит так, ночью у нас сейчас сколько длится? Часов восемь–девять, мряка, как говорится, способствует. Ну хоть здесь от нее польза. Скорость наша будет километра три в час. Это я учитываю весь скарб, оружие, технику, которые придется тащить на себе. Итак, значит, за темное время суток мы протопаем километров двадцать. Заметьте, беру с хорошим запасом, с учетом всяких там проблем и неожиданностей. — Лесник жадно затянулся самокруткой, выпустил носом дым и поспешно продолжил. — Мы тут живем не в каком–то там Техасе или Сибири, где на сто километров ни одной конуры не сыщешь. У нас здесь деревушек, поселков разных, городков густо натыкано. К утру наш табор явно до какого–нибудь из них доберется. Входим мы туда, баррикадируемся и сидим тихо аж до следующей ночи. Кентавры, даже если и засекут нас, то все равно не успеют собрать достаточно сил, чтобы прорвать оборону. А мелкие их группы мы перестреляем, это как пить дать. — Подводя итог своему плану, Скуба уверенно заметил. — Две недели и все. Триста километров позади. Дело считай сделано.
 - И куда мы попадем через триста километров? — все–таки не выдержал я.
 - Как куда?
 Лесник покосился на меня своим единственным желтоватым глазом. Спустя пару секунд в нем начало просыпаться понимание. Возможно, в ответ мне Одноглазый и собирался что–нибудь ляпнуть, что–нибудь колкое, типа «Нечего где–то шляться, когда люди серьезные дела решают», но Крайчек его опередил:
 - Олесь предлагает идти до Двины. По ней на лодках и плотах спуститься до Витебска. А там нас встретят и помогут.
 - На воде нам кентавры не страшны, — снизошел до объяснения лесник. — Воды они боятся.
 - Не пойму я что–то, ты лесник или моряк? — поддел Скубу Леший. — За водные процедуры агитируешь во всю. А ты подумал, вдруг в этой самой воде водятся твари куда пострашнее кентавров?
 - Люди с острова никогда ни о чем подобном не рассказывали, — Одноглазый отрицательно покачал головой.
 - С острова? — мы с Загребельным переглянулись.
 - Это и есть то самое место, куда Олесь предлагает идти, — пояснил Крайчек. — Плавучий остров, собранный из тридцати двух океанских кораблей. Он стоит на якорях недалеко от побережья Финляндии.
 - Вот это новость! — я не смог удержаться от восклицания.
 - Уж больно похоже на красивую легенду, — задумчиво протянул Загребельный.
 - В Витебске я говорил с посланниками Железного острова, — уверенно объявил лесник. — Они приглашают к себе всех. На кораблях полно места. И среди них, кстати, один круизный лайнер и несколько паромов.
 - Красивое, тихое, спокийнэ життя, — призывая всех прислушаться к его словам, Горобец поднял вверх палец и наставительно им помахал. — Там нет ни призраков, ни клятих кентавров.
 - В тихом омуте черти водятся, — тихо произнес архитектор Хлебников.
 - Мне тоже не нравится эта идея, — согласился Крайчек. — Во–первых, это бегство, самое настоящее бегство. Если мы уйдем с суши, то уже врядли на нее вернемся вновь. Твари просто не дадут нам вернуться. Во–вторых, корабли… У железа ведь тоже есть свой срок жизни. — Тут Томас ненадолго задумался, и было видно, что следующие слова дадутся ему нелегко. Так оно и вышло. — Но если другого выхода нет, чтобы спасти людей, я готов идти к морю.
 - Мы поищем этот самый другой выход и причем сегодня же, — неожиданного громко заявил Загребельный. — На рассвете, до того как в городе появятся первые кентавры, у нас будет час–полтора. За это время попытаемся выяснить, что же все–таки произошло, почему кашалоты не атаковали Одинцово. Внимательно осмотрим место вчерашнего боя.
 Тут Леший метнул на меня быстрый заговорщический взгляд, по которому сразу стало понятно, что он собирался действовать по подсказке нашего таинственного, неизвестно куда запропастившегося знакомого. Ведь именно Одноглазый со стены хитро улыбнулся и произнес: «Вы ребята в погонах частенько смотрите, да только нихрена не видите». Сейчас подполковник ФСБ был полон решимости опровергнуть клевету. Именно это подтвердили его следующие слова:
 - Если кашалотам что–то помешало, то мы найдем это что–то. Найдем и превратим в свое оружие.
 - А мы будем готуватися до эвакуации, — упрямо произнес Горобец.
 - Так и поступим, — Крайчек подвел итог совещанию. — И удачи нам всем.

Глава 9

 Утро нового дня выдалось холодное, сырое и пасмурное. Оно словно густая серая шпаклевка намазывалось на изувеченное тело мертвого города, ровняло, грунтовало его, превращая в единую сплошную массу из тумана, железа и бетона. Казалось через нее невозможно пройти, казалось придется обзавестись увесистыми кирками, сцепить зубы и долбить, долбить, долбить… Пробивать длинный, бесконечный туннель, в конце которого станет лишь немного светлее, но солнце… Нам ни за что не пробиться к солнцу!
 Я удивился тому, как отличается мироощущение человека, находящегося внутри бронированной машины, от того, кто открыто стоит на улице погибшего города. Да что там говорить об ощущениях, кардинально меняется само восприятие. Теперь перед тобой не просто разруха и грязные обветшалые многоэтажки, теперь ты воочию лицезреешь мир, попавший под страшную власть чужих. И это совсем не известковые наплывы ветвятся по почерневшим от кислоты стенам домов. Это их гигантские увитые белыми жилами лапы вцепились в тела наших некогда уютных и мирных жилищ. Хапают, гребут, пытаются отнять у нас последнее, силятся разрушить саму память о человечестве. А туман… Это никакой не туман, это яд, выдыхаемый их смердящими глотками. Клубится, растекается по пустынным улицам. Напоминает, что чужие здесь, что они прячутся и только того и ждут, чтобы вонзить свои зубы в сладкое человеческое мясо… наше мясо.
 От нахлынувших видений я почувствовал себя весьма и весьма не уютно, отчего покрепче перехватил автомат.
 - Что случилось, Максим? — Леший оказался тут как тут, готовый в любую секунду открыть огонь. — Заметил чего?
 - Нет, — я расслабился. — Нервы шалят.
 Загребельный с укоризной покачал головой и скомандовал:
 - Пошли. Нечего торчать на открытом месте.
 Подполковник махнул рукой, указывая направление, и его люди цепью двинулись вперед. Они внимательно прочесывали всю улицу, каждый подъезд, каждую брошенную у обочины автомашину. Не заметить, оставить за спиной какую–нибудь хищную тварь, означало подвергнуть риску себя и своих товарищей.
 В группе Лешего осталось всего шестнадцать человек. Мало, очень мало для разведки в нынешних чрезвычайно сложных условиях, когда окрестности поселка так и кишат полчищами наших врагов. Однако, несмотря на малочисленность своего отряда, Загребельный не пожелал взять с собой других, как он выразился «олухов». Сказал, что ему достаточно и одного — меня. Я не очень то и обиделся, олух он олух и есть. Мне никогда не сравниться в выучке и сноровке ни с одним из его людей.
 - Что ж так тихо? — Андрей внимательно вглядывался в лежащие впереди кварталы. — Подозрительно тихо.
 - Рано еще. Только–только светает. Туннели должно быть пока не открылись, — я вытянул из кармана пластиковую коробочку и поглядел на постепенно успокаивающуюся рамку. — Видишь, не вертится.
 - Ты всему этому веришь? — подполковник метнул на меня быстрый испытывающий взгляд.
 - Как, по–твоему, вот эта штуковина, — я подбросил на ладони подарок Одноглазого, — она существует или нет?
 - Существует, — Загребельный не сдержал зевок, последствие бессонной ночи. — Пусть даже существует и человек, подаривший тебе ее. Но это еще ничего не значит. Никто не доказал, что его болтовня — правда.
 - Вот я и тащусь с тобой, чтобы попытаться это проверить.
 - Понятно, — кивнул подполковник и тут же приказал: — Бегом! Наши уже проверили улицу. Все чисто.
 - Ни хрена тебе не понятно.
 Я рванул вперед и, пробежав метров сорок, остановился под прикрытием бетонного фонарного столба. Хоть стрелять по мне никто не собирался, но все же старые привычки просто так не перешибешь. Леший вместе с группой прикрытия тут же меня догнали, легко так догнали.
 - Ну, тогда объясни, — подполковник остановился рядом.
 - В словах этого фантома со стены есть что–то правильное, то, чего я ждал… То, чего мы все ждали эти бесконечные жуткие годы.
 - И чего же мы ждали?
 - Победы, мира, спокойствия.
 Леший не успел отреагировать на мои слова, так как впереди защелкали едва различимые хлопки. «Вал» со злостью выплевывал свои девятимиллиметровые пули. Выстрелов из другого оружия слышно не было, и это являлось хорошим знаком. Опасность оказалась невелика, столь невелика, что с ней покончили без мобилизации всей огневой мощи нашей группы, легко и почти бесшумно, так как и приказывал Леший.
 Когда мы прибыли на место событий, то увидели довольно крупного падальщика. Своим внешним видом зверюга напоминала бесхвостую, изъеденную проказой крысу. Такие твари нападают крайне редко. В основном они предпочитают основательно разложившуюся мертвечину, в которой можно как следует изваляться, а затем впитывать вкусную гнилую жижу через свои глубокие темно–красные язвы. Мерзость! Я понимал людей Лешего. Даже если эта пакость и не представляла особой угрозы, то ее все равно стоило прикончить. Чтобы своим существованием не поганила наш мир.
 Но Загребельный, больше для очистки совести, все же отчитал стрелка. И слабая попытка оправдаться: «Всего–то одна очередь… Бил наверняка, в голову…», — ничего не дала. Боец выгреб по полной. Патроны к «Валу» были на вес золота. А без бесшумного оружия, что за спецгруппа!
 - Вот об этом–то я тебе и толковал, — сказал я подполковнику, когда мы двинулись дальше. — Людям нужна победа, победа над этими тварями, над безысходностью, над страхом, над злом, которое нас окружает. И она должна быть ни какая–то там временная мелкая и убогая, уездного, так сказать, масштаба, а настоящая всеобщая, полная и окончательная. Победа должна стать нашим знаменем, нашей верой, главной целью нашей жизни.
 - Красиво говоришь, как по писаному. Тебе не оружейником, тебе замом по воспитательной работе служить или еще лучше в окружной газете…
 Загребельный произнес это тихо и растянуто. Мои слова, конечно же, отложились в его мозгу, однако основные мысли командира разведгруппы были сейчас совсем о другом:
 - Уже близко. Начинаются руины. Да и падальщик шнырял здесь не с проста. Чувствует, падла, кровушку.
 Я стал внимательно приглядываться к месту. С первого взгляда тяжело что–либо узнать. Мы зашли с противоположной стороны, так что все ориентиры, которые я приметил вчера, оказались полностью бесполезны. А, впрочем, нет, вон то массивное серое здание, на крыше которого по–прежнему торчит антенна ретранслятора. Помнится, оно располагалось по соседству с тем самым полуразрушенным домом, в котором разведчики откопали этот треклятый магазин.
 - С болтовней теперь завязываем. Полное внимание, — приказал Леший. — Пусть даже по близости и нет кентавров, но человечинку уважают не только они. В округе может оказаться полно всякого другого зверья. Вчера им тут было чем поживиться.
 Загребельный был прав. Сколько кентавров мы вчера тут положили? По самым скромным подсчетам около сотни. Каждая тварь в среднем потянет килограмм так под триста. Это сколько же получается вместе? Я быстренько дописал к трем сотням еще два нуля и чуть не присвистнул от получившегося результата. Тридцать тонн мяса, кишок и костей. Целых тридцать тонн! Это же пир, сказочный пир для всей округи!
 Только я об этом подумал, как впереди возникло движение. Люди Лешего вмиг юркнули в укрытия, слились с ними, стали недвижимыми и незаметными.
 - Сюда, живо! — подполковник схватил меня за рукав и затянул за небольшой бело–синий киоск, в котором когда–то продавалась пресса.
 - Кто? — прижавшись к металлу, покрытому выцветшей вздувшейся краской, прошептал я.
 - Квакухи. Видел двоих, — ответил мой приятель. — Ветер с их стороны, поэтому нас пока не чуют.
 - Вот цирк–зоопарк, влипли! — прошипел я.
 Что влипли, так это точно. Квакухи не такие уж крупные и сильные животные, но у них имеется парочка очень неприятных качеств. Во–первых, они без раздумий и колебаний бросаются в атаку. Во–вторых, квакухи всегда охотятся стаями. Если сложить эти два «замечательных» свойства, то получится такая себе сухопутная пиранья, метрового роста, на двух худеньких жилистых ножках, и самое неприятное с огромной жабьей пастью, которая утыкана десятками мелких, но весьма острых зубов.
 - Что будем делать? — одними губами спросил я.
 - Ждать, может, уйдут.
 - Если стая бродит где–то в округе, то рано или поздно мы на нее все равно нарвемся. Пока тут будет чем поживиться, квакухи не уйдут.
 Загребельный несколько секунд размышлял, а затем кивнул:
 - Ладно, была ни была, попробуем. — Леший подал условный сигнал ближайшему из своих людей, а тот по цепочке передал его дальше.
 Атака началась без какой–либо дополнительной команды. Вернее, командой послужили хлопки двух бесшумников. В группе у Загребельного было два таких ствола «Вал» и «Винторез», автомат и винтовка. Повезло, что противников сейчас тоже было двое. Каждому, как говорится, свое, то бишь персональный ствол, персональная пуля.
 Когда я высунулся из укрытия, квакухи уже валялись на земле. Климовские бесшумники оружие великолепное, сверхточное, на дистанции двести метров спичечный коробок сшибить, это запросто. Так что со ста шагов в башку размером с футбольный мяч… хорошему стрелку это как два пальца…
 - Вперед! — Леший махнул рукой, и мы побежали.
 Если за углом дома, возле которого разлеглись две дохлые пучеглазые твари, никого не окажется, то считай нам повезло. Если же нет… К великому сожалению нет. Я понял это по грохоту выстрелов. Передовой отряд, выскочивший на перекресток, с ходу открыли шквальный огонь.
 Второй эшелон, группа поддержки, в которой и находились мы с Лешим, подоспел как раз вовремя. Стая квакух уже ухитрилась сократить дистанцию до минимума, и буквально через несколько секунд грозила начаться рукопашная схватка. Но мы все же успели, опередили, и шесть новых стволов прямо–таки отшвырнули волну шипящих и гогочущих бестий. После этого расстрела в живых квакух осталось не более десятка. Мы постарались добить эту мерзкую шайку, но она тут же кинулась на утек.
 - Прекратить огонь! — прокричал Леший. — Экономить патроны.
 - Получилось, — я вытер мокрое от пота лицо и подмигнул приятелю.
 - Получилось, — без всяких эмоций согласился подполковник. — А теперь бегом. Нашумели мы тут знатно, так что самое время уходить.
 Наш, я бы сказал забег на среднюю дистанцию, закончился уже в зоне руин. Все твари, которые попались нам на пути, оказались либо мелкими и трусливыми, при виде людей норовящими шмыгнуть в какую–нибудь дыру или щель, либо безмозглыми и неповоротливыми, от которых убежит даже безногий инвалид. Это радовало. А вот что беспокоило… Была одна вещь, которая меня действительно начала беспокоить. Как–то мимоходом я глянул на коробочку из оргстекла и с досадой заметил, что рамка начала вращаться. Пока еще медленно и робко, но все же начала. Новостью я тут же поделился с Лешим.
 - Туннели начинают открываться, — на этот раз без тени сомнения произнес он.
 - Пока еще где–то далеко, — намекнул я на черепашью скорость вращения рамки.
 - Пока да, но скоро кентавры вновь начнут брать лагерь в кольцо, и здесь их будет видимо–невидимо.
 - Мы знали, что так оно и будет, — как можно уверенней подтвердил я. — Поэтому давай поскорее доберемся до места. Ведь нам следует не только осмотреться, а еще и найти укрытие.
 - Бегом! — на мое предложение Леший ответил общей командой.
 Слава богу бежать предстояло недалеко. Пару сотен метров, как максимум.
 Когда мы стартовали, я понял, что двести метров через руины это не совсем бег. Это скорее скоростной альпинизм. Подъем, спуск, опять подъем и снова спуск. Огибать завалы было непозволительно долго, а кое–где просто невозможно, и поэтому мы брали их штурмом. Штурмом в прямом смысле этого слова, с натужным хрипом гортани, с отрывистостью команд, выстрелами и, как полагается, крепким русским матом.
 Чем ближе мы подходили к месту недавнего боя, тем больше врагов попадалось на нашем пути. Ногатые змеи, белые скорпы, пилильщики, огненные муравьи, наездники и многие другие твари спешили к огромной кормушке, которую мы вчера щедро наполнили. Очевидно, этой ночью призраки здесь не появлялись, а может даже для них эта порция свежего радиоактивного мяса оказалась слишком велика. Как бы там ни было, попутчиков нам хватало, только успевай нажимать на курок.
 Огонь! Эта мысль мелькнула в голове, когда на вершину очередного, сложенного из кирпичей холма, одновременно со мной выскочил здоровенный белый скорп. Тварь поднялась с противоположной стороны, и я среагировал на нее лишь когда нас разделяло не более пяти шагов.
 Страха не было. Уродливая многоножка оказалась прямо перед дулом автомата. Стоило только надавить на спуск. И я, конечно же, надавил. АКМС вздрогнул от отдачи. Очередь… но только вот очень короткая. Патрона три всего. Я еще раз нажал на спусковой крючок, но Калашников отозвался лишь звонким щелчком. Все, магазин пуст.
 Вот теперь моя героическая душа и впрямь ушла в пятки. Тварь оказалась лишь ранена, а закончить дело я не успевал. Вставить в автомат новый рожок времени не оставалось. Трех метровый скорпион, хвост которого как булава был утыкан десятками ядовитых шипов, кинулся на меня. Я попятился. Кто–нибудь пробовал пятиться на груде битых кирпичей? Нет? И не советую пробовать. Больше одного шага у вас все равно не получится. Именно после этого самого шага я и опрокинулся на спину. Автомат отлетел в сторону. Но, правда, для чего он бы мне пригодился? Разве что как примитивная доисторическая дубина, которой можно заехать по страшным, истекающим ядовитой слюной челюстям.
 Навалившийся на меня ужас дополнили ощущения беззащитности и уязвимости. Закрыться, заслониться, защититься… Все равно чем. Я схватил первое, что нащупала рука. Кирпич. Конечно же кирпич, а что же тут еще можно отыскать? Как следует размахнуться в положении лежа на спине невозможно, но я, совершив какое–то невероятное телодвижение, все же сумел это сделать. Швырнул острогранный камень прямо в разинутую пасть. Подавись, скотина! Скотина не подавилась, но боль от удара бесспорно испытала. Скорп взвыл каким–то высоким звуком больше похожим на свист и сразу встал на дыбы. На меня упала тень разъяренной твари. Я уже был практически под ней. Сейчас навалится и конец.
 Мой мозг, мое сознание были парализованы ужасом. В них уже не могло родиться ничего, кроме сакраментально «Прощай жизнь!». Но вот тело… Мое тело все еще жило, повинуясь последней полученной команде. Защищайся! Защищайся, как и чем только можешь!
 В попытке нащупать следующий камень я схватил что–то гладкое, длинное и тяжелое. Палка, нет, труба… да хоть член слоновий! Лишь бы был твердый, длинный и выдержал! Я двумя руками вцепился в свое новое оружие и словно кол подсунул его под брюхо скорпу. Сделано это было ей богу вовремя. Зверюга тут же ринулась вперед и со смачным чваканьем на него насела. Страшная пасть открывалась и закрывалась, хищные клешни молотили по воздуху, смертоносный хвост бил то слева, то справа в щебень кроша силикатные кирпичи. Но как тварь не старалась, дотянуться до меня ей так и не удавалось.
 Правда, безопасность эта была хлипкой, неверной, весьма и весьма краткой. Извивающееся дергающееся чудовище все глубже насаживало себя на черный тускло поблескивающий кол, который я держал, мобилизовав все свои силы. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вот–вот наступит миг, когда оно проткнет себя насквозь, а затем сползет вниз. При этом скорп будет все еще жив, и не просто жив, бестия страстно пожелает заключить меня в свои жаркие объятия.
 Именно в это самое мгновение и прогрохотала автоматная очередь. Башку твари разнесло в дребезги. Я едва увернулся от желтой жижи, потекшей из огромной раны. Сперва увернулся, а затем позволил вертелу, который держал в руках, завалиться набок.
 - Живой? — Загребельный схватил меня за плечо.
 - Порядок, — хватая ртом воздух, выдохнул я.
 - Какого хрена откололся от группы? — заорал мой приятель. — Ишь, следопыт долбанный!
 - Захекался, — честно признался я. — А холмик этот показался ниже, чем все остальные. На него было легче взобраться.
 - Не тебе одному, — зло огрызнулся Леший, и тут же указал пришедшему вместе с ним бойцу на тушу скорпа.
 Тот обошел чудовище с боку, ткнул его носком ботинка и доложил:
 - Удобрение.
 Загребельный удовлетворенно кивнул и, помогая мне подняться, снизошел до объяснения:
 - Мы стараемся идти там, где обычно не ходят звери, где им тяжело и неудобно передвигаться.
 - Раньше надо было предупреждать, — я сделал пару шагов и поднял свой автомат. — Не попадись мне под руку эта штука…
 Я оборвал начатую фразу, как только взгляд упал на мое давешнее оружие. Полутораметровый стержень черного цвета, в диаметре сантиметров десять, явно не металлический, скорее всего полимер, по внешнему виду очень напоминающий эбонит. Тот конец, что засел в брюхе скорпа, я, естественно, не видел, а вот на другом была отчетливо видна целая сеть каких–то неглубоких извилистых канавок.
 Я подошел поближе. Присел. Словно видя этот предмет в первый раз, провел по нему рукой. Поднял глаза на Загребельного.
 - Думаешь, это он… контейнер? — Леший понял мой немой вопрос.
 - Сейчас посмотрим.
 Я крепко ухватил стержень обеими руками и выдернул его из дохлой туши. Второй конец оказался гораздо более острым, так что я вроде как угадал, подставляя именно его под брюхо дружищи скорпа. С этой стороны из контейнера торчали пять металлических штырей. Золотистого цвета, и все разной длины, где–то от пяти до двадцати сантиметров. Вообще–то, насчет цвета я был не уверен. Золотистый оттенок металлу вполне могла придать желтая тягучая блевотина, которая гнездилась в брюхе у страшилища, и которую я с превеликим удовольствием выпустил на волю. Пока я изучал свою находку, Леший с постной физиономией оглядывал окрестности, хмуро косился на быстро светлеющее небо. Вся остальная наша группа рассеялась в округе и заняла оборону.
 - Полый внутри, — я постучал по контейнеру и тут же поведал подполковнику результат этого исследования.
 - Имеются соображения по поводу того как его вскрыть? — мой приятель перевел взгляд на черную трубу.
 - Пока нет, но я попробую…
 - Пробовать будешь потом, — в приказной форме заявил Загребельный. — Когда найдем укрытие. Вот там–то и делай все, что только душа пожелает.
 Спорить не было нужды. Контейнер весил килограмм пятнадцать. Даже без посторонней помощи я мог тащить его довольно долго. Хотя, кажется, этого делать и не придется.
 Мы были уже у цели. Я стал узнавать места, так сказать, нашей персональной боевой славы. А еще полсотни шагов вперед заставили почувствовать себя почти что дома. Вот тут мы и принимали «дорогих» гостей. Первое, что бросилось в глаза, была баррикада из автомобилей. Она по–прежнему перегораживала улицу, и по–прежнему в центре нее стоял все тот же автобус с красной надписью «Оазис–тур». Единственным новым, выпадающим из череды воспоминаний штрихом, был черный, выгоревший коридор позади него — место нашего прорыва.
 Взгляд на воздвигнутое кентаврами укрепление мне сразу же кое–что подсказал. Важная, невероятно ценная для нас информация! Только я открыл рот, чтобы удивить ею господ разведчиков, как услышал слова Лешего:
 - Баррикада на месте. Значит, кашалоты дальше по этой улице не прошли.
 Ну, Леший, ну, соколиный глаз, спер мои наблюдения! — в душе возмутился я.
 - Свежих разрушений в округе не наблюдается, — обратил внимание командира один из бойцов.
 - Куда же они подевались? Назад повернули что ли? — эта гипотеза принадлежала уже мне.
 - Должны быть следы. Такие махины не могли не оставить хоть каких–нибудь следов, — нашелся все тот же боец.
 - Посмотрим поближе, — Загребельный махнул рукой, указывая направление. — Туда, бегом!
 Через пару минут мы ступили на поле боя. Трупы кентавров валялись повсюду. Растерзанные и распотрошенные пулями крупного калибра, освежеванные хищниками, облепленные копошащимися паразитами. К тем местам, где пировали особо крупные и потенциально опасные для людей экземпляры, мы старались не приближаться. Передвигались в основном через чистые участки или там, где от мертвых туш остались одни обглоданные кости.
 Именно, пробегая возле одной из таких смердящих помойных куч, я и позволил себе притормозить. Краем глаза заметил металлический блеск. И было в нем что–то знакомое, виденное ранее. Присмотревшись, я понял что это такое. Треугольный металлический обод со вставленными в него синтетическими кристаллами, хитрое переплетение усиков–контактов и сферическое уплотнение в центре. Да это же то самое таинственное устройство, которое одинцовские исследователи обнаружили в черепах многолапых монстров! Хотя кто сказал, что именно в черепах? Может Крайчек сказал в головах? Не помню… точно не помню.
 Я попытался объективно оценить ту анатомическую картинку, которая предстала перед моими глазами. Раздавленный, обглоданный череп кентавра словно плавал в луже тягучей грязно–бурой жижи. Именно из нее же и торчал неизвестный прибор. Что–то не похоже, чтобы он до этого находился внутри черепной коробки, а затем каким–то неведомым образом выскочил оттуда. Скорее устройство было прикреплено к черепу снаружи, вплавлено в затылочную кость. Это уж потом, после смерти бестии, постарался кто–то из хищников. Отодрал его, желая полакомиться свежим радиоактивным мозгом.
 - Максим, быстрее! — обеспокоенный окрик Лешего отвлек меня от исследования радиоактивной компостной кучи.
 Да, конечно, время! У нас практически не осталось времени! Солнце встает, а мы еще так ничего и не выяснили.
 Что есть духу я припустил за отрядом. Сейчас я был одним из звеньев, одной из ячеек того широкого трала, который разведчики закинули в каменное море. И этот трал был просто обязан что–то да подцепить.
 Сразу несколько разведчиков, идущих на правом фланге цепи, подняли вверх руки. Вся остальная группа тут же прекратила прочесывание и направилась в их сторону. Мое инопланетное копье, а то, что оно инопланетное, я не сомневался ни на секунду, слегка затрудняло передвижение, но, тем не менее, я прибыл на место далеко не последним.
 Это была середина проезжей части. Отсюда до баррикады из автомобилей казалось метров так под сто. Примерно на этом уровне я и оставил вчера свой БТР, когда ходил прогуляться в тот милый уютный подвальчик. Только припарковался не здесь, не на дороге. Я сдал поближе к руинам, проклятым руинам, которые заслонили видимость и позволили кентаврам скрытно и беспрепятственно соорудить стену из железа и кирпича. Хорошо, что подоспел Леший!
 Привязка к местности заняла всего несколько секунд. Воспоминания мелькнули и тут же исчезли. Теперь я был само внимание и наблюдательность, которые сейчас требовались как никогда. На то, что заинтересовало разведчиков, обычный человек даже не обратил бы внимания. Подумаешь, пыль да грязь на асфальте имели слегка иной, отличный от окружающего оттенок. Не желтовато–коричнево–серый, как заношенная солдатская шинель, а какой–то слегка белесый, словно выцветший на жарком солнце.
 Загребельный тут же приказал определить границы аномального участка. На это потребовалось минут двадцать. Большая часть этого времени ушла на то, чтобы прикончить многолапую змею, которая приняла нас за своих конкурентов, претендующих на ее законный завтрак. Этот самый завтрак тварюке вогнали в глотку вместе с гранатой из подствольника.
 Когда территория наконец была зачищена, Загребельный смог получить свою информацию. Аномальный участок выглядел как три здоровенные, пересекающиеся между собой круга. Размеры этой слегка укороченной эмблемы фирмы «Ауди» оказались внушительными. Примерно восемьдесят на пятьдесят метров. Само собой такой участок никак не мог вписаться в границы улицы. Поэтому с одной стороны он наползал на зону руин, а с другой упирался в стену жилого дома. На ней кто–то из разведчиков, очевидно самый глазастый, разглядел очертания огромной арки, которая вздымалась почти до четвертого этажа.
 - Все это непременно должно что–то значить, — пробурчал себе под нос Леший. — Но вот только что?
 Этот вопрос так и остался без ответа. Все, финита ля комедия! Время нашего спокойного пребывания вне стен поселения, а, стало быть, и доминирования над прочими жизненными формами, окончилось. На сцене появились новые главные герои.
 Два кентавра лениво выползли из–за небольшого одноэтажного павильона на противоположной стороне улицы. Насколько я понял это были самец и самка. Одинокая парочка, ищущая уединения. Не думаю, что он ей собирался читать стихи. Скорее всего, они займутся деланием маленьких хвостатеньких ублюдков. Видел я как–то раз этот процесс. Отвратительное зрелище. Вспоминая его, я положил на землю свою находку и взялся за автомат.
 Кентавры нас сразу заметили. Еще бы не заметить, ведь занятые поисками мы совершенно не скрывались! Как ни странно твари начали пятиться. Неужто поумнели настолько, чтобы понять: вдвоем против восемнадцати им не выстоять, даже можно не пытаться. Но только вот эти восемнадцать были тоже не дураки и мигом смекнули, что дела хуже некуда. Эта парочка притащит сюда полсотни, а то и сотню своих отвратительных собратьев, и те начнут шерстить, ставить на уши всю округу.
 - Не дать им уйти! — рявкнул Загребельный.
 И тут же, словно продолжение его голоса, заработали бесшумники. Само собой, приговорить зверье следовало как можно тише. Но если не получится… Одного получилось. Почему–то оба снайпера выбрали одну и ту же цель — самку. До нее было метров сорок, но даже с этого расстояния я разглядел фонтанчики темно–красной, почти бурой крови, которые разлетались в разные стороны от головы чудовища.
 Самка зашаталась, сделала несколько шагов на подламывающихся лапах, а затем грузно рухнула на бок. Она издала предсмертный крик. Странный такой крик, очень похожий на плач. Услышав его, самец прекратил бегство и ринулся к своей подруге. Но вперед он продвинулся всего лишь на пару метров. Видать почуял смерть, понял, что опоздал, что уже ничем не может ей помочь. Тогда кентавр остановился и завыл во всю глотку. Вдруг почудилось, что от этого воя завибрировал воздух. Да, конечно же, так оно и было: звуковые волны, упругая воздушная среда и все такое… Но только вот это все абсолютно не то. Мне показалось, что я вижу, своими собственными глазами вижу эти колебания.
 - Заткните его, быстро! — вскричал Леший.
 Стрелки тут же перенесли огонь на нового противника, но тот как будто ожидал этого. Кентавр упал на брюхо, прижал свою переднюю, обычно вертикально поднятую часть туловища к земле и довольно проворно пополз, почти по–пластунски. У него над головой свистели пули, но лишь самым проворным, самым удачливым из них удалось оцарапать чешуйчатую шкуру. Разведчикам мешали замершие на обочине автомобили и контейнеры со строительным мусором.
 Тварь ползла очень быстро и успела юркнуть за одноэтажный павильон до того, как мы смогли ее достать. Буквально через секунду после этого окрестности вновь огласились тем же самым истошным дребезжащим воем.
 Цель исчезла, и оружие смолкло. Теперь чтобы достать зверя мы должны были добраться до его укрытия. Но мы не двигались с места, мы стояли как вкопанные и слушали. Вой изменился. Теперь он был не однородный, теперь в нем слышались паузы, а также образующие затейливую гамму высокие и низкие ноты. Но прямо серенада… а, может быть, речь?
 - Гранатами огонь! — команда Загребельного вывела всех из оцепенения. — Разнесите эту проклятую халупу!
 Приказ командира выполнили все, у кого к автомату оказался пристегнут подствольный гранатомет. Никто даже не подумал выяснять сколько же гранат потребуется, чтобы развалить небольшое и не такое уж и прочное временное сооружение. В его окна полетело шесть или семь гранат.
 Взрывы громыхнули практически одновременно. От них павильон содрогнулся, будто бы даже подпрыгнул. Во все стороны полетела шрапнель из битого стекла, щебня, досок и пластика. Несколько секунд окутанное пылью и дымом сооружение упрямо стояло, а затем с грохотом рухнуло, причем рухнуло на противоположную от нас сторону, как раз туда, где и скрывался наш многолапый приятель. Понятное дело, что после этого ни о каком вое не было и речи. Тишина. Наступила гробовая тишина, в которую лишь иногда вкраплялись перепуганные, удаляющиеся вопли диких тварей. У них, как мне показалось, почему–то сразу пропал аппетит.
 - Уходим, — я повернул голову к Лешему.
 - Сперва проверим, — подполковник кивнул в сторону дымящихся развалин. — Контрольный в голову.
 - Нет времени.
 - Надо, — упрямо повторил Загребельный. — Ты что, не понял, он же говорил, со своими говорил. Он рассказывал о нас. Оставь эту тварь в живых, так она о нас мигом все выложит, и сколько, и куда ушли, а может даже и как вооружены. Вот такой цирк–зоопарк, как ты любишь говорить.
 - Ну, это ты загнул, — протянул я, но, тем не менее, послушно затрусил вслед за Лешим.
 Хотелось своими глазами взглянуть на кентавра, который умеет говорить. Может, это какой–то мутант или другая порода, башка, может, у него квадратная, а на глазах очки в золотой оправе?
 Когда мы подбежали поближе, то выяснилось, что подозрения Лешего подтвердились. Тварь была все еще жива. Ее, конечно, основательно помяло и хорошенько придавило тяжелыми двутавровыми швеллерами, которые еще пару минут назад служили несущими для двухскатной крыши, но она все же еще продолжала марать воздух, наш воздух, своим мерзким радиоактивным дыханием. Кентавр распластался на брюхе, от чего походил на сушеное насекомое, приколотое булавкой к картонке. Прямо коллекционный экземпляр! Я подумал, что может быть когда–нибудь он и впрямь станет дохлым и сушеным, но пока… Пока это был все тот же враг, лютый, беспощадный и смертельно опасный.
 Как бы подтверждая мои мысли, кентавр попытался ударить своим толстым и сильным хвостом. Разведчик, которому предназначался этот удар, едва успел отпрыгнуть в сторону.
 - Ах ты, сука! — прохрипел Загребельный и поднял автомат. Он целил точно в затылок пришпиленной к земле твари. В ЗАТЫЛОК!
 - Стой! — я отвел в сторону ствол его Калашникова.
 - Ты чего? — с раздражением глянул на меня Леший.
 - Хочу кое–что проверить.
 - Что проверить? Ты что, сдурел? Кончаем его и уходим!
 Что проверить? Вот именно, что конкретно я собрался проверять? Свою безумную, неожиданно возникшую мысль? Идею, от которой пришла бы в восторг Нина и ее любознательный компаньон — хирург–очкарик? Однако для всех остальных людей эта затея так и осталась бы нелепой, дикой, опасной выходкой и ничем более. И тем не менее, эта самая идея уже надежно засела у меня в башке. Ведь другого случая может и не представится.
 - Помогайте!
 Как бы оценивая, пригоден ли для осуществления плана зажатый у меня в руке инопланетный инструмент, я взвесил его на ладони. Вполне пригоден. Я тут же кинул черный контейнер одному из стоявших рядом разведчиков.
 - Найдите еще что–нибудь подобное, трубы, палки, только прочные.
 - На кой черт? Что ты творишь? — Загребельный хотя и ничего не понял, но людям своим все же кивнул, выполняйте, мол.
 - Мне нужен твой нож, — я скинул с плеч вещмешок и стал в нем копаться. Искал ставшие в последнее время чуть ли не предметом первой необходимости резиновые перчатки.
 - Объясни, — Леший вытянул из пристегнутых к бедру ножен боевой нож с широким черным лезвием.
 - Увидишь. Все сам увидишь.
 В этот момент руины павильона заходили ходуном. Посыпались остатки кирпичной кладки, заскрежетали и загрохотали погнутые металлоконструкции. Зверь словно почуял, что у меня насчет него имеются планы, и попытался их сорвать.
 - Держать! — прокричал я, прыгая на ближайший швеллер.
 - Навались! — приказал Загребельный и всем своим богатырским телом придавил к земле пласт металлочерепицы.
 Общими усилиями нам все же кое–как удалось утихомирить взбунтовавшуюся бестию. Пока утихомирить. Но каждый отчетливо понимал, что оглушение от удара понемногу проходит, и нам следует ожидать новых приступов ярости.
 - Что–нибудь нашли? — я метнул взгляд на бойцов, до этого занимавшихся поиском земных аналогов черной инопланетной трубы.
 - Есть уголок, пятидесятка, — один из разведчиков указал на принесенные им два обломка кровли, которые лежали тут же рядом на пыльной земле.
 - Пойдет, — я кивнул. — Ты, ты и ты. — Поочередно ткнув в трех разведчиков, я выбрал себе помощников. — Вооружайтесь.
 После этого я повернул лицо к Загребельному:
 - Ассистент, скальпель!
 Леший сразу усек специфику моих планов. Поглядел на свой острый как бритва «Онтарио», вздохнул и с тоской протянул:
 - Потом выкинуть придется.
 - Другой найдешь, — настроения болтать как–то не обнаруживалось, тем более перед тем, что мне предстояло сделать.
* * * 
 Прочные колья намертво зажали голову кентавра. Даже при своей невероятной силе он ни за что не смог бы ее повернуть. Зато над всем остальным телом зверь полностью восстановил контроль. Оно билось и извивалось, стараясь сбросить с себя ненавистное железо, а так же восемнадцать еще более ненавистных двуногих врагов. И самое неприятное, что с каждым новым ударом или рывком кентавр приближался к своей цели. Об этом он как бы оповещал нас все более и более громким и свирепым рыком.
 - Давай же! Чего тянешь? — прогорланил Загребельный, который изо всех сил пытался удержать мотыляющийся из стороны в сторону швеллер, тот самый, что до этого находился под моей персональной опекой.
 - Сейчас!
 Это был совсем не ответ Лешему, это была команда, которую я дал сам себе. Я потуже натянул резиновую перчатку, поудобнее перехватил большой черный нож и с коротким замахом полоснул по затылку кентавра.
 В тот же миг неистовое биение огромного тела прекратилось. Кентавр замер, подтянув под себя свои мощные лапы. Он стал напоминать этакого кота–забияку, которого, до того как тот успел оцарапать руки, удалось ухватить за шкирку. И теперь он стал кротким невинным существом. Однако, не верил я в кротость и невинность чудовища, которое питается человеческим мясом. Не было у меня к нему ни жалости, ни доверия. Именно поэтому, не отягощая себя угрызениями совести, я стал кромсать чешуйчатую шкуру. Полилась тягучая темная кровь. Я старался, чтобы она не попала на одежду. Хорошо, что сейчас со мной нет Гейгера. А то бы орал как сумасшедший и мешал делать дело. И так хрен что поймешь. Как тут разбираются эти одинцовские физиологи, любители, блин, экзотики?!
 Покопавшись в нарезанном ломтиками мясе, я понял, что таким макаром ничего не отыщу. Придется срезать его аж до самой черепной кости. Это возможно, хотя противно и займет гораздо больше времени. Через плечо я глянул на Загребельного. Тот сидел верхом на балке и держал в руках автомат. Взгляд подполковника был накрепко прикован к выползающим из серой утренней дымке окрестным «красотам». Мой приятель, должно быть, решил, что я прикончил тварь и опасности теперь можно ожидать только извне. Ах если бы от этих многолапых выродков можно было избавиться так легко! Хотя… Я быстрым взглядом окинул неподвижную тушу под собой, вернее те ее части, что выглядывали из–под обломков кровли. Укрощен? Сломлен? Парализован? Похоже, что все сразу. Видать «Онтарио» Лешего угодил в какой–то чрезвычайно важный нервный узел. И еще, похоже, загривок чудовища полностью не чувствителен к боли. Вот значит почему именно сюда и сунули этот прибор.
 Мысль о цели моих поисков тут же вернула к реальности. Искать! Живо искать! Не терять ни секунды! Подгоняемый этим приказом, я нанес новый удар, а затем еще и еще один. Теперь уже не перпендикулярно, а по касательной к черепу, будто срубал кожуру с колючего ананаса. Откинул лезвием пласты темного как свекла мяса, соскреб льющуюся кровь. Ничего. Слишком мелко резанул. До кости дошел только в одном месте. Загривок у кентавра оказался широкий и мясистый. Неужели его придется освежевать весь? А вдруг я ошибся, и прибор совсем не здесь? Или еще вариант, вдруг у этой твари его просто нет, вдруг их вживляют далеко не всем? В душе у меня досадно защемило. Неужто лопухнулся, впустую спалил драгоценное время, подставился сам и подставил товарищей?! Захотелось заорать, зареветь как хищный дикий зверь, чтобы все твари, которые услышат этот рев, затихли, увяли, глубоко забились в свои норы.
 Именно в этот монет отчаяния я и увидел… мне показалось, что увидел. Вокруг были еще предрассветные сумерки, поздние, но сумерки. Именно благодаря им глаз и уловил это легкое пульсирующее свечение. В уголке проделанной мной раны словно билось крохотное огненное сердце. Вот оно! Нашел! Я тут же сделал надрез именно над местом свечения. Стальное лезвие проскрежетало по металлу, а когда ткани разошлись, глазу предстали те самые уже хорошо знакомые кристаллы. Только сейчас они были живые, светящиеся, переливающиеся в каком–то затейливом танце. И этот свет не мог утопить даже поток темной радиоактивной крови, наполнявшей рану.
 От созерцания этого прямо сказать кровожадного, но одновременно и завораживающего зрелища меня отвлекла автоматная очередь. На это раз не бесшумный «Вал», а хорошо знакомый Калашников. Я тут же метнул взгляд на стрелявшего бойца, а затем по направлению его оружия отыскал цель. Слава богу, это были еще не кентавры. Наездник. Он подобрался совсем близко и уже готовился к своему смертоносному прыжку. Да только не успел.
 - Чего копаешься? — прорычал Леший. — Пора!
 Я сам знал, что пора. Но работу следовало доделать, тем более, что осталось всего то ничего. Я отгреб кровь затянутой в толстую резину ладонью. Отыскал обод прибора и засунул под него кончик ножа. Кажется я оказался прав, это устройство действительно крепилось к черепным костям, вплавливалось или может клеилось, короче, не столь уж важно как именно. Главное, чтобы у меня хватило сил его отодрать. Удерживая нож одной рукой, я кулаком второй, словно молотком, стал вбивать его между металлом и костью. К моей великой радости все получилось, лезвие начало входить.
 Вот тут–то к плененной нами твари и стали возвращаться ее былые дурные наклонности. Видать то, что я сейчас делал, уже не являлось безобидным, безболезненным и явно внушало страх. Неужели я наблюдаю именно это — страх? Кентавр не вырывался, не брыкался как раньше, он весь дрожал. Крупная нервная дрожь. Казалось, что все мы, те, кто оседлал его, катимся на велосипеде по длинной, бесконечно длинной лестнице. Плюс к этому я вдруг отчетливо различил паутинку тонких голубых электрических молний, которая протянулась от отдираемого мной прибора к окровавленным костям черепа. Машина как будто из последних сил цеплялась за своего хозяина, не хотела с ним расставаться.
 Мне это все жутко не понравилось. Что ж, пора заканчивать. Заканчивать, пока не произошло еще чего–нибудь такого… Я двумя руками вцепился в рукоять ножа и потянул изо всех сил. Рычаг сработал, и через мгновение послышался хруст. Залитый кровью металлический треугольник отделился от черепа.
 В ту же секунду свечение кристаллов изменилось. Они замигали со все увеличивающейся скоростью. Изменился и рисунок. Теперь огни неслись по кругу, словно разгоняя невидимый, заключенный внутри маховик. Голубых молний становилось все больше. В воздухе ощутимо запахло электричеством. Что за цирк–зоопарк?! — промелькнуло у меня в голове. — Крайчек ведь не упоминал ни о чем подобном.
 Яркий, ослепительно белый свет вышиб из головы все мысли… подчистую… все, какие были. Все, на что я сейчас оказался способен, это только лишь смотреть. Молнии слились в единый огненный шквал, который ринулся прямо под меня, под всех нас, тех, кто сидел, висел, лежал на металлоконструкциях разрушенной кровли. На миг показалось, что все мы вперемешку с железом и кирпичом падаем на солнце, странное и страшное холодное белое солнце, выползавшее из недр нашей планеты. И оно нас не изжарит, нет… оно нас превратит в лед.
 Интенсивность свечения резко возросла. Вернее, это было уже не свечение, это была вспышка. После глухого, закладывающего уши хлопка я понял, что падаю. Закричал, но не услышал своего голоса, только громыхание, скрежет рушащегося, летящего в тартарары мира.

Глава 10

 Первое, что я услышал, когда опомнился, был крепкий русский мат, причем с характерным войсковым налетом. Прилагательное «танковый» и словосочетание «полковая блядь» приятно согрели душу. Нормально. Значит, в аду тоже есть свои в доску пацаны.
 Разлепив глаза я воочию убедился, что преисподняя значительно отличается от моих давешних о ней представлений. Здесь не было ни жара, ни огня, один только легкий, мелкий как пыль пепел. Он медленно падал вокруг меня, он тонкой серой шерсткой укрывал все вокруг, балки, искореженные лаги из уголка, рваные листы металлочерепицы, мой валявшийся неподалеку АКМС.
 Автомат! Я обрадовался как маленький ребенок, который отыскал свою любимую игрушку, куда–то запропастившуюся пару дней назад. И это не только потому, что игрушка и впрямь была любимая. Обнаружить ее означало, что произошла ошибочка. Я не где–то там за тридевять земель в царстве страшного Кощея, я в своей любимой, хорошо знакомой игровой комнате.
 Игра началась тут же. И этот тур обещал быть гораздо завлекательней всех предыдущих. Разом заговорили сразу несколько стволов, грохнул взрыв гранаты. Стало понятным, что уже никто не пытается сохранить в тайне наше здесь пребывание. Началась драка на уничтожение, как говорится, стенка на стенку.
 На мне все еще были грязные, залитые темной уже застывающей кровью перчатки. Я содрал их и отшвырнул подальше. Все, теперь можно заняться настоящей мужской работой. Рванувшись, я попытался схватить оружие и одновременно подняться на ноги. Как выяснилось, это было ошибкой. Слишком резкое движение, слишком нестабильная опора. Лист железа, та самая собачья подстилка, на которой я свернулся, спасаясь от неведомого катаклизма, оборвался, и я полетел вниз. Хвала всевышнему, падать пришлось недалеко, метр от силы, а может даже и меньше. Я плюхнулся на землю, а сверху свалился Калаш. Ну, хоть в этом повезло!
 Странного белесого пепла внизу было гораздо больше. Потревоженный моим падением, он заклубился вокруг, словно снежный вихрь. Однако любоваться танцем серых снежинок у меня не было времени. Автоматная пальба становилась все более ожесточенной, к хору имени Калашникова подключались все новые и новые голоса. Один я, будто какая–то полумертвая от перепуга баба, лежал в придорожной канаве, прятал лицо, что бы не видеть всего ужаса вскипающего неподалеку боя. Тьфу ты черт, противно. Невыносимо даже представить себе такое дерьмо. Я сейчас! Я мигом! Держитесь, мужики, я уже иду!
 Пыхтя как паровоз, обдирая пальцы об острые края железа, я стал выкарабкиваться на волю. Во, как меня угораздило, куда забросило! Словно божья кара, высшая справедливость. Почувствуй, мол, как здесь было лежать бедолашной животинке. Мысль о кентавре ненадолго задержалась в моей голове. Куда он подевался, и что вообще произошло? Любопытные вопросы, но ответы на них искать некогда. Потом… все потом. А сейчас главное выжить, главное уцелеть нам всем.
 Я в спешке продирался сквозь прутья железной клетки, в которую угадил. Чаще всего везло. Сдвинув одну трубу, отжав один уголок, я принимался за следующий. Но иногда какой–нибудь обломок железа соскальзывал и рушился прямо на меня. Было больно, и хотя ржавому металлу так и не удалось пробить легкий итальянский бронежилет, но синяков на моем теле явно добавилось. Но вот только на боль я не обращал внимания. Вздрагивал, стонал, а затем, сцепив зубы, все карабкался и карабкался вверх. Я думал только о бое, боялся, что именно моего ствола не хватит для победы, для того, чтобы опрокинуть, обратить в бегство этих гнусных тварей.
 И вдруг, когда я почти выбрался, когда до желанной свободы оставался всего лишь один шаг, я понял, что снаружи что–то изменилось. Показалось, что стрельба стала тише. Я замер, а затем затряс головой, пытаясь вытряхнуть из ушей невидимые ватные пробки — последствия недавнего оглушения. Помогло. Я стал более ясно и отчетливо слышать это.
 Оружие по–прежнему молотило не переставая, но только вот звуки выстрелов теперь смещались, двигались куда–то влево, что было весьма и весьма неприятно, и прежде всего для меня. Уходят! Наши отступают! Дьявольщина, а как же я?!
 Мое оцепенение вмиг испарилось. Я завертелся как угорь на раскаленной сковородке. Рванулся вверх и одним неистовым ударом высадил лист металлочерепицы, который стоял между мной и небом. Небо! Я увидел низкие серые облака, которые висели буквально над самой головой. Ничего, пойдет и такое. Сейчас я рад, несказанно рад и этому. Я кинулся на волю. Воля! Мне так ее не хватало все эти бесконечные минуты заточения.
 Порыв зловонного влажного ветра ударил в лицо. Он жестко и немилосердно напомнил о том, что воля, к которой я так стремился, это далеко не светлая и радостная мечта, и уж совсем не синоним слова «жизнь». Воля это лишь пространство, на котором эта самая жизнь вполне возможна, если ты, конечно, приложишь к этому все свои гребанные силы. И здесь особо важно знать тот самый, единственно верный вектор, в котором следует их применить.
 Мой первый взгляд был обращен, конечно же, на звук выстрелов. Где Леший? Где враг? И где, черт побери, я? Какое поле занимаю на этой дьявольской шахматной доске? От увиденного сердце гулко екнуло. Группа Загребельного отступила уже метров на пятьдесят. Они двигались поперек улицы в направлении руин. Пересчитать бойцов у меня, естественно, не было времени, но вот что сразу бросилось в глаза, так это двое раненных, которых Красногорцы тащили на себе. Разведчики продолжали отстреливаться, и самое неприятное, что пули летели как раз в мою сторону.
 Леший заметил меня почти сразу же. Я видел как он замер, остановился как вкопанный. Вскинул руку, хотел махнуть, но ладонь бессильно повисла, так и не взлетев выше уровня плеча. Потом Андрюха что–то отрывисто скомандовал, и стоящий рядом снайпер поднял свой бесшумный смертоносный «Винторез».
 Враг рядом, враг буквально у меня за спиной. Я понял это, но почему–то не мог даже пошевелиться. Меня словно пригвоздил взгляд Загребельного. Долгий, неотрывный, переполненный болью взгляд. Леший как бы глядел на меня в последний раз, как бы прощался.
 Два последующих события произошли практически одновременно, возможно их разделяли лишь десятые доли секунды. Выстрел и удар. Нет, все же первым был удар. Он снес меня с ног, как мчащийся на полной скорости автомобиль сносит травинку, рискнувшую вырасти в трещине асфальта. Именно в миг падения я и увидел пулю. Ей богу увидел! Она пронеслась прямо надо мной, черкнув по волосам. Девятимиллиметровый кусок свинца с отчетливым шлепком плюхнулся во что–то мягкое позади. Обидно. Хорошая была пуля. Моя. Она бы так славно вошла мне прямо промеж глаз.
 Все произошедшее потом я помнил смутно, словно в каком–то тумане. Грохот взрыва, рев кентавров, казавшаяся бесконечной череда ударов и падений. Меня куда–то волокли, я за что–то цеплялся, трещала и рвалась одежда, текла кровь, боль то и дело заставляла тело вздрагивать и съеживаться. Так продолжалось долго, можно сказать бесконечно. Долгожданное спасение пришло лишь вместе с сильным ударом по голове, от которого я провалился в черное ничто.
* * * 
 Сознание возвращалось медленно и как бы извне. Оно легким шустрым демоном вертелось вокруг меня, то нашептывая что–то на ухо, то слегка приподнимая опухшие веки, то робко поглаживая пальцы на руках. Сперва я был ко всему этому полностью равнодушен. Только лишь фиксировал изменения, возникающие в полной пустоте и мраке. Однако вскоре отдельные аномалии моего персонального, растерявшего все звезды, космоса стали как бы сливаться, соединяться во что–то уже не совсем бесформенное и абстрактное, в то, чему я даже смог дать название. Свет… — я вспомнил.
 Это слово явилось основой, истоком с которого и началось воскрешение. Свет действительно стал проникать в меня, и я не знал, был ли это реальный дневной свет или такова реакция на робкое возвращение чувств. А, собственно говоря, какая разница? Главное, что он есть, что я уже не полное бесчувственное бревно из тяжелого черного дерева.
 Чтобы почувствовать себя чем–то большим, чем пустота, пусть даже и слегка озаренное светом, срочно требовались другие новые ощущения. Например, слух. Чтобы слышать, ведь не требуется много сил. Просто бери и слушай. Только вот меня уже не устраивал тот шепоток, что я уловил в самом начале. Мне требовались реальные, что–либо означающие, несущие информацию звуки. Но где же они? Ах, вот, наконец–то! Где–то совсем рядом послышалось негромкое шуршание. Что оно могло означать? Надо посмотреть. Ведь я могу смотреть. Ведь я умею смотреть. Ведь я сейчас что–то вижу. Я попробовал сосредоточиться, сфокусировать зрение. Картинка стала немного почетче. Светящийся полумесяц. Низко. Очень низко. Буквально над самой головой. Казалось, протяни руку и просто ухвати. Правда поднять руку, даже попытаться, это для меня сейчас был перебор. Так что пришлось обойтись без экспериментов, пришлось просто взять и поверить в существование светящегося объекта над головой. Светящегося? Это хорошо, что он светится. Его свет даст мне возможность разглядеть источник того странного звука.
 Звук производил кто–то, находящийся совсем рядом, буквально в шаге от меня. То, что это кто–то, а не что–то, я был совершенно уверен. Почему? Да потому что этот кто–то дышал, часто и отрывисто, как захекавшийся после бега пес. Однако это была лишь часть звука, меньшая его часть. Основная, солирующая, так сказать, мелодия исполнялась на каком–то небольшом барабане, этакие приглушенные слегка чавкающие удары. После каждого такого удара следовала пауза, а потом… да, потом что–то легонько касалось моего тела, моих рук. Наверное, именно это прикосновение я и почувствовал, когда только–только пришел в себя.
 То, что рядом находится живое существо, я вроде как уяснил, теперь оставалось определиться что это за существо и как по отношению к нему себя вести. Если зверь еще не накинулся на меня, значит это не хищник. Хотелось бы. Правда существовал еще второй, куда менее радужный вариант — хищник, но сытый. Такой не убьет жертву сразу, а припрячет ее про запас, как собака зарывает сахарную косточку. И тут меня словно током ударило. Этот звук! Он похож… Точно, кто–то роет землю, и это именно ее сухие комья постоянно сыплются мне на руки. Ну, попал… ну, просто цирк–зоопарк.
 Что делать? Пытаться сбежать? Далеко не убегу. Не было у меня для этого сил. Лежать и ждать когда тварь устроит мне пышные похороны? Тоже радости мало. Отпугнуть? А уйдет ли? Откажется ли от аппетитного супового набора весом так килограмм восемьдесят? Но лежать и ничего не предпринимать, надеясь на русский авось, было немыслимо. Что же остается? Драка? Драка… я как бы попробовал на вкус это слово. Последний и решительный бой. Не исключено, что зверюга из падальщиков. Не выдержит напора, струсит и убежит. А что… шанс! В конце концов, остановившись на этом плане, я решил подготовиться.
 Подготовка заключалась в следующем. Прежде всего осмотреться, изучить поле предстоящего боя. Видел я еще плохо, да и вокруг стоял темный душный полумрак. Однако мне все же удалось разглядеть гладкую серую стену, которая словно нависала надо мной. Я попробовал пошевелить рукой. Получилось. Когда пальцы коснулись шершавого бетона, стало понятно, что рядом и впрямь стена. Только мне почему–то показалось, что она какая–то полукруглая. Ладно, проехали, забудем. Должно быть, сейчас у меня перед глазами все слегка не той формы: изогнуто, закручено и перекручено. Контузия она и в Африке контузия.
 Но была и хорошая новость. Я сумел дотянуться до стены. Это свидетельствовало, что контроль над несчастными измочаленными конечностями понемногу восстанавливается. Естественно, каждое движение доставляло жуткую боль, но, как не парадоксально это звучит, боль сейчас стала моим союзником. Она помогала почувствовать руки и ноги, говорила о том, что они еще имеются в комплекте, а не давным–давно откусаны и пережеваны.
 Итак, частей от своего бренного тела я, кажется, не растерял. Замечательная новость! Теперь попробуем найти им должное применение. Я медленно подтянул правую руку к животу и ощупал себя. Может, осталось что–нибудь из оружия или снаряжения? Хотя даже почувствовать гладкую ткань бронежилета и то была бы несказанная удача. Но меня ждало разочарование. Пальцы нащупали лишь рваную, жесткую от запекшейся крови футболку и брюки ХБ. Честно сказать, я был озадачен. Куда же подевалось все остальное? Как смогли снять… расстегнуть застежки? Однако эту свою растерянность, как и вопрос «Что же со мной приключилось?» пришлось сразу же отогнать. Потом. Сейчас главное — тварь, что копошиться рядом. Не дать ей сделать свое кровавое дело. Напасть первым. Задушить голыми руками. У меня ведь просто нет другого выхода.
 Я уже оклемался настолько, что даже смог повернуться на бок, грузно и неловко, но все же смог. Холмик свежевынутой земли перед моим лицом подсказал, что я прав, во всем прав. Что ж, посмотрим кто кого! Все еще недостаточно четким, плывущим зрением я наткнулся на выкинутую вместе с землей половинку кирпича. Протянул дрожащую руку и вцепился в нее. Кирпич это лучше, чем ничего. До боли сжимая колючий острый камень, я подумал, что готов. Пусть этот могильщик выползает. Сейчас он получит свою пайку.
 Чтобы привлечь внимание зверя, я не нашел ничего лучшего, чем закричать. Я думал, что закричу. На самом же деле язык повис как тряпка, и слов не получилось, только рык. Низкий, грудной, похожий на клокотание рык.
 Зверь тут же стих, прекратил свою гребанную работу. Прислушавшись, я понял, что он начал елозить и ворочаться. Выбирается, падлюка. Собрав все свои силы, готовясь нанести удар, я ждал. Первый удар самый важный. Первого удара он не ожидает.
 Когда над вершиной земляного холмика всплыло какое–то размазанное пятно, я приподнялся на локте и замахнулся. Пятно тут же юркнуло назад. Быстро так юркнуло. Или это я со своими искалеченными, заторможенными рефлексами уже ни к черту не гожусь? Ничего, сейчас я это узнаю. Сейчас мне это популярно разъяснят.
 Разъяснения последовали в самой неожиданной форме:
 - Эй, полковник, ты что, сдурел? — выкрикнул человеческий голос. — А ну, живо брось камень!
 Голос… Это был голос живого человека. И не просто какого–то там человека, а знакомого, хорошо знакомого мне человека.
 - Мент… — таковым стало первое слово, произнесенное мной после возвращения с того света.
 - Он самый. Собственной персоной, — буркнул мне в ответ грязный, мокрый от пота, но живой, несомненно живой, майор Анатолий Нестеров.
 Предвидя расспросы с моей стороны, и заранее сочтя их крайне несвоевременными, милиционер поспешил предупредить:
 - У нас очень мало времени. Я должен закончить подкоп. Иначе конец, сожрут и костей не оставят.
 - Подкоп… — автоматически повторил я.
 Очевидно в моих глазах разума была не больше, чем у курицы. Именно поэтому Нестеров даже не попытался объяснить. Он просто отрывисто приказал:
 - Лежи. Жди. Закончу, вернусь.
 Ждать. Я уловил главное. Просто ждать. Как хорошо. Не надо ничего предпринимать, ни о чем задумываться, просто ждать. Я благодарно кивнул майору и опустил голову на мягкую только что вынутую землю. Нестеров с горечью взглянул на меня и с тяжелым вздохом скрылся в глубине темной норы.
 Оставшись один, я расслабился. Не скажу, что почувствовал успокоение, скорее отрешенность. Ответственность за наши жизни как–то сама собой перетекла на плечи майора. Он словно давал мне возможность передохнуть, короткий таймаут, которым грех не воспользоваться. Через минуту я уже отключился. Не знаю, то ли это был сон, то ли, пардон за каламбур, сознательная потеря сознания. Важен был результат — забвение и покой.
 Очнулся я самостоятельно. Не имею понятия сколько уж там прошло времени, полчаса, час или может целые сутки, однако этого времени оказалось достаточно, чтобы привести в норму… нет, конечно же, не тело. Переломы и гематомы моментально зарастают только в кино, и то в самом тупом и примитивном. Вот что мне действительно удалось подремонтировать в себе, так это голову, сознание, память. Я огляделся по сторонам, причем сделал это уже ясным четким взглядом, практически без всяких там дополнительных оптических спецэффектов.
 Ага, вот, значит, какой цирк–зоопарк! Я лежал внутри идеально круглого бетонного сооружения. Вообще–то сооружением это можно было назвать лишь с очень большой натяжкой, скорее какая–то железобетонная конструкция, кольцо диаметром около двух метров и примерно такой же высоты. Сверху эта труба или лучше сказать колодец был накрыт толстой железобетонной плитой. Ее задвинули не наглухо. Оставили с краю узкую щель, чтобы проходил воздух и пленники не задохнулись. Выходит, вот эту самую щель я сперва и принял за светящийся полумесяц. Обидно. Красивая была мечта, дотянуться до небес, коснуться звезд.
 О высоких материях я мигом позабыл, как только где–то снаружи и, кстати, не так уж и далеко раздался трубный вой кентавра. Этот звук подстегнул меня так сильно, что даже удалось сесть, и это не смотря на дикую боль в боку. Что значат сломанные ребра по сравнению с возможностью оказаться на вертеле?
 Я оттолкнулся и упал на значительно подросшую кучу земли. Громко застонал. Боль пронзила все тело, затуманила мозг. Несколько жутких бесконечных секунд я боролся с ней. Только–только воля стала брать вверх, только–только поднакопился крохотный резерв сил, как я тут же его потратил:
 - Майор, где ты?
 Я ждал ответа с таким страхом и нетерпением, с каким подсудимый ждет вердикта суда. А вдруг что–то случилось? Вдруг произошел обвал, и Нестерова завалило? Или… Мне стало невыносимо горько от следующей мысли. Или он положил на меня и ушел. Вообще–то имеет полное моральное право после того, как я обошелся с ним там, в руинах. Если это так, то что же тогда делать? Хватит ли у меня сил в одиночку пройти по его пути?
 Шорох, донесшийся из глубины туннеля, вернул меня к жизни. Жив, значит, Анатолий, не бросил, не предал. Не то, что я…
 - Григорич! — голос майора прозвучал издалека, будто из самого центра земного шара.
 - Здесь я. Слушаю.
 - Торопись. Кентавры вернулись.
 Что вернулись, это я уже и сам понял, новостью являлось лишь насквозь нервозное, почти что испуганное «торопись». Майор горячку зря пороть не станет. Дарованная нам отсрочка видать и впрямь подходила к концу.
 - Что делать–то?
 Идиотский вопрос. Как будто и так не ясно, что делать.
 - Лезь в туннель.
 - Не смогу, — буквально выкрикнул я, вспоминая о боли, которая терзала меня при каждом движении.
 - Лезь или тебе конец! — в сердцах рявкнул милиционер. Потом он замолчал. Очевидно, последующие несколько секунд Нестеров сражался с нахлынувшими раздражением и гневом. Поборов их, майор стал взывать к моему разуму: — Тут всего метра три. Узко, вдвоем никак… А если ты доберешься хотя бы до середины… то я тебя потом вытащу. Выбирай, всего метр–полтора ползком или смерть на костре.
 Что ж, не надо отличаться особой прозорливостью, чтобы угадать мой выбор. Сцепил зубы, застонал, оттолкнулся и провалился в черный водоворот, коктейль из темноты, страха и боли.
 Полз я очень медленно. И вряд ли это называлось «ползти». Скорее просачивался, продавливался, ввинчиваться в отверстие диаметром практически равное ширине моих плеч. Иногда я даже забывал о боли. Ее затмевали накатывающие волны жуткой клаустрофобии, ужас, что застряну здесь навсегда, сдохну от оттека и удушья. На какое–то мгновение это показалось даже страшнее, чем костер, страшнее всего на свете. Паника ворвалась в мозг, холодный озноб прошиб тело. Я задергался, забился, как пойманная в сеть рыба.
 - Григорич, давай руку!
 Этот негромкий возглас, этот зов подействовал как лошадиная доза транквилизатора, влитая прямо в вену. От него по телу начало растекаться спасительные тепло и спокойствие. Как все же замечательно, что я не один, что рядом он — настоящий человек.
 Я подал вперед руки, стараясь вытянуться, стать ровным и гладким поршнем, ползущим внутри цилиндра. Нестерову так будет легче тянуть, а от моих убогих телодвижений все равно толку мало.
 Милиционер сразу же нащупал мои ладони и цепко в них вцепился. Надо же, можно подумать, он видит в темноте. Я с белой завистью позавидовал этой его способности, вернее, всему его физическому состоянию. Мне бы сейчас хоть половину этой силы. Все было бы намного проще.
 Но как выяснилось, чтобы завершить первую фазу нашего побега, хватило сил и одного майора. Едва хватило. Он выдернул меня из туннеля, а затем выволок на поверхность. По всему было видно, что Нестерову эти упражнения дались невероятным трудом. Годы то не те. Он тяжело дышал, даже не дышал, а хрипел, захлебывался воздухом. Его мотыляло из стороны в сторону, и, даже стоя на четвереньках, милиционер все время рисковал упасть, завалиться на бок, словно загнанная лошадь.
 Однако майор не остался подле меня. Собрав свои последние силы, он вновь пополз в яму.
 - Куда…? — простонал я.
 - Сейчас… Надо… — прошептал он в ответ.
 Ни живой, ни мертвый, я лежал на краю земляной воронки и наблюдал как Нестеров шарит внизу. Ищет что ли что–то? Точно ищет. Я понял это, когда заметил в руках у милиционера кусок какой–то веревки. Приглядевшись, я увидел, что этот черный шнур уходит вглубь подкопа. Видать я прополз по нему, но так и не заметил. Да и не мудрено. Я тогда вообще ничего не видел и почти ничего не понимал.
 Майор намотал конец веревки себе на ладонь, уперся ногами в края ямы, аккурат рядом с туннелем, и начал тянуть. Медленно, очень медленно и осторожно. Было не понятно то ли это из–за тяжести груза, прицепленного на другом конце, то ли данная операция требовала плавного поступательного движения. После нескольких секунд наблюдения я пришел к выводу, что, скорее всего, и то и другое.
 По мере сматывания веревки тянуть ее становилось все легче и легче. Наконец настал такой момент, когда Нестеров перестал напрягаться и легко, рывками стал выбирать свою прямо таки рыболовную снасть. Последнее усилие… и заветный улов буквально вылетел из черноты проруби. Им оказался пыльный, облепленный комьями прилипшей земли милицейский китель.
 - Вот, одежонку тебе раздобыл. — Нестеров поднял на меня изможденный взгляд. — Не побрезгуй, Григорич.
 - Что это? — пролепетал я, тупо глядя на скомканную серую ткань.
 - Это… — майор зажал в руке свой китель, кряхтя, выбрался из ямы и уселся рядом со мной. — Это старый зэковский трюк. Затычка называется. Если урки бегут через подкоп и хотят, чтобы за ними туда никто не сунулся, то устраивают эту самую затычку, засыпают, значит, туннель у себя за спиной. А делается это просто. Прежде, чем выбирать землю, стелют какую–нибудь тряпку, лучше всего попрочнее, одеяло допустим. К одному краю привязываю веревку. Шнурки подойдут, если толстые.
 Тут я покосился на свои ноги и увидел, что на мне лишь один ботинок, и тот без шнурка, только на ремешок застегнут.
 - Ага, он самый, — Нестеров заметил мой взгляд и утвердительно кивнул. Затем он поглядел на мою вторую босую ногу и поспешил оправдаться: — Не моя это вина. Ты угодил ко мне в гости уже без одного ботинка. Небось, его теперь кто–то из кентавров носит.
 - Плевать, — я равнодушно кивнул.
 Мне и вправду было все равно. Какие уж тут к дьяволу придирки. Я был несказанно счастлив уже тому, что рядом оказался живой человек, что я вижу его, слышу успокаивающий, вселяющий надежду голос.
 - А дальше? — я задал вопрос, повинуясь именно этому безотчетному желанию слышать живую человеческую речь. — Что дальше с затычкой то?
 - Заинтересовало? — Нестеров улыбнулся измученной улыбкой. — Учись, пока я жив. — Он стал отвязывать шнурки от полы своего кителя, а между делом рассказывал: — Дальше все просто. Вынутая земля укладывается на подстилку. Не вся, конечно, а так… в разумных количествах, чтобы только вход завалить хватило. Когда подкоп готов, беглецы через него уходят, а за собой веревку разматывают. А потом как в сказке: «Потяни, внученька, за веревочку, дверь и закроется».
 - Откроется, — я смог даже улыбнуться. — В сказке было «откроется».
 - А это кому что требуется. Тому, кто затычку соорудил, лучше чтобы она закрылась, и как можно плотнее.
 Последние слова милиционера заглушил тяжелый удар, от которого вздрогнула земля. Вслед за ним послышался знакомый, ставший уже почти родным, разъяренный рык кентавров. Нескольких кентавров, это было понятно даже глухому.
 - Все, откупорили нашу консервную банку, — прошептал Нестеров. — Теперь только ждать. Авось пронесет.
 - Где мы? — мой взгляд заметался по ржавой железной стене, отделяющей нас от армии разъяренных врагов.
 - Тс–с–с! — майор приложил палец к губам. — Тут эхо. А кентавры не глухие.
 - И все же?
 - Ангар. Железный. Сварной. — Прошептал одинцовский старожил. — Склад строительной фирмы. Я это место знаю. Грабили их постоянно, вот мы и мотались сюда. Раз в полгода точно бывали, а то и чаще.
 За стальной стеной явно что–то происходило. Революция, никак не меньше. До нас стал долетать не только грозный возмущенный глас кентаврского пролетариата, но и визжащие перепуганные вопли шестилапой буржуазии, которую похоже прессовали по полной программе. Ей вспоминали все… и вчерашние, и позавчерашние «заслуги», но в основном сегодняшнюю гулянку на пустой желудок.
 - Пускай–пускай, — осклабился майор. — Лучше пусть разбираются между собой, чем выясняют куда подевалась дичь.
 - Они хотя и зверье, но умное, — хмуро заметил я.
 - Согласен, — Нестеров кивнул. — Но хватит ли у них сил сдвинуть пакет из трех железобетонных колодезных колец, в который они нас сунули?
 - Зачем двигать? Можно разобрать.
 - Черта с два! Не разберут. Крышку… — тут милиционер поправился, — то есть ту плиту, которой они нас закупорили, отодвинуть, конечно, смогут. Это без вариантов. Весу в ней меньше тонны. А вот в каждом колодезном кольце тонны по две будет, да еще к тому же и уцепиться не за что.
 - А внутрь не заберутся?
 - Это могут. Правда, места там маловато, для таких–то туш. Только и надеюсь, что это их остановит.
 Снаружи вдруг стало тихо. Моментально так стало. Звуки будто обрезало. Мы с майором тут же уставились друг на друга, замерли. Что это все могло означать? Хорошо или плохо?
 Минуты летели, но ничего не происходило. Полная тишина.
 - Ушли? — наконец осмелился прошептать я.
 - Не думаю, — отрицательно покачал головой Нестеров. — У них тут что–то вроде временного стойбища. Заметил, когда меня тащили.
 - Цирк–зоопарк! — простонал я.
 - Он самый. И цирк, и зоопарк, и все это у нас прямо под боком.
 - Как они еще в этот сарай не заглянули? — с трудом поворачивая голову, я огляделся по сторонам.
 - А что они тут забыли? Одно мертвое железо. Да и ворота довольно мощные, я лично директору этой богадельни чертежик нарисовал.
 - Выходит, мы тут в западне, — я то ли спросил, то ли констатировал очевидный факт.
 - Надежной западне, — поправил меня Нестеров. — А это уже кое–что.
 В замечании майора меня вдохновило лишь одно место — слово «надежная». Это означало, что нам дана отсрочка. Возможно очень короткая, но все же отсрочка. Сейчас можно просто расслабиться и дать отдых своему, отбитому как хорошая отбивная, телу. Какая прелесть! Я буквально упал на пыльный земляной пол и затих. Нестеров был солидарен с моим решением и распластался тут же рядом. Правда, прежде чем сделать это, он свернул валиком свой китель и подсунул его мне под голову.
 - Спасибо, — поблагодарил я.
 - Не за что, — ответил милиционер. — Я же говорил, что китель теперь твой. Это сейчас еще терпимо, а стемнеет… холод будет собачий.
 - Спасибо не за китель, — я поглядел на милиционера. — Вернее не только за китель. Спасибо, что вытащил.
 Нестеров ухмыльнулся:
 - Мы теперь вроде как квиты.
 - Квиты?
 - Ну да, квиты. Ты спас меня, я тебя. Выходит, в расчете.
 Сейчас очень не хотелось затрагивать скользкую тему, но Нестеров нес что–то непонятное, дикое с моей точки зрения. Я ведь совсем его не спасал, а наоборот бросил, завалил кубометрами обломков, похоронил заживо.
 Однако в тоне милиционера не чувствовалось враждебности или издевки, наоборот он на полном серьезе протянул мне руку.
 - Давай, пацан, дальше без официальности. Будем дружить. Для тебя я Анатолий или Толик, если захочешь.
 Я вложил свою подрагивающую ватную ладонь в пальцы майора. Дрожала она, надо признаться, не только от слабости.
 - Тебе сколько? — хотя я и пребывал в полной растерянности, но обращение «пацан» все же задело.
 - Пятьдесят пять.
 - А–а–а… Ну, тогда да, — согласился я. — Мне сорок шесть. Максим, для тебя Макс.
 - Вот и славно, — подытожил Нестеров. — У нас теперь вроде как дружба. А как говорит наш общий знакомый пан Горобец: «Вместе и батьку бить легче».
 Дальше мы просто лежали и молчали. Нестеров расслабленный и наслаждающийся покоем, я же растерянный, огорошенный, теряющийся в догадках. Мне все время казалось, что Анатолий претворяется, что это лишь театр. Но как ни миролюбив был этот спектакль, в финале непременно раскроется правда и прозвучат немилосердные слова проклятья. Однако, что бы там ни светило в финале, сейчас, в данный конкретный момент, меня разбирало любопытство. И, в конце концов, оно таки перебороло страх.
 - Толя, — позвал я тихо.
 - Ну…
 - Как ты выбрался?
 - Из магазина то? — Нестеров сразу понял что я имел в виду.
 - Ага, из него проклятого.
 - Через черный ход и лаз в стене, — в голосе майора послышалась гордость за самого себя. — Я догадывался, что он существует. Та собака, которая навела нас на склад… Она ведь как–то пробралась внутрь, и это еще до того, как раскопали вход со стороны улицы Крылова.
 - Но ты ведь был без сознания, отравлен газом?! — воскликнул я.
 - Тише ты! — зашипел на меня милиционер. Затем он долго прислушивался, и только когда убедился, что вспышка моего темперамента прошла без последствий, принялся объяснять: — В сознание я пришел от грохота. Так понимаю, это часть стены обвалилась. Честно говоря, я подозревал, что так оно и будет. Еще когда входил, обратил на нее внимание. На волоске висела, зараза.
 Я не стал переубеждать майора и каяться, что это именно я обрушил стену выстрелом из «Мухи». Не нашел я в себе смелости, да и версия Нестерова мне как–то больше понравилась.
 - Лежал довольно долго, — тем временим продолжил милиционер. — Пока пыль осела, пока сил чуток подкопил да в голове немного просветлело. Потом начал шебуршиться потихоньку. Свет увидел.
 - Свет? — удивился я.
 - Ага, свет. Прямо как у классика: «Луч света в темном царстве». И знаешь, что это было? — Тут майор хитро улыбнулся. — Твой фонарик. Ты, Макс, его включенным оставил. Так что валялся он в паре шагов от меня и светил. Правда, уже слабенько так светил. Батарейки, видать, садились. Тут–то я и понял, что действовать следует быстро, если не хочу остаться в полной темноте. Подполз я к фонарику, взял в руки и сразу стал оглядываться по сторонам. Далеко глядеть не получалось, потому как в глазах все плыло. Так что начал осмотр с того, что находилось поблизости. Сразу заметил трех наших. Лежали они без движений. Попробовал пульс у ближнего, у Кольки Макаренко. Не бьется. Выходит, труп. Переполз к другим. Мертвы. Тут что–то под коленом хрустнуло. Гляжу, войсковая аптечка. Значит твоя. Раскрыта. Двух шприц–тюбиков не хватает. Выходит, их ты и колол. Пошарил лучом. Так и есть. Лежат они, пустые, тут же рядом лежат, только пылью припорошены. Поглядел я на пацанов. Три покойника. Один я вроде как заговоренный. Счастливчик этакий. Но мы–то с тобой немаленькие, знаем, что счастье оно просто так с неба не падает. Или ты сам его добиваешься, или хорошие люди помогают. Сам я для себя вроде ничего не сделал. Значит мне кто–то помог. И это ты, Макс. Это ты колол мне эти лекарства. Вот только почему мне? Почему из четверых ты выбрал именно меня?
 После этих его слов у меня в голове все закружилось. Растерянность, стыд, страх, раскаяние, они моментально завладели мозгом и телом. Они тянули каждый в свою сторону, и, казалось, от этого я готов разорваться. Но Нестеров ждал ответа. И я должен был выбрать. Должен был дать ход одному из этих чувств и глубоко похоронить все остальные. И что же я сделал? Протестуя всем своим существом, пошел на поводу у страха.
 - Из тех, кого я вытащил, живым оказался лишь ты, — прошептал я, стыдясь своего голоса и самого себя.
 Этот подлый мелкий страх… сейчас мной руководил только он. Страх, что наша дружба оборвется, так и не начавшись. Страх, что Нестеров возненавидит меня и бросит подыхать здесь, как чумную собаку. Наверное, в этот момент я был отвратителен и низок, как никогда в жизни, но я ничего не мог с собой поделать. Это был инстинкт самосохранения, была ложь во имя спасения моей жалкой жизни.
 - Вот и я так подумал, — Анатолий не заметил дрожи в моем голосе, а если даже и заметил, то счел это атрибутом того плачевного состояния, в котором я находился. — Только что мне эти два жалких детских укольчика. Траванулся я ведь будь здоров.
 - У меня больше не было, — это признание далось намного легче, ведь тут я не врал.
 - Я догадался, — милиционер кивнул. — Ты ведь не знал, что у каждой нашей разведгруппы имеется полевая медицинская сумка. Ее только следовало найти.
 - Ты снова спустился в подвал? — я попытался предугадать действия майора. — Но ведь там же был газ!
 - Ты, Макс, и здесь мне помог, — Анатолий похлопал меня по плечу то ли хваля, то ли благодаря. — Твой противогаз. Я его тоже нашел. Продул клапаны, надел и поплелся искать противоядие.
 Тут майор умолк и не возобновлял рассказ с полминуты, а то и долее. Все это время я лежал затаив дыхание, все казалось, что это его молчание каким–то боком коснется меня. Как выяснилось в дальнейшем, я ошибся. Нестеров самолично развеял мои страхи:
 - Не буду рассказывать, что я ощутил, оказавшись в подвале, — голос милиционера был пропитан болью. — Пацаны… Мои пацаны. Все те, кого я воспитывал и тренировал. И все мертвы. Знаешь, ведь когда я спускался туда в первый раз, когда меня вела эта девчонка, снайпер… ведь тогда некоторые из них были еще живы. Мы бросились помогать, да так и задохлись. Придурки! Олухи! Если бы головой подумали, то вполне могли хоть кого–то спасти. Вытянуть наверх, как ты вытянул меня.
 - Откуда тебе было знать, что в подвале газ? Я сам чисто случайно понял, — я инстинктивно, словно испугавшись, постарался увести Анатолия от воспоминаний о Лизе.
 - Газ… — как эхо повторил за мной милиционер. — Не мог это быть обычный пропан, что в дома подавался. Вся система подачи разрушена давно.
 - Есть одно предположение…
 Я начал и спохватился. Дался мне этот чертов подвал! От воспоминаний о нем меня сейчас начнет мутить. Там похоронены не только люди, там погребена часть моей совести, моего достоинства. Пусть же они покоятся с миром.
 - Ну, чего замолчал? — потормошил меня майор.
 - Долгая история и престранная. Сил на нее жалко. Их и так как кот наплакал, — соврал я, угасающим голосом. — Потом… как–нибудь потом.
 - Ладно, отдыхай, — согласился Нестеров.
 Несколько минут мы и впрямь лежали молча. Потом Анатолий заговорил, хотя я вроде как и не просил. Наверное Нестеров много повидал, пережил за эту ночь. Ему просто необходимо было выговориться, с кем–то поделиться.
 - Медицинскую сумку я нашел, — голос майора звучал очень тихо, как будто тот находился под гипнозом и озвучивал свои видения. — Ты мне колол средства от ФОВ. Не помню уж что это такое, но этот препарат, а может похожий, там был. Вкатил я себе… не помню уж сколько. Но прилично так вкатил.
 - А дальше? — я подстегнул Анатолия вопросом, так как мне показалось, что голос его начал слабеть и затихать.
 - Дальше все просто. Все как в кино. Щелкнул зажигалкой. Пламя указало куда сквозняк дует. Нашел дыру. Расширил ее чуток. Так и выбрался. — На этом месте милиционер горько и слегка нервно хохотнул. — Вот тут мое везение и закончилось. Видать с лекарством я того… Передоз получился. Слабость такая навалилась, что и передать не могу. Качает из стороны в сторону, голова кружится, ноги ватные. Понял я это и решил отсидеться в руинах, подождать, значит, когда полегчает. Забрался в какую–то заброшенную квартиру, прилег и бац… мигом выключился.
 - Опасно это.
 - Ясное дело, опасно, — согласился милиционер. — Только что я мог поделать? От моего желания уже ничего не зависело.
 - А говоришь везение закончилось, — после паузы пролепетал я. — Ведь, как я вижу, проснулся. Живым проснулся.
 - Проснулся, — кивнул Анатолий. — Едва открыл глаза, так сразу и понял, что из огня да в полымя. Вокруг плотная густая серость, сумерки, одним словом. Чтобы добраться до поселка, у меня час времени, в лучшем случае полтора. Чтобы выиграть время, попытался пройти через дом, в котором расслаблялся. Ага, черта с два, везде завалы и тупики. Единственный путь — выбраться на улицу Крылова и обходить руины.
 - Этого лучше было не делать, — мне тут же вспомнилось усеянное труппами поле боя, которое мы оставили после себя.
 - Согласен, — вздохнул майор. — Но разве ж я знал. Только выбрался, а там бойня… или лучше сказать разделочный цех. Кентавры живые и дохлые. Первые жрут вторых. Кровище, вонь, рев, падальщики прямо под ногами шныряют. Я так и обмер.
 - Тут тебя и засекли.
 Я лежал, вперив глаза в ржавую арку потолка. Казалось, что это небо. Вот такое оно стало за последние сутки: тяжелое, жесткое, неподвижное, давящее. Этому небу не было места в мире людей. А может людям в мире, где существует такое небо.
 - Догадливый, — вздохнул Нестеров. — Я только одну очередь успел дать, а вокруг уже кольцо образовалось. Думал, разорвут к чертовой матери. И так бы оно и было, но только вот кое–что произошло. Кентавров словно позвали, всех сразу.
 Наш разговор продолжался уже около часа. Предостаточно времени, чтобы кроме чувства вины мозг смог породить что–нибудь еще. Какие–то ошметки обычных человеческих свойств, чувств, качеств. Среди них–то я вдруг и распознал любопытство, интерес ко всему происходящему. Тем более, что ей богу тут было чем заинтересоваться.
 - Позвали? — я со стоном повернулся на бок, чтобы видеть своего собеседника.
 - Мне так показалось, — кивнул Анатолий. — Звука я не слышал, но только они все как–то одновременно замерли, оглянулись в одном направлении, на восток. А потом и помчались туда, даже об ужине своем позабыли.
 - А ты?
 - Я тоже помчался, правда не своими ногами. Две твари схватили меня и поволокли с собой. Оружие, естественно, вырвали и выкинули. Так что защищаться было нечем. Пришлось, как говорится, расслабиться и получать удовольствие. Хотя нет худа без добра. Меня почти не помяли. А вот ты, Макс… — Нестеров окинул меня критическим взглядом. — Ты им видать досадил здорово. Тебя они всласть покромсали.
 - Было дело, — я не стал уточнять, что кентавров мочил не столько я, сколько Леший со своими людьми. — Странно, почему сразу не пришибли, почему притащили именно сюда?
 - Объяснение у меня пока только одно, — Нестеров скривился, должно быть от отвращения. — Мы у них вроде как деликатес. Ты судака запеченного на углях ел?
 Когда я отрицательно покачал головой, милиционер кивнул и с чувством превосходства продолжил:
 - А я ел. И поверь мне, дружище, супротив этого деликатеса никакие другие рыбные выпендрежи не тянут. Вот так и с нами. Видать жареная человечинка это самое вкусное, что кентаврам довелось отведать.
 - Так почему они тянули? Почему не приготовили тебя сразу, вчера вечером? Или нас вместе сегодня утром?
 - Ну, насчет вчерашнего вечера вроде все понятно. Я же говорил, звали их. Отсюда и спешка была. Сунули меня в этот пакет из бетонных колодезных колец, плитой привалили. Сиди, мол, дожидайся, когда вернемся.
 - А утром?
 - Насчет утра сказать ничего не могу. Может у кентавров и утром дела какие–никакие имелись. — Тут Нестеров задумчиво протянул: — Скажу тебе, Максим, что тут не все так, как кажется на первый взгляд. Кентавры это не просто расплодившиеся вечно голодные волки, это что–то другое. Это словно проклятье, насланное на нас не пойму уж за какие грехи. И у этой силы, у этой магии, как и положено, есть свои законы, границы что ли, в которых она действует.
 - С девяти вечера до полудня человечину жрать запрещается, — это была моя первая шутка за сегодняшний день.
 - Смейся–смейся, — пробурчал майор. — Вот увидишь, что я прав.
 В том, что Анатолий прав я, честно говоря, и не сомневался. Уж очень много разнообразных фактов накопилось, и по большей части непонятных, необъяснимых. Во–первых, эти странные устройства у кентавров в головах. Во–вторых, умопомрачительная скорость их эволюции. В–третьих, то необъяснимое исчезновение, которому я, так сказать, поспособствовал. В–четвертых, туннели, из которых бестии появляются. Да еще теперь ко всему этому букету добавляется и какой–то таинственный зов. Цирк–зоопарк, тайн больше чем достаточно!
 Подумав о том сколько еще не сделано, вспомнив о друзьях–товарищах, о Лизе, мне почему–то категорически перехотелось умирать. И совесть вроде как утихомирилась, перестала пинать меня тяжелыми коваными сапогами. Ведь вот же он, Нестеров, живой и здоровый, по крайней мере, по сравнению со мной. И как ни крути, я все–таки кое–что для него сделал. Нет, это я вовсе не о фонаре, противогазе и аптечке. Это я о том, что вытянул его, вынес на своих собственных плечах. Сеанс аутотренинга не прошел даром. Я почувствовал в себе силы, чтобы начать борьбу. Только вот с чего именно ее начать?
 Скрипнув зубами, я приподнялся и стал оглядываться по сторонам. Ангар оказался довольно большим, метров тридцать в длину. Этакая половинка цилиндра, которая опиралась на прямоугольник ленточного фундамента. Хорошо, что ленточного и очень хорошо, что владельцы не потратились на заливку полов. Через бетон Толик вряд ли смог бы пробиться. Интересно, а чем он копал?
 Я перевел взгляд на милиционера и тут же понял, что опоздал со своим вопросом. Нестеров спал, причем спал как убитый. Что ж, ничего удивительного, ведь для того, чтобы преодолеть три метра слежавшейся, нафаршированной строительным мусором земли, ему пришлось работать всю ночь. Не стоит его беспокоить, по крайней мере, пока в этом не возникло особой нужды. Я уж как–нибудь сам.
 Мне предстояло сделать две вещи: осмотреться, а так же испробовать возможности своего тела. Несложно догадаться, что я начал с первого, более легкого и не такого болезненного занятия.
 Свет внутрь ангара попадал через два небольших зарешеченных окошка. Они располагались у самого потолка на диаметрально противоположных торцах длинного сооружения. Наш подкоп оказался ближе к той из сторон, в которой располагались ворота. Довольно ладно скроенные ворота с защитой от срезания петель и механической блокировкой створок. Такие и впрямь тяжело вскрыть, даже высадить надо еще постараться.
 От изучения самого сооружения я перешел к его так сказать начинке. Та оказалась довольно многочисленной и разнообразной. Даже странно, что сюда еще не добрались люди Крайчека. Многое из местных сокровищ их бы весьма заинтересовало: бетономешалки, подъемники, сварочные аппараты, катушки с кабелем, трубы, тюки со стекловатой, арматура и многое другое. Короче, красть и вправду тут было что. Строительная контора оказалась зажиточной и, по всей видимости, преуспевающей. Только такая фирма могла позволить себе собственную технику.
 Я увидел два погрузчика. Один привычный, знакомый чуть ли не с самого детства вилочный, а другой — продукт тлетворного влияния запада. Игрушечный экскаваторчик размером чуть поболее машинки для картинга. В советские времена работу, для которой он был создан, обычно поручали паре крепких мужиков с совковыми лопатами. Но тем не менее это была машина, транспорт. Не бог весть какой, но все же транспорт! Только бы удалось его завести.
 Ход моих мыслей прервал звук. Странный звук. Снаружи словно кто–то подул в свисток. Причем совсем не в милицейский, который верещит противным дребезжащим фальцетом, а в тот простенький, деревянный, который мы все делали в детстве из куска свежей, только что срезанной ветки. Плавный протяжный свист с меняющейся высотой. Он казался одновременно и знакомым и нет. Точно такого звука я раньше не слышал, но вот мелодия… Именно мелодия… если конечно речь кентавров можно назвать мелодией. Даже стало удивительно, как быстро и легко удалось провести параллель между этим звуком и голосом, которым та тварь, что я убил, извещала своих сородичей о нашем с Лешим присутствии.
 Содержимое склада сразу перестало меня интересовать, может, только в качестве оружия. Естественно, от лопаты толку мало, зато вот какая–нибудь бензопила вполне бы подошла. Правда, пока для меня и лопата тяжела. Вероятно все же придется растолкать майора.
 Однако, доносившийся снаружи звук казался вполне мирным и не предвещающим угрозы, по крайней мере немедленной. Я вспомнил, Нестеров говорил, что у кентавров тут временное стойбище. Если это так, то само собой разумеется, что его обитатели должны производить звуки, хотя бы время от времени. Они же, в конце концов, живые существа.
 Тут же захотелось понаблюдать за кентаврами. Нет, я ни какой–то там чокнутый естествоиспытатель. У меня тут имелся чисто практический интерес. Выяснить численность противника и его дислокацию, отыскать возможные пути прорыва. Вот только как это сделать? Самое простое — выглянуть в окно. Но подтащить к нему лестницу, а главное вскарабкаться на нее у меня просто не было сил. И еще одна немаловажная мелочь, звук, который меня так заинтриговал, шел от правой боковой стены ангара. А это значило, что того, кто его производил не увидишь из окна. Вот незадача!
 Именно в этот момент мой взгляд и упал на стеллажи с инструментами. Ящики, коробки, пеналы. Знакомые все имена: «BOCH», «DeWALT», «Wurth». На третьей полке снизу я увидел электродрель. Сравнительно новая машинка. Беспроводная модель. В последний день перед концом света ее так и не потрудились запихнуть в пенал. Наверное, решили, что это чудо техники уже никому и никогда не понадобится.
 - Не знали господа строители, что полковник Ветров надумает заглянуть сюда, — сказал я сам себе и медленно пополз в сторону стеллажа. Конечно, с моей стороны являлось верхом наглости предполагать, что в аккумуляторе дрели сохранился хоть вольт напряжения, но это все же был шанс. И я буду не я, если его упущу.
 Рассказывать, как мне удалось встать на четвереньки, цепляясь за полки, распрямиться и дотянуться до заветного инструмента, нет ни малейшего желания. Скажу лишь, что на сей смертельный трюк я потратил четыре попытки и четверть часа времени. Однако, когда я наконец дотянулся, нажал на рычажок и увидел как зажатое в стальных губках сверло с легким жужжанием завращалось… Это был восторг. Это стоило всех усилий и всей перенесенной мной боли.
 Отверстие в металлической стене я сверлил еще около получаса. Дрель выдавала лишь половину своей мощности. Я осторожничал и старался работать только под прикрытием каких–либо шумов из стойбища. А кроме того силы… они предательски оставляли меня, не позволяя должным образом приналечь на инструмент. Так что учитывая все вышесказанное… полчаса — это совсем неплохой результат.
 Когда же, наконец, мокрый от пота и слез, я приник к восьмимиллиметровому отверстию, то не увидел ничего. Одно круглое мутное розовое пятно. Пришлось долго моргать и трясти головой прежде чем кровавая поволока рассеялась. Вот тогда–то я и стал свидетелем того, во что бы не поверил никогда и ни за что, если бы не увидел своими собственными глазами.
 Моему взору открылась часть небольшой асфальтовой площадки, судя по разметке бывшая автостоянка. На ней сейчас расположилось около дюжины кентавров. Вроде ничего необычного, если бы только ни одно «НО». Между многолапыми монстрами мирно и спокойно ходил человек.

Глава 11

 Когда–то очень давно я водил своего малолетнего сына в кино. Вся страна, да и наверное весь мир тогда болели историей под названием «Властелин колец». В общем–то, сказка для среднего школьного возраста. Маги там всякие, чудища разного калибра и конструкции, мультяшные уродцы. Короче нормального взрослого человека, да еще который до этого целый день в танковых моторах копался, уже в середине фильма сон сморит. Со мной, честно говоря, так и произошло. Перекемарил я всю эту муть и, похоже, именно от данной части программы и получил наибольшее удовольствие.
 Почему я сейчас все это вспомнил? Да потому, что мне вдруг показалось, что я перенесся назад во времени, и тот киносеанс еще не закончился. Потревоженный зудом в отсиженной заднице, я проснулся, открыл глаза, взглянул на экран и обнаружил там все тех же персонажей: гурьбу отвратительных монстров во главе с их покровителем и властителем — черным–пречерным магом.
 Человек, которого я видел сквозь дыру в стене, и впрямь походил на колдуна из классического фэнтези. Черный балахон из грубой, словно самотканой материи спускался до самых пят. Капюшон накинут на голову так, что лицо тонуло в густой тени. Только лишь иногда можно было заметить острый гладко выбритый подбородок и сложенные трубочкой губы. Да, это был он, свистун, который производил так заинтересовавший меня звук. Незнакомец ходил между кентаврами, разговаривал с ними, ласково гладил по загривкам.
 Наблюдая за этой невероятной, не укладывающейся в голове идиллией, я почему–то сразу подумал о радиации. Подумал и поежился. Неужели незнакомец не знает об опасности заражения? А может просто игнорирует ее? А может радиация ему не страшна? Из этого последнего, заданного самому себе вопроса, следовало логическое продолжение — а человек ли это вообще? Пребывая в полной растерянности, я следил за рукой существа в черном. Касается ли она чешуйчатой шкуры? А, может, ладонь затянута в перчатку? С тридцати шагов, разделяющих нас, деталей разглядеть никак не удавалось.
 Когда я уже решил поставить крест на этом бесперспективном занятии, фигура в балахоне приблизилась к одной из ящериц. Этот кентавр лежал на брюхе хвостом ко мне. Я четко видел поднятую вертикально переднюю часть его туловища. Она оказалась затемненной, на фоне светлых красок летнего дня, почти черной. Когда худощавая рука незнакомца угодила в эту тень и поползла по чешуйчатой шкуре, произошло нечто. На пальце у колдуна вспыхнула яркая красная звездочка. Кольцо с большим красным кристаллом. И кристалл этот светился.
 Я как завороженный следил за алым огоньком. Он походил на отметку лазерного прицела. Неведомый стрелок словно искал цель, точку, в которую следует нанести удар. И этот снайпер знал свое дело. Огонек быстро полз к голове твари. Верхняя часть спины, короткая толстая шея, загривок… В тот миг, когда рука человека легла на затылок кентавра, там вспыхнул яркий двухцветный рисунок. Красные и синие пятна проступили сквозь шкуру и призывно замигали.
 - Цирк–зоопарк! — вырвалось у меня.
 Я произнес эти слова совсем тихо. Ей богу тихо. По крайней мере, ничуть не громче, чем когда разговаривал с Нестеровым. И все же незнакомец услышал. Он убрал руку с головы бестии и медленно повернулся в мою сторону. Он не шевелился, он просто стоял и смотрел. Мне показалось, что наши глаза встретились. Но разве такое возможно? Кто может разглядеть крохотную дырочку с расстояния не менее двадцати метров, а тем более увидеть сквозь нее скрывающегося за стеной человека? Он смог. Я понял это по презрительной улыбке, скользнувшей по тонким губам.
 Продолжать эту зрительную дуэль не имело ни малейшего смысла. Сейчас властелин кентавров натравит на нас свою армию. Стальные стены некоторое время смогут сдерживать их напор, но потом… Потом лично я постараюсь подороже продать свою жизнь.
 Я отпрянул от стены и стал ошалело оглядываться по сторонам. Не помню уж, то ли искал где спрятаться, то ли чем вооружиться, а может и то и другое вместе.
 - Григорич, ты чего?
 Голос Нестерова привлек мое внимание. Майор проснулся и, привстав на локтях, глядел на меня. Анатолий видел, что с напарником творится что–то неладное, да только не мог взять в толк что именно.
 - Нас засекли! — выдохнул я самым громким шепотом, на который был способен.
 - Но как…? — майор рывком вскочил на ноги.
 Уже более осмысленным, внимательным взглядом он прошелся по мне, по валяющейся рядом электродрели. Понимание всей предистории отразилось на лице старого сыскаря.
 - Что б тебя… — прошипел он. — Теперь все коту под хвост!
 - Там был человек. Это он…
 Я ткнул пальцем в сторону стены. Мне хотелось рассказать, объяснить, что все было сделано правильно, что в случившемся нет моей вины. Это будто черная магия, сверхъестественная сила противостоящая нам. Только вот Нестеров не стал слушать. Он уже жил своими мыслями, строил планы обороны.
 - Ангар крепкий… — майор говорил сам с собой. — Минут двадцать у нас есть. — Его взгляд упал на лучик света, бьющий из просверленного мной глазка. — Подвинься! — Нестеров подбежал и бесцеремонно, не делая скидок на увечья, отпихнул меня в сторону.
 Милиционер прильнул к отверстию и долго смотрел. Я ждал с бешено колотящимся сердцем. Анатолий должен увидеть, должен поверить мне. То, что произошло, это чертовщина какая–то.
 В конце концов, Нестеров закончил свои наблюдения и повернул ко мне лицо, довольно спокойное, расслабленное лицо:
 - Вроде все тихо, — прошептал он. — Часть кентавров ушла. Остальные точат об асфальт какие–то железяки. — Майор нахмурил брови. — Ты чего панику поднял?
 - А человек?
 - Какой еще человек? — Анатолий отрицательно покачал головой. — Нет там никакого человека.
 - Как нет? Я же сам видел!
 - Хочешь, посмотри, — Нестеров отодвинулся от глазка.
 Конечно же я посмотрел. Тот же пейзаж, та же автостоянка и наверняка те же самые твари. Только фигуры человека в балахоне нигде не было видно. Да и кентавры вели себя спокойно и тихо, словно занятые очень важным делом.
 - Они оружие делают, — озвучил наблюдаемую мной картину милиционер. — Ишь, додумались, сволочи! Будто подсказал кто. Увидеть они такого не могли. Мы вроде как до копий и топоров пока еще не опустились.
 Замечание Анатолия что–то во мне всколыхнуло, поспособствовало появлению какой–то мысли. Однако схватки были, но роды так и не начались. Видать еще не пришло их время.
 - Надо будет нашим рассказать, — мысль была здравая, но совершенно не та. — С их–то силищей… Копьями стрелков со стен вполне смогут посшибать.
 - Доберемся, расскажем, — вздохнул Нестеров. — Только бы добраться.
 - Погрузчики, — протянул я.
 - Что погрузчики?
 - Вон там стоят два погрузчика, — указал я в дальний конец склада.
 - Ну и что? — майор скривился. — Полагаешь, их можно будет завести?
 - Вполне возможно. Двигатели простенькие, без всяких там наворотов. Все это время под крышей стояли.
 - Ты инженер, тебе виднее, — Анатолий уже с гораздо большим интересом покосился на две желтые машины.
 - Который сейчас час, как по–твоему? — спросил я, глядя в том же направлении.
 Милиционер пожал плечами:
 - Примерно полдень.
 - И мне так кажется, — согласился я. — Времени должно хватить.
 - До сумерек? — догадался Анатолий.
 - До сумерек, — подтвердил я. — На ночь кентавры прячутся. Ночь не их время. Правда, и не наше тоже, но слава богу существует смычка. Те самые час–полтора, о которых ты говорил.
 - На своих двоих я бы вряд ли успел доковылять до лагеря, — честно признался Нестеров. — А вот на колесах, это вполне… Если, конечно, в пути ничего не приключится.
 - Помоги мне дойти до машин, — попросил я.
 - Дойти…? — Анатолий смерил меня оценивающим взглядом.
 - Ребра сломаны, но ноги, насколько я могу судить, целы. Так что ходить, вроде, должен. — Я протянул Анатолию свою слабую дрожащую руку. — Ну же, давай!
 Милиционер проигнорировал предложенное мной рукопожатие. Он зашел мне за спину и подцепил под руки.
 - Готов?
 - Смотри, старикан, не урони, — пробубнил я, собираясь в комок.
 - Он еще что–то там вякает, немощь убогая. Молчи и терпи. — Нестеров потянул вверх.
 Он старался поднимать меня очень аккуратно и это помогло. Боль конечно же вернулась, но несравнимо меньшая, чем при моих самостоятельных физических упражнениях. Это хорошо. Теперь я смогу думать не только о ней, теперь я смогу сосредоточиться на работе.
 Пока мы ковыляли, я делился с Анатолием своими мыслями, а может это была такая форма размышления вслух:
 - У нас тут два погрузчика. Один обычный вилочный, другой с ковшом. Мини–экскаватор мне нравится больше. Он устойчивей, быстрее и маневренней, а ковш это дополнительная защита, плюс место для пассажира. В кабину мы вдвоем, скорее всего, не поместимся. Так что тебе придется прокатиться с ветерком.
 - Почему мне? — поинтересовался милиционер из–под моей руки, которая сейчас была заброшена ему на шею.
 - Ты когда–нибудь водил такую тарантайку? — осведомился я.
 - Что я за рулем ни разу не сидел? — обиделся милиционер. — Разберемся.
 - Нет уж, разбираться или там практиковаться мы сейчас не будем, — отрезал я со всей категоричностью, на которую был способен. — Поведет более опытный водитель. И на этом точка, майор.
 Уже давненько я не употреблял этого «майор». Слово вырвалось само собой. Видать где–то в глубине подсознания все же жила память о том кто есть кто. Я — полковник. Нестеров — всего лишь майор.
 - Ладно, как знаешь, — милиционер хмыкнул, уловив мой намек на субординацию.
 Оказавшись возле машин, я подумал, что ошибся в оценке финансового состояния хозяев дома. Строительная фирма была не столь богата. Это ярко продемонстрировала техника. Вся она оказалась китайской. Ну что ж, у китайского транспорта, говорят, тоже есть колеса. И, кстати, имеется одно неоспоримое особенно в нынешних условиях преимущество — практически полное отсутствие электроники. Электроника сейчас, так сказать, рудимент, сладкое воспоминание о прошлом. Выгорела она вся дотла после тех памятных электромагнитных бурь в самом начале войны.
 - Да–а–а… — протянул Нестеров, заглянув в кабину ковшевого погрузчика. — Тут оказывается рычаги, как в танке. — Майор усадил меня на колесо машины и со вздохом признался: — Беру свои слова обратно. Управляй ты.
 - Консенсус достигнут, — вспомнил я любимое словечко первого и последнего советского президента.
 - Теперь–то что делать? — милиционер огляделся по сторонам. — Командуй, полковник.
 Анатолий не спустил мне недавнего наезда и отыскал возможность нанести ответный укол, на что я лишь только улыбнулся.
 - У меня для тебя два задания. Первое. Найди лестницу, подставь под окна, а затем осторожно, слышишь, очень осторожно выгляни наружу. Узнай как там. Нет ли чего подозрительного.
 - Все ищешь того призрака, что тебе давеча померещился? — как бы между прочим осведомился майор.
 - Второе, — я пропустил сарказм компаньона мимо ушей. — Отыщи инструменты: ключи, отвертки, плоскогубцы.
 - Сделаем, — Нестеров с подозрением покосился на меня. — А оставлять–то тебя в одиночестве можно? Не убьешься?
 - Тут есть за что уцепиться, — я похлопал ладонью по стреле погрузчика. — Да и машина–то… мелочь пузатая, даже влезать никуда не придется. Так что ниже пола не упаду.
 Анатолий вроде как согласился с моими доводами, кивнул и отправился на поиски.
 Оставшись один, я постарался сосредоточиться. Это оказалось ей богу непросто. Голова гудела и при любых даже не очень резких движениях норовила устроить мне пляску с последующей тошнотой и отключением света. Видать сотрясение, а то и ушиб мозга многолапые мне все же оформили. Великое им «спасибо». Вот очухаюсь, тогда и отблагодарю гадов по полной программе.
 Однако не только мое плачевное физическое состояние не давало настроиться на работу. В мутном пришибленном сознании то и дело всплывал образ того человека в черном балахоне. Он не галлюцинация, в этом я был уверен, и все эти подколы Нестерова чушь собачья. Но если незнакомец не привидение, тогда кто? Дрессировщик? Укротитель кентавров?
 Хотя голова моя и была занята таинственным повелителем кентавров, но руки, как бы живя отдельной жизнью, делали то, что отлично знали и умели. Вначале я открыл крышку топливного бака. Заглянул внутрь и заметил легкий отблеск колеблющейся жидкости. В нос ударил знакомый запах. Соляра. Полный бак. Порядок! Начало мне понравилось. Теперь масло, вода, аккумулятор, воздушный фильтр. Я открыл кожух моторного отсека и занялся осмотром. Дизель, четыре цилиндра. Масло в норме. Вода…? В расширительном бачке сухо как в пустыне. Аккумулятор…?
 Батарея мне сразу не понравилась. Хотя и герметичная гелевая, но вид у нее прямо скажем неважнецкий. Такое впечатление, что аккумулятор использовали в качестве наковальни, весь исцарапанный, во вмятинах, забрызганный то ли гипсом, то ли известкой. Убить этих строителей мало!
 Следующим моим клиентом стал воздушный фильтр. Именно воздушные фильтры в нынешней экологии погибают первыми. Всему виной какой–то мерзкий зеленый грибок, который страсть как любит селиться в складках бумаги. Первый же взгляд на фильтр погрузчика подтвердил мои худшие опасения. Из дырочек в его корпусе кое–где показалась склизкая зеленая масса. Вот цирк–зоопарк! Стараясь не вымазать руки, я отвинтил негодную запчасть и швырнул ее на пол. Сегодня маленький китайский друг будет дышать полной грудью. Это явно не продлит его годы, но один день может и потерпеть.
 Все остальное вроде как в норме. Погрузчик оказался нестарый, и заездить его как следует не успели. Что же касается имеющихся проблем… Подумаем. Время пока терпит. Получив представление о двигателе, я решил взглянуть на водительское место. На месте ли ключ зажигания, или придется, словно в плохом детективе, колдовать с проводами?
 Пока лез к кабине, мысли вновь соскользнули к увиденному снаружи. У того человека был перстень, который взаимодействовал с прибором, вживленным в голову кентавра. Очень интересный факт. Он говорит о том… А собственно говоря о чем? Что я видел одного из тех, кто наградил свирепых многоножек этим устройством? А может это очередной белорус, который раздобыл пульт управления монстрами на все той же платформе ханхов? Кстати, этот вариант прекрасно объясняет тот факт, что незнакомец не натравил на нас тварей. Он сейчас просто играет в этакого чародея. Пошил себе этот дурацкий балахон и наслаждается неожиданно свалившимся могуществом.
 До кабины я добрался быстро, вернее, до входа в кабину, так как в этом микробе кабина чуть ли не во весь кузов. Вход располагался с передней части, прямо над ковшом. Маленькая дверка, одновременно служившая и входом и лобовым стеклом. Распахнув ее, я пробежал взглядом по немногочисленным приборам. Торчащий в замке ключ зажигания сразу бросился в глаза. На нем болтался металлический брелок, выполненный в виде многолистника конопли, любимый дизайн наркоманов и дебилов. Так, одной проблемой меньше, — вздохнул я с облегчением. Таким образом, главной задачей оставался поиск воды для системы охлаждения.
 Что касается воды, тут у меня имелись некоторые мысли… Стараясь обнаружить какой–нибудь подходящий сосуд я огляделся по сторонам. Ведра на складе имелись, но стояли они довольно далеко. Нестеров, который уже спускался по стремянке после инспекции второго по счету окна, находился буквально рядом с ними. Я немедленно замахал ему рукой. Звуки производить не рекомендовалось, а вот движения… двигайся сколько влезет. Майор заметил и вопросительно поглядел на меня. Я ткнул пальцем в сторону ведер и показал, что нужно взять лишь одно.
 - Я правильно понял? — Анатолий поставил у моих ног вымазанное в зеленую краску оцинкованное ведро.
 - Правильно, — я одобрительно кивнул. — Вода нужна. В радиатор залить.
 Не дожидаясь вопроса «Где ее взять?», стал расстегивать брюки.
 - Раньше надо было говорить, — Нестеров отвел глаза в сторону. — А то я уже облегчился.
 - Кто мог знать, раньше–то, — я покачнулся и тут же схватился за стрелу погрузчика. — Держи! — вырвалось само собой.
 - Что держать? — возмутился майор.
 - Цирк–зоопарк! — зашипел я. — Не «что?», а «кого?». Меня держи, а то упаду.
 Милиционер с честью справился с обязанностями вешалки, на которой я болтался, пока шел процесс наполнения ведра. Хотя наполнение это громко сказано, скорее увлажнение.
 - Сколько влазит в радиатор? — Анатолий с тоской поглядел на плоды моих стараний.
 - Не знаю. По габаритам двигатель как у легковушки. Значит и система охлаждения должна быть аналогичной. А это литров восемь.
 - Где остальное возьмем?
 - Ты добавишь, — огрызнулся я.
 Майор словно не услышал.
 - Мы ничего не пьем, поэтому и выделять ничего не будем.
 Я облизнул пересохшие губы:
 - Глубокая мысль. Значит поедем с сухим радиатором. Если поедем, конечно. Сколько протянем, столько и протянем. Дальше пойдем пешком.
 - Ага, ты что ли пойдешь? — Нестеров невесело покачал головой. — Надо что–то придумать.
 - Может поискать здесь на складе? — предложил я. — В конце концов, мы же не питьевую воду ищем.
 - Нормальная идея. Я погляжу.
 Майор хотел уже отправиться на поиски, но я остановил его.
 - А как там снаружи? Что видел?
 - Снаружи–то… — Нестеров слегка замялся. — Да вообще–то ничего особо интересного. Одни твари появляются, другие уползают. Движняк одним словом. Правда, есть одна странность, одна мелочь…
 - Какая?
 - Те кентавры, что приходят, они почти все с собой что–нибудь тянут. Вещи наши человеческие, которые в городе отыскали или добычу, зверье разное, что тут в окрестностях шастало.
 - А дальше? Девают куда они это все?
 - А шут его знает! Ни в одно из окон не видать. Не будем же мы ради этой фигни сверлить новые дырки.
 - Действительно странно, — подтвердил я, хотя если честно, то как и Анатолию, мне эта информация показалась полностью бесполезной. Чудачества кентавров это отнюдь не моя специализация. Я механик и оружейник, а не какой–нибудь последователь Пржевальского.
 Вспомнив о ремонте погрузчика, я тут же изменил тему разговора:
 - Толя, ты помнишь, что нужно найти?
 - Инструменты и воду, — Нестеров ничего не забыл.
 - Тогда иди.
 Милиционер успел только лишь развернуться, но я остановил его:
 - Погоди.
 - Чего еще?
 - Аккумулятор.
 - Что, сдох?
 - Пока не знаю, но доверия он мне не внушает. Два года, знаешь ли… большой срок.
 - А ручкой кривой запустить никак нельзя?
 - Серость! Ручкой уже лет тридцать как не маслают. Молодежь даже не знает что это такое.
 Нестеров грустно вздохнул:
 - Жаль. У меня на «копейке» такая штука имелась. Проще тогда все было, легче и понятней.
 - Это ты о технике или о жизни?
 - Обо всем, — в голосе милиционера проскользнули ностальгические нотки.
 Хотя я валился с ног, однако на подспудное желание майора посидеть, посудачить о былом все же не повелся. Быть может, нутром чуял, что прежде чем этот чертов погрузчик сдвинется с места, мне придется с ним основательно повозиться.
 - Толя, когда будешь осматривать склад, помни про аккумулятор. Может где увидишь запасной.
 - Где ж его… — милиционер начал и осекся. Его взгляд остановился на вилочном погрузчике. — Может, у него разживемся? Это шанс.
 - Шанс… — я криво усмехнулся, а затем указал на погрузчик. — У нас действительно имеется отменный шанс загробить наш единственный транспорт.
 - Не понял, — удивился Нестеров.
 - Это электромобиль. Потребляет киловатт десять, не меньше. Так что если опрометчиво подключиться, то всю проводку, а с ней и стартер нахрен спалим.
 - А если энергии меньше, если как раз столько, сколько нам и требуется для запуска?
 - Это придется проверить. Правда, пока не знаю как. — Я на секунду задумался. — И еще одно… Этот аккумулятор, он ведь здоровенный. Мы его на нашу «ласточку» поставить не сможем. Завестись, если фарт будет, это да, ну а дальше…
 - Не дай бог заглохнуть где–нибудь по пути, — закончил за меня майор.
 - Вот именно, — подтвердил я. — Однако это проблема из будущего. О ней пока можно не думать. Сперва попробуем завестись.
 Попробовать завестись. Это желание накрепко засело у меня в башке. Поэтому когда майор ушел, я как маньяк вновь двинулся к дверям кабины. Мне действительно нетерпелось попробовать, прямо как ломка у наркомана или жажда у вампира. А вдруг произойдет чудо? Один поворот ключа, и двигатель пробудится. Вот тогда с ненавистной гнетущей и давящей неопределенностью будет покончено.
 В кабину я забрался с невероятным трудом, но все же забрался. Отдышался пару минут, плюнул, дунул, неумело перекрестился, чего не сделаешь для лучшего воспламенения топлива, и дрожащими пальцами повернул ключ зажигания. За спиной послышался характерный стрекочущий звук. Музыка для любого автолюбителя. Правда, по первым же ее аккордам я все понял, все осознал. Стартеру не хватает энергии. Крутанул пару раз и сдулся. Большего, мол, не просите, и так постарался.
 Как говорится, что и требовалось доказать. Ожидание, что все будет легко, оказалось утопией. Для того чтобы этот стальной зверь зарычал во весь голос… На этой мысли я осекся и весь похолодел. Твою мать, это что ж я, тупень этакий, творю!? Ведь получись у меня с мотором… Звук работающего двигателя разнесется далеко за пределы ангара. Кентавры его вмиг услышат. Страшно даже представить, что начнется тогда.
 Выходит, попробовать еще раз можно будет только в сумерки, непосредственно перед самым нашим стартом. Вот какой цирк–зоопарк получается. А что прикажете делать, если двигатель не запустится и на этот раз? На то, чтобы разобраться с неполадкой, времени не останется. Сумерки они ведь не резиновые. Через полтора часа наступит ночь, и призраки выйдут на охоту. Вспомнив о призраках, я вздрогнул. Спасения от этих чудовищ нет, от своих жертв они не оставляют ничего.
 Чтобы окончательно не вгонять себя в тоску, я принялся просчитывать несколько иное продолжение этой истории. Ладно, пускай попытка номер два провалилась. Что дальше? А дальше наступит мрак. Ремонтировать погрузчик я все равно не смогу. Во–первых, темно, во–вторых, надо будет сидеть тихо как мыши, чтобы ненароком не привлечь внимание властителей ночи. Так что третий шанс нам представится лишь утром, если конечно доживем до этого самого утра. Ну, а если и утром прокол, тогда все… полная торба. Поселок снимется и уйдет. Догнать Крайчека у нас не будет ни малейшей возможности. Можно выцарапывать на ржавой стене ангара слова прощания, мастерить из проводов удавку и вешаться. Я где–то слышал, что смерть от петли не столь уж мучительна, словно засыпаешь.
 Сам того не желая, я покосился на катушки с электрическими проводами. Вон их сколько, выбирай какой пожелаешь. Вам, товарищ, потоньше или потолще? Чтобы перерезало горло или удавило мягко и нежно? А так же подумайте насчет цвета. Синенький будет хорошо идти к фингалу под глазом, а черненький великолепно гармонирует с цветом вашего единственного ботинка.
 Обилие электропроводки послужило развитию, трансформации моей мысли. Нет, конечно же не той, что касалась самоубийства. Я подумал об аккумуляторе электропогрузчика и еще о том, что строительная фирма, пожалуй, занималась не только возведением стен и укладкой бетона. В ее штате наверняка состояли и электрики. Так что вполне вероятно, что здесь, среди инструментов находятся и их причиндалы. Мне нужен тестер или хотя бы пробник.
 Кому же еще было по плечу отыскать все эти сокровища, как не старому опытному сыскарю? Нестеров, который только что принес набор ключей и отверток, помог мне выбраться из кабины и сразу же отчитал за идиотскую опрометчивую попытку запустить мотор. Я повинился, чем слегка успокоил компаньона. В конце концов, он взял с меня слово, что с самодеятельностью покончено и только после этого выслушал новое задание.
 - Что ж, надо так надо, — майор потряс головой, разгоняя усталость. — Пойду. А то чем дальше, тем тяжелее. Силы уходят как вода в песок. — Нестеров подцепил ведро с нашими прямо сказать мизерными запасами охлаждающей жидкости. — Заодно погляжу чем бы его наполнить, — пояснил он.
 Может для поднятия морального духа Анатолию стоило что–нибудь ответить, сказать слова поддержки. Но у меня, честно говоря, на это уже не осталось сил. Я с тяжелым сердцем глядел в спину удаляющемуся милиционеру. Тот шел как пьяный, тяжелой походкой на заплетающихся ногах. Но все же шел!
 Ума не приложу, чтобы я без него делал, — подумал я и, наверное, уже в тысячный раз обложил себя последними словами за то, что вчера даже не попытался спасти майора. Но может хоть сегодня удастся вернуть часть этого долга? Вытяну его, ну а заодно, так уж и быть, самого себя.
 Перевалившись через край моторного отсека, я копался в двигателе, проверял и подчищал контакты, подтягивал ремни, укреплял патрубки. Короче, как только возможно пытался ублажить нашего железного друга. Только бы он ожил, заурчал своим китайским голоском.
 Сколько я так копошился, сказать трудно. От работы меня отвлекло бряцанье металла. Так металлическая ручка бьет по ободу ведра. А может так оно и есть? Я с трудом повернул голову. Первое, что я увидел, был Анатолий. Он сидел на полу, изнеможенно привалившись к колесу мини–экскаватора. Рядом стояло ведро… полное до краев. Внутри бралась пеной какая–то мутная белесая жидкость.
 - Что это? — я не поверил своим глазам.
 - Проявил находчивость и смекалку, — майор пошутил без тени улыбки на лице.
 - Полагаешь, это можно залить в систему охлаждения?
 - Основа водная, гарантирую. — Милиционер сделал паузу. Чтобы объяснить, ему потребовалось подкопить чуток сил. — У них тут краска имелась. Водоэмульсионка. Негодная. Видать сто раз замерзала и оттаивала. Расслоилась совсем. Вот ту гамулу, что сверху образовалась, я и слил. Добавил кое–что лично от себя, вот и получилось целое ведро.
 - Толя, ты молодец, — я задохнулся от радости.
 - Угу, — Нестеров поблагодарил усталым кивком. — Только ничего похожего на измерительные приоры найти не удалось. Розетки, пакетники, щитки… этого добра полным–полно, а вот с тестером глухо.
 Пока я переваривал эту, прямо скажем, дерьмовую новость, майор поинтересовался:
 - А как у тебя дела?
 - Мотор осмотрел.
 - А что будем делать с зажиганием? Я ведь аккумулятор так и не нашел.
 - Попытаемся прикурить от электрокара. Последняя надежда.
 - Опять что–то придется искать? — милиционер болезненно поморщился.
 - Два провода, чтобы соединить машины. Только толстые. Нож или кусачки, чтобы контакты зачистить.
 - И все? Больше ничего не потребуется? Подумай хорошенько, чтобы я два раза не мотался.
 - Все. Последнее задание.
 - Ну, это несложно, — кряхтя, майор поднялся на ноги. — Провода вон они. Кусачки видел, когда ключи тебе искал. Так что за пару минут обернусь.
 - Перед тем, как уйти, дотяни меня до машины. — Я кивнул в сторону электропогрузчика. — Начну с ним разбираться.
* * * 
 Анатолий воткнул меня лицом в седушку водительского сиденья, а сам упал рядом на крышку аккумуляторного блока. Пока я стонал и боролся с болью в сломанных ребрах, он лежал неподвижно. На какой–то миг даже показалось, что пожилой милиционер умер. Сердце не выдержало напряжения, и мой компаньон, напарник, товарищ, друг расстался с жизнью. Вдруг стало так горько, пусто и страшно, что я тут же позабыл о себе.
 - Толя? — я дотянулся до него и уцепился за грязный рукав милицейской рубашки.
 - Сейчас… — простонал он в ответ. — Отдышусь хоть минутку.
 - Да–да… Конечно… Отдохни, — я похлопал его по руке.
 Наши физические возможности были на пределе. Чтобы просто пошевелиться, требовались невероятные усилия, мысли путались, а в глазах значительно потемнело. Предметы стали размытыми и тусклыми. Почему–то вдруг показалось, что все наши старания это напрасная, ничего не стоящая возня двух муравьев, которые пытаются сдвинуть с места танк, ненароком наехавший на их муравейник. Но раз это так, раз до крошечных мозгов горемык–насекомых дошла горькая правда, то не лучше ли все бросить, упасть и расслабиться. Ведь тогда точно придет покой, наступит сладкое забвение. А все, что случится… это случится уже потом, когда–нибудь потом.
 Из навалившейся полудремы меня вырвало движение. Нестеров со стоном, похожем на рык, поднялся. Шатаясь, он поплелся вдоль стеллажа с инструментами. Вот человек! Несгибаемый! Мне вдруг стало стыдно за себя. Слюнтяй! Тряпка! Нестеров почти на десять лет старше, ему тяжелее, а он держится. Значит, держись и ты.
 Я уцепился за спинку водительского сидения и стал потихоньку подыматься. Это был лишь первый шаг. Дальше рука уцепилась за стойку кенгурятника, защищавшего кабину. Хорошо. Теперь я могу подтянуться и встать.
 Боль была резкая и сильная. Я не выдержал и застонал. С полминуты пришлось недвижимо стоять, крепко обняв гладкую черную стойку. Но я уже стоял, и это было главное. Собираясь с силами для следующего рывка, я поднял голову вверх и несколько раз глубоко вдохнул.
 В полуметре над моей головой виднелась зарешеченная крыша погрузчика, накрепко соединенная с тем самым стальным профилем, в который я вцепился. Но кроме решетки я видел что–то еще. Понадобилось несколько секунд, чтобы зрительный образ воспринялся скорчившимся от боли разумом. Когда, наконец, это произошло, я понял, что вижу зеркало заднего вида и фару. Зеркало меня не очень–то заинтересовало. Увидеть свою опухшую, измазанную в запекшейся крови физиономию радости мало. Зато фара… Двенадцативольтовая лампочка… В этом что–то есть. Мне потребовалось полное напряжение моего измочаленного серого вещества, чтобы понять — это он, пробник, который я искал!
 Самостоятельно отвинтить фару я конечно же не мог. Высоко. Значит, придется ждать Анатолия. Где же он, черт побери? Ведь хвастался, что вернется через пару минут. Вот и верь после этого ментам.
 Просто стоять и ждать казалось расточительной тратой времени и сил. Да и, в конце концов, я попросил майора притащить меня сюда совсем не ради лампочки. Меня интересовал аккумулятор. Улучив момент, когда боль взяла передышку, а в сознании, как в облаках, появился крохотный просвет, я переполз поближе к блоку аккумуляторов. Сконцентрировал внимание на поиске замков защитного кожуха. Ага, вот они. С блеском выполненная нехитрая работа вдохновила, придала уверенность. Я все еще кое–что стою, кое–что могу. Через минуту тяжелая крышка с грохотом полетела на пол.
 - Ты что, сдурел?! — голос Нестерова прозвучал возле самого моего уха. — Услышат ведь!
 - Виноват. Так получилось. — Я не стал сознаваться, что это совсем не досадный промах. По–другому у меня бы просто не вышло.
 Нестеров укоризненно покачал головой, а затем протянул мне бухту проводов и кусачки.
 - На вот, принес.
 - Хорошо. А сейчас помоги… — я с трудом проглотил ставший поперек горла твердый и колючий, как кусок битого витринного стекла комок. — Помоги снять фару.
 - Это еще зачем? — Я видел, как Анатолий покосился на привинченный к стойке фонарь.
 - Делай, — прохрипел я. — Потом поймешь.
 Сквозь серый туман, наполнявший глаза, я наблюдал как Анатолий копошится около стойки. Видать фару привинтили на совесть. Так что прежде, чем милиционер оповестил о своей победе, я пополнил свой лексикон несколькими крепкими выражениями явно уркаганского происхождения.
 - Что делать с проводкой? Обрезать? — осведомился майор, демонстрируя мне фару, которая болталась на двух проводах.
 - Попытайся вытянуть побольше. Только не оборви подсоединение к самой фаре.
 Длина проводки, которую сумел высмыкнуть мой ассистент, оказалась сантиметров двадцать.
 - Обрезай, — разрешил я. — Должно хватить.
 - Теперь что? — Нестеров протянул мне фару.
 Я оставил майору его добычу, предупредив, чтобы держал крепко и не уронил, иначе придется снимать вторую. Сам же, вооружившись кусачками, стал зачищать концы двух обрезанных проводов. Работа прямо скажу не клеилась. Пальцы одеревенели и не слушались совершенно. То я не мог перерезать изоляцию, то полностью откусывал кусочки кабеля.
 - Давай–ка лучше я, — Анатолий забрал у меня инструменты и всучил фару. — Только держи крепко, иначе вторую сам будешь снимать.
 Шутит что ли? Точно шутит. Я попытался изобразить на лице улыбку. Майор оценил ее тяжелым вздохом:
 - Э–хе–хе, тебе бы отлежаться. Да и вколоть что–нибудь этакое, противовоспалительное. Похоже, лихорадка начинается.
 - Работай, — прошипел я.
 Когда на свет появились скрученные медные жилы, я кивнул:
 - Готово. Теперь молись, будем пробовать. Если перегорит, значит ток слишком велик. Одной проблемой больше, придется понижать.
 - А не загорится?
 - Тогда дело дрянь. Тогда мы крепко влипли.
 - Попробуем?
 - Давай, — согласился я. — Чего тянуть.
 - Держи фару, а я приложу провода, — предложил милиционер. — У меня руки меньше трясутся.
 Я бы не сказал, что это была правда. Руки у Нестерова тоже ходили ходуном. И это, скорее всего, даже не от усталости, это от волнения. Когда же, наконец, Анатолию удалось прижать мягкие то и дело гнущиеся проводки к обеим клеммам, мы с замиранием сердца заметили, что фара мигнула. Всего на секунду мигнула, а затем погасла.
 - Перегорела! — воскликнул я с досадой.
 - Нет. Рука соскользнула, — успокоил Нестеров. — Сейчас приловчусь.
 Анатолий справился, и всего через мгновение у меня в ладонях ровно и спокойно пылал яркий белый огонь. От него как–то сразу стало тепло и уютно, появилась надежда.
 Надежда — хрупкая и ненадежная материя. Она вздрогнула и улетучилась, вспугнутая гулким ударом по металлу. Мы тут же обернулись на звук. Ворота. Гром пророкотал именно там. А чтобы мы в этом не посмели усомниться, снаружи пришло еще одно послание — серия новых разъяренных ударов.
 - Черт, как же они…? — начал было я и осекся, угодив взглядом в зарешеченное окно под потолком.
 Низкие серые облака были уже совсем не серыми. Они приобрели багровый, а кое–где и грязно–фиолетовый оттенок — краски угасающего дня. Цирк–зоопарк, вот оно как вышло! Получается, не в глазах у меня потемнело, а на улице. Мы прошляпили наступление сумерек и не учли, что свет в это время заметить проще простого.

Глава 12

 - Что ж так не везет… — глядя на корчащиеся под ударами ворота, протянул Нестеров. На этот раз в его голосе было что–то устало–равнодушное.
 Вот эти–то обреченные нотки и заставили меня взбеситься. И откуда только силы взялись? Цирк–зоопарк думаю, столько вытерпели, столько сделали, а теперь получается, что все зря, что все это был лишь способ приятного времяпровождения перед неминуемым концом, что–то типа покера в камере смертников. Ну уж нет! Я сдамся только когда почувствую зубы кентавров, вонзившиеся в мое тело. А впрочем, и тогда попробую изловчиться и застрять у твари в глотке. Пусть подавится, пусть сдохнет так и не пережевав полковника Ветрова.
 - Заливай! — вскричал я.
 - Что? — Нестеров вздрогнул и уставился на меня, как будто видел в первый раз в жизни.
 - Заливай воду в аккумулятор, — повторил я как можно четче и уверенней, так чтобы дошло даже до мертвого. — Быстрее!
 - Знаешь, сколько их там, снаружи? — милиционер ткнул пальцем в сторону ворот. — В жизни не прорваться!
 Как будто желая подтвердить его слова, с улицы раздался длинный многоголосый рев, а вслед за ним по воротам что–то проскребло. Было совершенно ясно, что по металлу прошелся другой металл.
 - Сумерки! — напомнил я. — Скоро наступят сумерки. Мы… вернее ангар может и продержаться.
 Похоже, эта мысль реанимировала майора. Он вернулся в мир живых, в мир бойцов, готовых сражаться до последнего.
 Пока Анатолий наполнял охлаждающую систему, я остервенело сдирал изоляцию с проводов, подключал их к клеммам аккумулятора. Пару раз меня довольно ощутимо долбануло током, но я даже порадовался этому. Живой, сукин сын. Кусается. Может и движок раскочегарит.
 - Порядок. Залил. Хватило. — Дребезжание отброшенного в сторону ведра подтвердило слова майора.
 - Хорошо! Осталось подключиться.
 Мои слова заглушил грохот удара и звон разлетающегося в дребезги стекла. Подняв голову, я с ужасом увидел как в окошко под потолком просунулись две тонкие хватательные конечности, а вслед за ними и круглая, оскалившаяся зубастой пастью морда кентавра. Два переливающихся мутным желтым светом фасеточных глаза тут же уставились на нас.
 Чудовище пронзительно завизжало. Наверняка это был первый в истории случай, когда человек понял речь кентавра, и этим человеком был я. «Они здесь!» — крик твари словно раскаленным железом прошелся по моему сознанию. Все. Кентавры теперь знают, что мы внутри. Они отыскали лазейку в нашей обороне. Оцепенев от страха, я наблюдал как зверь протискивается в оконный проем. Вот уже вся передняя часть его туловища извивается под ржавой аркой покатого потолка. Когда он просунет свои мощные кривые лапы… Однако, у твари этот номер все никак не получался. Мощная стальная рама оказалась слишком узка. Застряв в ней, будто в петле мастерски накинутого лассо, кентавр неуклюже барахтался и ревел во всю глотку.
 - Ах ты, сучий потрох! — Нестеров с криком кинулся на врага.
 - Толя, нет!
 Я испугался за майора. Мне показалось, что он спятил и теперь кинулся навстречу неминуемой смерти. Но остановить… Эх, если бы я мог его остановить!
 На полпути к своему противнику Нестеров наклонился и что–то поднял с пола. В полумраке склада я плохо видел что именно. Похоже длинная палка или труба, или что–то еще более тонкое. Милиционер поднял свое оружие, выставил впереди себя и с диким криком, словно средневековый копейщик, ударил в чешуйчатое брюхо. Удар получился отменный. Сила человека, помноженная на скорость разгона, позволила пробить тело твари насквозь. Я видел, как окровавленный металлический стержень блеснул у кентавра за спиной.
 - Вот так тебе, гнида! — прогорланил майор, с жаром демонстрируя твари соответствующий жест: согнутую в локте правую руку, сгиб которой прикрывало запястье левой. — Будешь знать Нестерова.
 Окажись ситуация хоть чуточку попроще, я наверное еще долго бы сидел с выпученными от удивления глазами. Ну, прямо как в кино! Один–единственный удар и зло повержено. Правда, далеко не все зло, а лишь его крошечная, сотая или даже тысячная часть. Вся остальная злоба и ненависть она вон там… бушует, беснуется, отделенная от нас всего несколькими миллиметрами ржавого металла.
 - Толя, помогай! — завопил я, вспоминая о реальности. Завопил и, крепко зажав в руке два оголенных провода, пополз к желтой машине с черным, словно обмазанным засохшей кровью кентавров, ковшом. Так оно и будет. Я свято поклялся себе в этом.
 Нестеров подхватил меня уже у самых колес погрузчика. Помог встать на ноги.
 - Синий к плюсу, черный к минусу, — прохрипел я. — Живее!
 Движение под потолком мигом привлекло наше внимание. Убитый кентавр стал раскачиваться и дергаться. Его явно пытались вытащить назад, однако торчавший в туше кусок арматуры работал как надежный стопор. В результате чего трупп твари застрял в окне, надежно закупорив его.
 Любуясь своей работой, Анатолий осклабился:
 - Сегодня у меня не самый плохой день. Многое получается. Надеюсь продолжать в том же духе.
 Не долго думая, он подпихнул провода под клеммы, прикрепленные к старому негодному аккумулятору.
 - Так пойдет?
 - Нормально.
 - Что теперь?
 - Теперь в кабину.
 - Ты же говорил не поместимся, — милиционер произнес это, когда уже тащил меня вдоль борта.
 - Это раньше не поместились бы, а сейчас поместимся.
 Глядя на ходящие ходуном ворота, слыша доносящиеся из–за них истошные вопли, мне и впрямь захотелось поскорее оказаться внутри забранной в решетку кабины. Пусть это укрытие и не столь надежно как стены ангара, но если разъяренная орда ворвется внутрь, это будет лучше, чем ничего.
 - Ты первый, — когда мы добрались до двери, я указал взглядом на кресло оператора.
 - А если придется поправлять клеммы или еще что?
 Резонное замечание. Я даже задумался над ним, правда очень не на долго. Именно в этот момент послышался лязг металла, и внутрь ангара проник новый луч света. Оглянувшись, я увидел, что верхняя петля на одной из створок оборвалась. Ворота не вывалились только лишь благодаря приваренной изнутри защите. Они конечно еще немного продержатся, но… Нижнюю петлю постигла участь верхней. Теперь створка трепыхалась как осенний лист на ветру. Вокруг нее образовались широкие щели, в которые тут же просунулись обрезки труб и куски толстых стальных профилей.
 - В машину! — завопил я и, собрав последние силы, толкнул Анатолия внутрь.
 Майор упал на кресло, а я, не долго думая, плюхнулся ему на руки. Кабина оказалась столь мала, что два взрослых человека ощущали себя в ней сардинами плотно набитыми в консервную банку. По крайней мере, я почувствовал себя именно так, особенно как только захлопнул дверь. А еще ведь надо ухитриться ворочать рычагами и жать на педали.
 Около минуты я пытался приноровиться. В конце концов мне это удалось. Не очень удобно, но что поделаешь, выбирать не приходится. Вдруг я почувствовал, что Нестеров протягивает вокруг нас ремень безопасности.
 - Ты что, сдурел, я и так едва дышу! И еще ребра… — протестующе завопил я.
 - Потерпишь, — милиционер с упрямством продолжал свое занятие.
 - Убери!
 Фиксатор щелкнул в тот самый момент, когда изувеченная створка ворот наконец не выдержала и с лязгом вывалилась наружу. Вот тут мне стало уже не до ремня. Затаив дыхание, я следил как только что рухнувшая металлоконструкция отползает в сторону, открывая вход в ангар. С этого момента нашей защитой стала лишь покрытое тонкой стальной решеткой стекло кабины, которое кентавр выломает если не с первого, то уж точно со второго удара. И самое обидное, что ничего не предпримешь. Полная, абсолютная беспомощность. Все, что мы могли, так это лишь строить страшные рожи в окошко.
 Прозрение пришло в тот самый миг, когда мой взгляд упал на черный зубастый ковш. Чем не оружие? Если двигатель запустится, то погрузчик, пожалуй, сможет отправить на тот свет кое–кого из банды мерзких многолапых каннибалов. А вот, кстати, и они. Легки на помине. Я с ненавистью поглядел на авангард штурмовой группы — двух тварей вооруженных метровыми обрезками стальных труб. Они медленно и осторожно просунули головы внутрь ангара.
 Рука сама собой ухватилась за ключ зажигания.
 - Ни пуха! — крикнул Нестеров.
 - К черту, — и я повернул ключ.
 Сухое вибрирующее сипение стартера прозвучало для меня как награда. Есть! Получилось! Теперь бы добавить пару более мощных свирепо рокочущих аккордов.
 Прежде, чем выключить зажигание, я ждал целых пять секунд. Ничего. Мотор так и не завелся.
 На наше счастье твари у входа не заметили или не обратили внимание на звук электромотора. Наверное, это потому, что все вокруг заглушало грохотание металлической створки ворот, которую оттягивали прочь. Секундная глухота кентавров вселила новую надежду. У меня появилось время, чтобы попробовать еще раз. Итак…
 - Заводись, зараза!
 Погрузчик словно испугался моего вопля. Он вздрогнул. На смену стрекотанию стартера пришел громкий рокот мотора. Густой выхлоп добавил в палитру сумерек новые черные мазки.
 - Да! — Нестеров радостно завопил, вцепился мне в плечи и стал трясти, словно призывая очнуться и радоваться вместе с ним.
 Я радовался. Ох как радовался. Сцепив зубы и до боли сжимая рычаги. Кто–то там на небесах видать сжалился надо мной. Как древнему викингу перед смертью вкладывали в руку меч, так и мне, полковнику бронетанковых войск, дают возможность умереть за рычагами машины, пусть и не боевой. Хотя, почему не боевой?! В руках Максима Ветрова любая машина будет нести смерть его врагам.
 Я заставил себя выждать несколько напряженных бесконечно долгих секунд. Когда двигатель разработался и прогрелся, снял машину с тормоза, поднял ковш и рванул погрузчик по направлению к двери.
 Я видел, как среагировали кентавры. Сперва они застыли, а затем инстинктивно попятились.
 - Ага, сдрейфили сволочи! Сейчас я вам устрою цирк–зоопарк! Сейчас вы у меня попляшете!
 Я тут же врубил фары. Два ослепительно белых луча ударили из полумрака ангара. От их света у меня самого перед глазами заплясали радужные зайчики, а что уж там говорить о кентаврах. Твари, похоже, и так не понимали, что за страшилище вдруг пробудилось у них под самым боком, а теперь оно еще и ухитрилось отобрать у них зрение.
 - Страшно! — продолжал вопить я, — Сейчас вам будет по–настоящему страшно!
 Именно под этот мой крик три тонны металла въехали в первого из кентавров, того, кто осмелился дальше всех углубиться на нашу территорию. Передняя кромка ковша, ощетинившаяся острыми стальными зубами, ударила ему прямо в грудь. За ревом моторов я не услышал хруста переломившегося хребта, но что так оно и вышло понял сразу. Верхняя часть тела твари оказалась в ковше, а нижнюю с бессильно повисшими лапами я поволок по земле впереди своей маленькой, но как оказалось свирепой машины.
 Вторую тварь я прикончил метра через три. Кентавр пытался удрать, но погрузчик оказался быстрее. Он налетел на зверя сзади, подминая под себя сперва хвост, затем задние лапы и туловище. Три тонны веса это не шутка. Три тонны не выдержит никакая спина. Когда снизу что–то лопнуло и машина стала оседать, я понял что оказался прав. Вторая зверюга отправилась в ад.
 Эта победа едва не стала для нас поражением. Колесный мини–экскаватор он же не танк. Машина предназначена для ровных поверхностей. А тут нас угораздило оказаться на куче мягкого подвижного мяса. Не мудрено, что погрузчик стал заваливаться на бок.
 - Падаем! — завопил Нестеров.
 - Сам знаю, — прорычал я, переключаясь на задний ход.
 Успел. Машина нащупала колесами пол до того, как угол стал критическим. Этот инцидент слегка отрезвил меня. Заставил ярость и чрезмерный боевой пыл потесниться, уступить место разуму. Что дальше? Как следует действовать теперь?
 Наружу высовываться нельзя. Там кентавры увидят, с кем имеют дело, осмелеют и накинутся со всех сторон. Я буду один против десятков если не сотен. Выходит, остается только лишь один вариант — не высовываться и защищать ворота. Столько, сколько смогу. Уже настоящие сумерки. И, черт побери, зверей должны, просто обязаны позвать!
 Погрузчик остановился всего в паре метров от ворот. Два метра это много. Это слишком большая щель. Если твари ринутся всей гурьбой, я не смогу ее закрыть. Да и прибраться тут надо, расчистить, так сказать, поле боя. Я опустил ковш и словно мусор стал выгребать из ангара тела поверженных врагов. Затормозил лишь когда передние колеса наехали на бетонный порог. Хотя высовываться было опасно, но я сознательно пошел на этот риск. Хотелось осмотреться, оценить степень угрозы. И я ее оценил… так оценил, что чуть не помер от разрыва сердца.
 Кентавров было больше сотни. Они отступили всего метров на десять. Полукруг диаметром десять метров, а за ним кишащее море: головы, лапы, хвосты, колья, дубины, копья. Все это вот–вот было готово ринуться в атаку. Что я мог противопоставить им? Разве что свой грозный вид. Руководствуясь принципом «Понты дороже денег», я поднял ковш повыше. Метра четыре. Вот какой я теперь огромный, бойтесь меня! Ага, пробирает? А как вам вот это? Я включил установленный на крыше проблесковый маячок. Когда огромный оранжевый глаз стал бешено зыркать по сторонам, осаждавшая нас армия тут же шарахнулась назад.
 Наблюдавший за всей этой сценой, Нестеров нервно захохотал:
 - Интересно, сколько еще можно протянуть на этих твоих трюках?
 - Да трюки то уже и закончились, — признался я. — Разве что еще могу порычать.
 - Не надо, — остановил меня милиционер. — Они этот звук знают.
 - Что ж, тогда спрячемся в норку и будем свирепо ремыгать оттуда глазами.
 Я тут же сдал назад в спасительную темноту ангара.
 - Толя, а ведь уже темнеет. Где сигнал? Почему их не зовут?
 - Черт его знает, — прошипел милиционер. — Сам уже психую. Ведь если они не уйдут, тогда…
 Движение на площадке перед ангаром заставило Нестерова замолчать. Там будто зарождался настоящий ураган, который начал сдувать, уносить прочь проклятых шестиногов. Сперва исчезли те, что находились сзади. Они не взламывали ворота, их не атаковало невиданное огнедышащее чудовище, а посему каких бы то ни было личных счетов к нам, эти твари заиметь не успели. Легко пришли, а когда потребовалось, то и легко ушли. Совсем другое дело кентавры, стоявшие в первой линии. Похоже, я прикончил кого–то из их приятелей или может даже родственников. Поэтому, даже не смотря на зов, они оставались на месте, а кое–кто даже решил сунуться внутрь ангара.
 Естественно, позволить этого я не мог. Чудовище должно наводить ужас и убивать, иначе оно никакое не чудовище, а так… огородное пугало. На максимальной скорости я ринулся вперед. Фары и маячок не включал специально, чтобы не спугнуть дичь. Расчет оказался верным. Застывший в дверном проеме шестилапый силуэт я ударил ковшом в бок и отбросил шагов на пять. Тварь оказалась живучей. Она не подохла, а волоча две перебитые лапы стала отступать к своим сородичам. У меня чесались руки высунуться и добить ее, но делать этого я, конечно же, не стал. Хватит и этой демонстрации. Каждый, кто сунется ко мне, будет жестоко покаран. Для лучшего всасывания этой истины я свирепо сверкнул фарами и отполз назад в кромешную тьму своего логова.
 Преподанный урок не прошел даром. Решимости и желания поквитаться у наших врагов поубавилось. Причем поубавилось настолько, что до их мозгов наконец дошел зов, сигнал об эвакуации, поданный… Кем? Я когда–нибудь обязательно это узнаю.
 Наблюдая за бегством кентавров, Нестеров облегченно вздохнул:
 - Фух, слава богу. Кажись, от зверья мы избавились.
 - Зверье, но раненного своего забрали, — протянул я задумчиво.
 - А может они его потом сожрут, как тех, возле магазина?
 - Все может быть, — я вяло пожал плечами. — Кстати, Толя, спасибо за ремень. Без него бы расшибся о стекло.
 - Всегда пожалуйста.
 Я не видел лица милиционера, но почувствовал, что тот улыбнулся.
 - А ты тяжелый, Максим. Ноги мне все отсидел. Уж и не чувствую их совсем.
 - Хочешь пересесть в ковш? — пришло мое время усмехнуться.
 - Нет уж. Лучше здесь потерплю.
 - Я почему–то так и думал, что ты откажешься.
 Мы занимали себя всякой несущественной болтовней выжидая тот момент, когда можно будет тронуться в путь. Хотя, по правде говоря, как его определить? Не поезд все–таки. Расписания, где бы можно было глянуть время отправления, просто не существовало.
 - Пора что ли? — это было скорее утверждение, чем вопрос.
 - Давай, — согласился майор.
 - Ну, бог не выдаст, свинья не съест. Поехали!
 Как только погрузчик выкатился под открытое небо, я слегка притормозил. Мы с Анатолием тут же стали оглядываться по сторонам. Вроде тихо. Движение ноль. Вернее, почти ноль. Кое–где в густой серо–коричневой дымке угадывалось мелкое и быстрое шевеление. Но это не опасно. Это какие–то небольшие твари пробрались на стойбище и подбирают объедки, оставшиеся после хозяев. А судя по вони, которая все больше и больше пробивалась в кабину, этих самых объедков здесь имелось порядком. Тлетворный запах разложения я уловил еще валяясь внутри бетонного кольца. Только тогда у меня не доставало сил, чтобы осознать что это такое.
 - Какая вонь! — пробурчал Нестеров.
 - Да уж, — согласился я. — Куда ехать? Ты говорил, что знаешь местность.
 - Мы на окраине Мамоново.
 - Это где?
 - Полкилометра южнее Можайского шоссе. Выскочим на него на уровне Лохино, это чуток поближе к лагерю, чем Кутузовский микрорайон.
 - Далеко нас уволокли, гады. Километров пять будет.
 - Где–то так.
 - А спрямить никак нельзя?
 - Тут прямо перед нами железка проходит. Через насыпь и рельсы это чудо техники не переползет. Поблизости только два переезда. Тот, о котором я тебе толковал, и второй, возле платформы Баковка. До Баковки придется петлять по улицам. А сейчас на них, сам знаешь, черти что может твориться.
 - Понятно, — я принял решение. — Рисковать не будем. Показывай путь на Можайское.
 Чтобы выскочить на необходимую нам дорогу, пришлось огибать склад. Прощай старый ангар! Сегодня ты нам здорово помог, ты был домом и крепостью, другом и защитником, ты дал все то, что помогло нам выжить. Испытывая к ржавому сооружению чуть ли не сентиментальные чувства, я провожал его взглядом.
 - А это еще что такое?! — возглас Нестерова заставил меня уставиться в лобовое стекло.
 На фоне багровых предзакатных облаков вырисовывался высокий остроконечный пик. Он словно скала возвышался над нами, давя размерами и массой, заставляя почувствовать себя мелким и ничтожным.
 - Вот цирк–зоопарк! — я резко остановил погрузчик.
 - Откуда здесь эта хрень взялась? — пролепетал Нестеров. — И что это такое?
 В неясном свете сумерек было сложно разобрать тот материал, из которого сложена пирамида. А то, что это была именно пирамида, не оставалось никаких сомнений. Я совершенно ясно мог различить грани. Их было четыре. Прямо Египет какой–то или… или… Черт побери, или пирамиды ханхов!
 Я тут же врубил свет. Ожиданию увидеть играющий на бронзовых боках отсвет так и не суждено было сбыться. Вместо этого я обнаружил плотно слежавшуюся массу из домашней утвари, предметов обихода и бытовой техники. Вкраплениями в ней являлись полуистлевшие труппы скорпов, циклопов и других крупных животных. А в одном месте взгляд натолкнулся на обглоданный череп человека. Все это выглядело как огромный монумент, олицетворявший то, чем стала теперь Земля: разруха, запустение, смерть и ужас.
 - Вот это да… — подавленно прошептал милиционер. — Теперь понятно куда они таскали все эти предметы. Только вопрос нахрена им эта куча?
 - Это не куча, — я отрицательно покачал головой.
 - А что же тогда?
 - Подношения, дары. А все это место — святилище, храм.
 - Храм?! — Нестеров не удержался от восклицания.
 - Да, храм. Похоже, у кентавров существует что–то типа религии. А раз есть религия, то есть и боги, которых надо задабривать и ублажать.
 Я почему–то тут же вспомнил того человека в черном плаще, которого видел сегодня днем. Если это, конечно, был человек.
 Мое открытие словно изменило все это место. Оно приобрело какой–то таинственный, даже мистический облик, чему немало способствовали багровые оттенки заката и диковинные длинные тени, ползущие по земле. А, впрочем, для того, чтобы у обычного человека начали мелко и противно подрагивать колени, хватит и одного вида этой громадины.
 - Похоже, пирамида давно закончена, — негромко произнес, почти прошептал Нестеров.
 - Значит они строят еще одну. Где–то поблизости.
 Пребывание в святилище кентавров начало меня серьезно нервировать, а может даже и пугать. Никто не знал, что таит в себе это жуткое место, какая опасность поджидает его непрошенных гостей.
 - Давай–ка двигать отсюда подобру–поздорову, — милиционер будто прочел мои мысли.
 Без малейшего протеста я стронул машину и покатил дальше. Мы оба напряженно молчали. Каждый ждал встречи с чем–то еще, более непонятным, а может и более ужасным. И она не замедлила состояться.
 Свет фар выхватил из полумрака основание нового ритуального сооружения. Только на этот раз перед нами возвышалась не пирамида. Кентавры построили огромную образующую круг стену, этакую копию того бетонного кольца, в котором мы с Анатолием были заключены. Сооружение встало у нас на пути, словно не желая пропускать.
 - Объезжай, — произнес милиционер. — Дорога должна быть где–то за ним.
 Я послушно повел погрузчик в объезд. Описав сорокаметровую дугу, машина уже была готова вырваться на свободу, оставив за спиной весь ужас этого проклятого места, когда Нестеров неожиданно воскликнул:
 - Там проход.
 Я и сам заметил широкую черную щель, которая прорезала высокую стену из мусора и тел мертвых животных.
 - Ну и что? — я абсолютно не чувствовал себя участником этнографической экспедиции, изучавшей культуру многолапой расы.
 - Заглянем? — предложил майор.
 - Некогда.
 - Тебе всего–то требуется повернуть и направить туда луч. Чтобы победить мы должны больше узнать о своих врагах.
 Ну точь в точь слова Нины. Они с Толиком словно сговорились. Я тяжело вздохнул и с большой неохотой налег на рычаги управления. Погрузчик крутанулся на месте, направляя два своих пылающих глаза вглубь черного каньона.
 От увиденного волосы зашевелились на голове. Внутри стояли люди. Вернее полуразложившиеся мертвецы. Их глубоко насадили на вбитые в землю колы, от чего туловища сохраняли вертикальное положение. Вот только головы… Головы у всех понуро глядели вниз. Казалось, люди преклонялись перед чем–то, что находилось в центре этого жуткого Колизея смерти.
 - Господи всемогущий… — подавленно прошептал я.
 - Да–а–а… — в тон мне протянул майор.
 - Ты был не прав, — вид мертвецов вызвал в моем мозгу просветление.
 - В чем?
 - Они не едят людей. Вернее, едят, но мы для них не деликатес. Мы ритуальная жертва. И этот зал… он храм Марса, храм войны, в котором стоят статуи врагов, самых главных врагов кентавров.
 - Может и так. — В голосе милиционера больше не звучали растерянные, пришибленные нотки. Стало понятно, что он внимательно наблюдает. — Там, внутри, имеется несколько свободных кольев, и я даже знаю, для кого они предназначались.
 От слов Анатолия у меня внутри все похолодело, но я попытался взять себя в руки:
 - Не будем о грустном. Лучше погляди вон туда. Мертвец, крайний в третьей линии.
 Нестеров пригляделся и воскликнул:
 - Автомат! Они повесили ему на шею Калаш!
 - Это точно храм войны. Враги кентавров должны выглядеть соответственно, как в жизни, грозные и опасные.
 - Выпусти, я принесу оружие, — милиционер толкнул меня в спину.
 - Опасно, — я не сдвинулся с места. — Что там внутри? Куда уставились все эти бедолаги?
 - Вот на месте и выясню, — майор был непоколебим. — Нам позарез нужно оружие. Кентавры, конечно, ушли, но что будет, если по пути нами пожелает полакомиться какое–нибудь другое зверье? — Нестеров уже практически выпихивал меня из кабины. — Давай, Максим, шевелись. Темнеет быстро.
 В словах милиционера имелся резон, и я сдался. Открыл дверь кабины, со стоном дотянулся до стойки и при помощи Анатолия поднялся. Милиционер убедился, что я не упаду, и только после этого выскользнул наружу.
 - Толя, осторожно. Ковш весь в крови, — предупредил я.
 - Вижу.
 Нестеров перешагнул через правый край ковша и похромал вглубь самого ужасного места на земле. Все–таки ноги я ему отсидел, — как–то совсем не в тему голову посетила идиотская мысль.
 Словно заклинание повторяя «Толя, быстрее», я наблюдал как майор пробирается меж мертвых тел. Даже невозможно себе представить каково ему сейчас. Косые взгляды пустых глазниц. Шорканье мелких падальщиков, тихое и осторожное как шепот мертвецов. Удушающий смрад, который кажется их тяжелым дыханием. Даже стало чудиться будто я вижу, как вслед за Анатолием тянутся костлявые руки, с которых спадает полуистлевшая плоть. Самое странное, что здесь и сейчас они не являлись чем–то опасным и смертоносным. Это была не угроза, это была мольба о помощи, просьба спасти, забрать их отсюда. Мне сделалось жутко и больно. Желая перевести дух, отделаться от этого наваждения, я закрыл глаза.
 Чтобы прийти в себя, потребовалось всего несколько секунд, несколько глубоких вздохов. Я приказал себе собраться, досчитал до трех и поднял веки. Нестерова нигде не было видно. Исчез и автомат, висевший на шее у того погибшего. Не скрою, в первое мгновение я испугался. Однако затем решил, что еще рано паниковать. С майором должно быть все в порядке. Он просто полез вглубь тени, туда, куда не проникал свет фар.
 Считая секунды, я ждал. Тело колотила нервная дрожь, которую усиливал холод приближающейся ночи. Эх, не захватил я свой подарок — милицейский китель! Хороший человек подарил. Лишь на мгновение отклонившись в сторону, мои мысли вновь вернулись к Анатолию. Цирк–зоопарк, да куда же он запропастился?!
 Когда я уже серьезно подумывал а не упасть ли в водительское кресло, поднять ковш, а затем основательно разворошить этот пантеон смерти, среди мертвых тел появился серый силуэт. Наверное, первый раз в жизни я с радостью глядел на милицейскую униформу.
 Нестеров тащил на себе целых три автомата и подсумок с магазинами. Кроме этого, в руках у милиционера был зажат какой–то небольшой сверток.
 - Толя, быстрее! — прокричал я, глядя на узкую багровую полоску на западе — жалкое воспоминание о минувшем дне.
 Майор поднажал и тремя отчаянными скачками покрыл разделявшее нас расстояние.
 - Порядок, — прохрипел он.
 Не теряя времени, милиционер стал забрасывать свои трофеи внутрь кабины, а затем забрался туда и сам.
 - Давай, падай в мои дружеские объятия, — обладание оружием явно улучшило настроение Нестерова.
 - Очень смешно.
 Я нарочно не стал страховать свое падение, и хорошенько припечатал шутника. Мне было больно, но и ему тоже.
 - Бегемот какой–то. Разожрались вы танкисты, — проворчал майор.
 Прежде чем ответить, я рванул с места погрузчик.
 - Ты чего копался? — рявкнул я, перекрикивая рев мотора.
 - Умник, я бы на тебя посмотрел, окажись ты там… среди них.
 В общем–то ответ меня удовлетворил. Исчерпывающий такой ответ, все объясняющий.
 - Едем–то хоть правильно? Дорога та? — я покосился на проползающие за окном редкие одноэтажные домики.
 - Похоже.
 - Что значит похоже?!
 - Давно здесь не был. Последний раз еще до войны. Окраина. Райончик бедный, малоперспективный. Все что можно было выгрести, уже до нас выгребли.
 Я не стал вспоминать о нетронутом складе строительной фирмы. Это место чем–то привлекло кентавров, и притом давно. Так что сунься сюда колонисты… Уйма людей могла бы полечь.
 Погрузчик подпрыгивал на ухабистой пыльной грунтовке, отчего свет фар метался из стороны в сторону. Чудилось, что машина независимо от воли водителя что–то выискивает, а может опасливо зыркает по сторонам. Это ощущение тревоги передалось и мне. Одно дело мчаться под защитой брони в трехсотсильном боевом монстре и совсем другое ползти со скоростью пятнадцать километров в час на крохотной машинке, вся защита которой состоит из стекла и хлипкой решетки. Тут надо держать ухо востро.
 Не мудрено, что я стал озираться. Вокруг уже была настоящая тьма. Еще не черная и непроглядная, как все теперешние ночи без звезд и луны, а пока темно–претемно серая, плотная будто резина. Но это все же была уже тьма. Дома, заборы, остовы автомобилей, мертвые деревья в ней казались невиданными чудовищами, которые затаились у обочины и поджидают своих жертв. Вот–вот они заметят нас, вот–вот в темноте вспыхнут их горящие жаждой крови глаза.
 Я вздрогнул, когда и впрямь увидел свет. Два тусклых излучающих зеленоватое сияние огня. Размытые светящиеся пятна проплывали по левой стороне. Вначале было даже сложно понять, сколько до них, десять, двадцать, а может сто метров. Нет, все–таки далеко, в конце концов, решил я.
 - Могильники светятся, — Нестеров проследил за моим встревоженным взглядом. — В начале войны весь город был завален отбросами, что сыпались с челноков ханхов. Наша Гражданская Оборона запарилась вычищать да дезактивировать. Не хватало ни людей, ни транспорта, ни времени. Вот и не возили далеко. Закапывали прямо тут, на окраине.
 - Ярко… Что–то чересчур ярко светятся, — задумчиво протянул я. — Не видал никогда такого.
 - А черт его знает что в них за зараза! Ясно что–то радиоактивное, а вот что конкретно… На экспертизу тогда времени не было.
 Могильники для меня, как впрочем и для всех ныне живущих людей, не в диковинку. Не высокие курганы, возле которых как правило красовались облезшие таблички «Внимание, опасная зона!» или «Радиоактивное заражение!» можно было найти в окрестностях любых даже самых небольших населенных пунктов. К ним уже привыкли и даже не особо опасались. Это было что–то наподобие открытого канализационного люка: если в него не наступить, то и не побеспокоит.
 Вот и я тут же позабыл о зловещем свечении, как только впереди мелькнула куда более интересная вещь — полоска старого асфальта.
 - Правильно едем, — обрадовался одинцовский старожил. — Сейчас выскочим на асфальт, повернем направо и вот он тебе, пожалуйста, переезд.
 Железнодорожный переезд оказался там, где и предсказывал милиционер. Разваленный кирпичный домик и поднятые вверх облезлые шлагбаумы. Рядом лежал на боку покореженный хлебный фургон, разграбленная легковушка и везде мусор… полно мусора. Грязное, изорванное в клочья тряпье, старые башмаки, истлевшие книжки, почерневшие детские игрушки. Мне все это что–то напомнило.
 - Толя, автоматы в порядке? — спросил я еще до того, как вспомнил свою недавнюю встречу с навозным львом.
 Рядом с моим локтем тут же возник дульный тормоз–компенсатор АК–74, а затем послышался лязг затвора.
 - Вроде да, — настороженно сообщил Нестеров. — А что, уже могут понадобится?
 - Львы охотятся ночью? — вместо ответа спросил я.
 - А шут их знает! — протянул майор. — После прогулок по ночам остается очень немного рассказчиков.
 - Тогда будь наготове.
 Я включил проблесковый маячок и постарался как можно побыстрее проскочить переезд. Когда железная дорога осталась позади, и мы вновь ехали мимо одноэтажных домишек, милиционер потребовал:
 - Выключи маяк.
 - Думаю, он будет отпугивать зверье.
 - Нам сейчас не зверья надо страшиться, а сам знаешь кого.
 Анатолий не произнес слово «призраки», будто боялся помянуть черта. Что ж, я с ним был вполне согласен. Призраки это и впрямь что–то необычное, сверхъестественное, дьявольское.
 Я выключил маячок, и мир вокруг снова стал черно–белым. Тьма позади, овальное, подпрыгивающее белое пятно впереди. Меня такое разделение категорически не устраивало. Хищники они ведь чаще всего нападают именно сзади. А тут получается, что мы сами создали им для этого все условия. На панели управления рядом с переключателем, контролирующим передние фары, имелся еще один тумблер. Я щелкнул его. Зеркало заднего вида мигом ожило. Вместо непроницаемой черноты там появилась убегающая назад дорога. Порядок! Эта маленькая победа над мраком придала уверенности.
 Вторую порцию допинга я получил, когда увидел возникшую прямо по курсу широкую ленту Можайского шоссе. Даже при таком чахлом освещении я сразу узнал его.
 - Теперь налево и по прямой до самого дома, — подбодрил я приятеля, а заодно и самого себя.
 - Прямая уж больно длинная, — пробурчал в ответ майор.
 - Через полчаса будем. Подумай, Толя, всего полчаса и дома! — я даже попытался обернуться и подмигнуть напарнику.
 - Смотри! — Нестеров не позволил мне этого сделать. Он вскинул руку и указал куда–то вперед.
 Инстинкты бывалого водителя сработали, и я резко затормозил. Впереди на самом краю света дорогу переползала здоровенная ногатая змея. Не думаю, что сейчас она представляла для нас особую опасность. Однако, попади это живое бревно под колеса, и погрузчик мог стать, а то и заглохнуть. От одной этой мысли у меня засосало под ложечкой. Надо быть повнимательней и поосторожней, — приказал я себе, пока мы пропускали инопланетную рептилию. Когда тварь убралась, мы, наконец, смогли выехать на шоссе.
 Я вел погрузчик по самому его центру, пытаясь как можно дальше объезжать навечно застрявшие здесь автомобили. Мысли помимо воли крутились вокруг одной единственной темы. Сколько мы проехали? Около полукилометра. И за это время уже успели повстречать двух хищников. Да, именно двух. Я был полностью уверен, что возле переезда обосновался навозный лев. А не напал он только лишь потому, что побоялся связываться с таким крупным и непонятным противником как погрузчик. Итак, двое. А сколько же новых встреч ждет нас на оставшихся четырех километрах пути?
 Слава богу участок, где шоссе проходило через зону малоэтажной застройки, мы миновали без приключений. Пару раз попадались какие–то мелкие, пятящиеся боком ящерицы, но они поспешили убраться, уступая нам дорогу.
 А вот дальше уже начинался настоящий город. Свет фар не позволял мне видеть ничего, кроме нескольких квадратов асфальта впереди, но я всем своим существом чувствовал темные громады многоэтажек у себя над головой. Неприятное ощущение. Чудится, что неведомый некто притаился там, наверху, и наблюдает. Может это враг, невиданное гигантское чудовище. А может это сам мертвый город. Провожает нас взглядом, оценивает, едва сдерживая гнев, пытается понять, почему мы предали его, бросили на произвол судьбы, отдали во власть инопланетным монстрам.
 Наполненный напряжением вакуум городских улиц заставлял ежиться и сильнее сжимать рычаги. Ведь погрузчик был моим оружием, единственным, чем я мог защищаться. Однако нашими врагами по–прежнему оставались лишь тревога и страх. И больше никого и ничего. Мы уже оставили за собой перекресток, где в Можайское шоссе утыкалась широкая улица Чикина — одна из тех немногих улиц в Одинцово, название которых я помнил. От этого перекрестка до поселения всего километра два. Неужто пронесло? Неужто мы так и докатимся без приключений?! Заметив, как вдалеке разгорается желтоватое свечение периметра, я начинал верить в чудо.
 - Что ж так тихо кругом? — Нестеров одним махом развеял в прах всю мою надежду.
 Тихо… Точно тихо. Это может означать лишь одно. Все твари сбежали, попрятались кто куда, почуяв смертельную опасность. И я не был столь наивен, чтобы предположить, что эта опасность и есть мы.
 Изменения в окружающем пространстве стали заметны уже через несколько минут. Мрак вокруг стал светиться. В такое невозможно поверить не то, что описать, но только так оно и было. Чернота горела каким–то жутким холодным огнем цвета воронового крыла, и этот огонь медленно, но уверенно пожирал частички нашего мира. Естественно, первое, с чем расправилась тьма, был свет.
 Я не поверил своим глазам, когда увидел как светлое пятно перед ковшом погрузчика стало быстро уменьшаться в размерах. В зеркалах заднего вида происходило тоже самое. И это при том, что фары продолжали исправно гореть. Но, судя по всему, они больше не производили фотоны. Что–то изменилось. Сами законы физики вдруг перестали работать.
 С ужасом наблюдая, как мы погружаемся во мрак, я выжимал из машины всю скорость, на которую та была способна. Еще хоть пару сотен… ну, хотя бы сотню метров прежде, чем заглохнет мотор. А что так и будет, я чувствовал каким–то сто двадцать пятым чувством.
 Он заглох, буквально сразу же после того, как погасли фары. Во внезапно наступившем мраке и тишине вначале не было слышно ничего, кроме, пожалуй, бешеного стука наших сердец. Но это лишь вначале. Буквально сразу же снаружи начали приходить звуки. Это было тихое, тянувшее за собой странное дребезжащее эхо, шипение, очень похожее на шепот женщины, вернее нескольких женщин. Насколько можно было судить, голоса кружили где–то над нами, то приближаясь, то удаляясь.
 Однако какие бы диковины не творились вокруг, сидеть и любоваться ими у нас не было ни малейшего желания. Следовало действовать. Вот только как?
 - Выходим? — прошептал я. — До периметра менее километра.
 - Сдурел! — Нестеров вцепился мне в плечи, не позволяя даже шелохнуться. — Они ведь рядом.
 Словно в подтверждение слов майора что–то пронеслось перед дверью погрузчика. Оно на мгновение заслонило сияние периметра, и только благодаря этому я увидел. Что именно? Сложно сказать и описать. Что–то бесформенное, похожее на комок спутанных, ветхих от древности кусков ткани. Цирк–зоопарк, и эта штука может убивать?!
 Как оказалось эта штука была способна на многое, например, она свободно и легко крушила стекло и металл. В мгновение ока ткань, вернее то, что я принял за ткань, плотно намоталось на кабину и… В это было невозможно поверить. Дверь и защищавшая ее решетка стали таять. Они словно были нарисованы акварельной краской, а сейчас разыгравшийся вдруг ливень бесследно смывал ее. Еще одно мгновение и от нашей единственной защиты не останется и следа.
 Однако дверь просуществовала гораздо меньше, чем мгновение. Ее разнес вдребезги, вышиб, вышвырнул наружу неистовый огненный шквал. Стволы двух Калашниковых били в считанных сантиметрах от моего лица. Жар опалил кожу, грохот оглушил, но как ни странно именно в этот миг я ощущал дикую радость. Глядя, как вместе со стеклом рвется и разлетается на куски тело призрака, я понял, что чудовища не так уж и неуязвимы, что зло может и должно быть наказано.
 - Бежим!
 Нестеров буквально вышвырнул меня из машины. Лишь каким–то чудом удалось не расшибиться о ковш. Я перелетел через него и грохнулся в полуметре впереди погрузчика.
 Ничего не видно. Из всех ощущений лишь дикая боль в сломанных ребрах, колючий жесткий асфальт под ладонями, ну и, конечно же, страх. Именно от страха, а совсем не от боли я вскрикнул, когда в меня вцепилась сильная рука.
 - Вставай, Максим!
 Уговаривать меня долго не пришлось. Я вцепился в Анатолия как в спасательный круг. Намертво вцепился. Ведь сейчас мне грозила не смерть, а что–то еще более страшное.
 Мы пробежали не более десяти шагов. Нестеров одной рукой поддерживал меня, а другой стрелял из автомата. Он вскидывал Калашников и, когда ствол упирался в небо, нажимал на спуск. В кого целил майор было не разглядеть. Скорее всего, ни в кого, в пустоту. Анатолий просто хотел добыть хоть каплю, хоть искорку света. Как будто это могло остановить их… тех, кто пришел с того света.
 Нас накрыло одним махом, сразу обоих. Словно сотканные из ледяных нитей бинты навились вокруг рук и ног, поползли по груди и животу. От их прикосновения тело стало терять чувствительность. Нет, его не парализовало. Паралич это что–то иное. Здесь же я понимал, что чувствовать уже нечем. Моя плоть, кости, жилы просто исчезали, превращались в ничто. При этом я осознавал, что поднимаюсь вверх, словно возношусь на небо. Хотя нет, это не вознесение в рай, это скорее дорога в ад. Только он, как выяснилось, находится на небесах, черный, бездушный и холодный. А свет это наш мир. Свет он всегда был и остается на Земле.
 Свет… Мои закрывающиеся, теряющие способность видеть глаза, похоже, действительно различили свет. У него был источник. Яркая светящаяся голубым точка. Она освещала круг, участок шоссе, который перечеркивал белый пунктир дорожной разметки, и еще что–то… какую–то тень… фигуру…
 Я собрал остаток сил и попытался противостоять пожирающей меня чудовищной ледяной пустоте. Сопротивляться оказалось возможным всего лишь несколько мгновений, однако, и их оказалось достаточно, чтобы увидеть и осознать увиденное. Свет шел от зарешеченной керосиновой лампы, такой, какую сто лет назад брали в забой шахтеры. В высоко поднятой руке ее держал человек. В нем чудилось что–то знакомое. Длинный, ниже колен плащ, закинутое за спину помповое ружье и вылинявшая зеленая бандана на голове. Я знал его. Точно знал.
 Дальше этого открытия мое сознание так и не продвинулось. Не было у него на это сил. Все что я смог, это быстро угасающим зрением заметить, как человек вытянул из кармана… Что именно? Не разглядеть. А, впрочем, нет, вижу. Что–то округлое, тускло поблескивающее зеленым окрашенным боком. Когда человек поднес предмет ко рту и зубами оторвал от него металлическое кольцо, сомнений не осталось. Граната!
 Оказывается это летучее отродье можно глушить гранатами. Как обычную рыбу. Цирк–зоопарк да и только!
 Когда где–то рядом грохнул взрыв, я уже ничего не видел. Все что помнил и понимал, был смех. Я и вправду смеялся. Без звука и без улыбки, без губ, голосовых связок и гортани. Ибо ничего этого у меня уже просто не было.

Глава 13

 Я чувствовал, что меня гладят по волосам. Ласково так гладят. Как будто это мама. В детстве она садилась ко мне на кровать и, желая спокойной ночи, вот точно так же гладила. Что же она говорила? Кажется, «Спи, вояка» или «…забияка» или «…разбышака». Я никогда не был ангелом и тихоней, поэтому после моих дневных подвигов душещипательное «зайчик» или «котик» ко мне никак не клеилось. Вот и сейчас мне почему–то казалось, что прошедший день выдался не таким уж тихим и мирным. Что–то в нем было такого… Сейчас я вспомню… Как только услышу слова мамы, так сразу и вспомню.
 - Товарищ подполковник, он очнулся!
 Голос был женский, но не мамин. Слишком молодой. И еще это «подполковник». Отец у меня сугубо штатский человек, так что… Где же я? Кто рядом со мной?
 Попытка открыть глаза принесла боль. Резкий желтый свет ослепил, заставил сморщиться и застонать.
 - Свет! Потушите верхний свет!
 Сейчас говорил мужчина, и голос его был жесткий и властный, командирский я бы сказал. Что ж, все интересней и интересней.
 Первый, так бесславно завершившийся эксперимент по возвращению зрения меня кое–чему научил. Теперь я открывал глаза очень медленно и осторожно. Сперва две узенькие щелочки. Вокруг царил благодатный мягкий полумрак. Он успокаивал, говорил, что теперь уже можно без боязни взглянуть на окружающий мир, познакомиться с его обитателями. Хотя мне все больше и больше казалось, что я их знаю.
 - Лиза… — прошептал я, когда округлое пятно напротив моего лица обрело более или менее четкие очертания.
 Она была совершенно не похожа на ту девчонку, которую я впервые увидел на грязных, пропитанных запустением и страхом улицах мертвого города. Бейсболка исчезла, свитер тоже. Теперь густые каштановые волосы закрученным в плавную спираль потоком текли по голой, казалось выточенной из мрамора шее. На Лизе была блузка. Уже сто лет не видел женщин в блузках, особенно таких белоснежных. В ушах у девушке блестели сережки, маленькие вкрутки с белыми камешками. Они светились и переливались радужными бликами. Ярко, очень ярко. Но даже бриллианты выглядели тускло и убого по сравнению с сиянием больших карих глаз.
 - Вот и хорошо, Максим! — теперь Лиза схватила мою руку. — Ты пришел в себя. Теперь все будет замечательно. Ты выздоровеешь, ты поправишься.
 - Где… — я попытался спросить, но горло ссохлось, и вместо слов на свет появился лишь сиплый хрип.
 - Воды? Хочешь пить?
 Девушка мигом угадала мое состояние. Я еще не произнес «да», а около моих губ уже появилась белая эмалированная кружка. Сделав несколько жадных глотков, я почувствовал, что смогу говорить.
 - Где Толя?
 - Милиционер–то?
 На этот раз мне уже не пришлось гадать кто он, обладатель этого командирского баса. Загребельный собственной персоной возник в поле моего зрения. Он улыбался. Правда, улыбка была слегка странная, усталая и виноватая. Нет, все же сначала виноватая, а затем уже усталая.
 - Милиционер, он тоже здесь. Живой. Только вот в сознание пока не приходил.
 - Здесь? — я прополз взглядом по потолку в грязно–желтых разводах.
 - Ну да, здесь, в санчасти.
 Слова Лешего словно нафтизин прочистили мне нос. Я тут же уловил запах крови, медикаментов и хлорки.
 - Как я здесь…
 Лиза поспешно приложила палец к моим губам, требуя не напрягаться. А вопрос мой… он и так был понятен.
 - Как ты здесь оказался? Товарищ подполковник вас вытащил, спас. Тебя и Нестерова.
 Пока Лиза говорила, я увидел как к Андрею подошел санитар. Старый знакомый, Виктор Ильич, кажется. Он что–то шепнул Лешему. Тот кивнул в ответ, и медик быстро ушел. Хлопнула дверь и я понял, что в комнате нас осталось трое.
 - Вам совсем немного не хватило, — тем временем продолжала девушка. — Метров восемьсот до периметра не дотянули. Но вы стреляли, и дозорные услышали.
 - Ты рискнул… — я в упор поглядел на Загребельного.
 - Рискнул, — Леший кивнул и сразу же отвел глаза. — Сообщили, что до начала стрельбы вроде бы слышался рокот мотора. Вот я и подумал, что это скорее всего ты.
 - Спасибо.
 Я уже успел прийти в себя настолько, что даже смог отнять руку Лизы, которая пыталась удержать меня от излишних разговоров. Глупая. Разговоры сейчас для меня самое оно, лучшее лекарство. На том свете ведь не поговоришь, на том свете царит тишина. Даже крики и стоны там становятся частью полного ледяного безмолвия.
 - Вам с ментом крупно повезло, — Леший пропустил мимо ушей мою благодарность. — Успели проскочить. А после того, как мы вас приволокли, вокруг такое началось… Я только что со стены. Ночь буквально стонет от воя и рева. Не удивлюсь, если после рассвета мы обнаружим все дома в округе стертыми до фундаментов.
 - Призраки? — спросил я.
 - Должно быть они, — Леший невесело хмыкнул. — Хотя, честно говоря, я не проверял.
 - Что в поселке?
 После моего вопроса Загребельный даже как–то вздрогнул, словно очнулся, словно вспомнил что–то. Он положил руку на плечо Лизе и попросил:
 - А ну, боевая подруга, сгоняй за мистером Крайчеком.
 Девушка тут же одарила подполковника возмущенным взглядом, как будто тот изрек что–то немыслимое, крамольное.
 - Давай–давай, — Леший был непоколебим. — Кому доктор велел ноги расхаживать? А то так и останешься кошкой–хромоножкой.
 Мне показалось, что Лиза сейчас вцепиться Андрюхе в горло. Этакая маленькая разъяренная фурия, готовая сражаться с каменным колосом.
 Загребельный видать тоже понял, что ляпнул что–то не очень тактичное и притом не к месту. Поэтому он поспешил зайти с другой стороны:
 - Боец, вы что, отказываетесь выполнять приказ своего командира? — чтобы Лиза не подумала, что он намекает на себя самого, Леший уточнил: — По–моему Крайчек четко и ясно выразился: «Когда Ветров придет в себя, немедленно сообщить».
 Тут мне показалось, что Загребельный желает непременно спровадить мою сиделку. И кажется ему это удалось. Услышав последние слова подполковника, Лиза с неохотой сдалась:
 - Я быстро, — она обращалась уже ко мне. — Крайчек, он ведь здесь, в убежище. Так что мигом обернусь.
 Лиза отстранила протянутую руку Загребельного, который попытался помочь ей встать с краешка моего матраса. Однако Леший проигнорировал этот протест. Он схватил девушку под руки и как пушинку поднял. Только оказавшись на ногах, та наконец поняла, что подполковник избавил ее от довольно неприглядного процесса — вставание с пола на частично парализованных ногах. Не глядя на Загребельного, Лиза буркнула «Спасибо» и довольно сильно хромая пошла к выходу.
 Когда дверь за ней закрылась, Леший кивнул мне:
 - Хорошая девчушка. Правильная. Завидую тебе, Максим. Видал, как принарядилась? Все ждала, когда ты очухаешься.
 - Что у нее с ногами? — я был подавлен. Ведь то, что мне довелось сейчас увидеть совсем не походило на обычно легкую пружинистую походку Лизы.
 - Доктор сказал — остаточное явление. Газ этот проклятый так подействовал.
 - Ей будет тяжело идти.
 - Куда?
 Мне показалось, что Леший не следит за моей мыслью, что сейчас он где–то далеко.
 - Завтра. Вместе со всеми. Ей не выдержать долгого марша.
 - Это кто бы говорил, — Андрей притащил откуда–то из–за пределов моего зрения низенький колченогий табурет, поставил его рядом с матрасом и уселся.
 - Да, ты прав, — я горько улыбнулся.
 Подумалось, что скорее всего мне придется остаться здесь, в убежище. А вот Лиза… она обязана уйти. Леший должен будет ей помочь. Обязательно должен! Я уже собирался попросить его об этом, да не успел. Андрей первым обратился ко мне:
 - Слушай, Максим… Это, как его… — Загребельный с трудом подбирал слова. — Прошлым утром… Ну, тогда, когда тебя схватили. Я приказал…
 Ах вот он о чем. Вот что не дает героическому подполковнику ФСБ покоя. И торчит он здесь в санчасти наверняка именно поэтому. Решил не затягивать с выяснением отношений. Молодец. Далеко не у каждого на такое хватит смелости и решимости.
 Размышляя об этом, я продолжал молчать, поэтому Лешему ничего не оставалось как закончить свой, ох какой нелегкий монолог:
 - Тот выстрел… У нас не было возможности вытащить тебя. Я приказал снайперу… — тут он запнулся, понял, что произнести это не сможет. Андрей сумел лишь выдавить из себя: — Прости.
 Что я мог на это ответить? Разве не точно также поступил я сам, когда колесами БТРа раздавил еще живого Виктора Сотникова. Я просто прервал его мучения. Вот и Леший… Он сделал… вернее хотел сделать тоже самое. Это правильно. Это скорее милосердие и проявление настоящей дружбы в ее нынешнем суровом обличие. Так какого же черта тут каяться!
 - Хреновый у тебя снайпер, — медленно протянул я. — В такую здоровую мишень не попал. Ты ему разнос устрой… непременно устрой.
 Придать своему голосу более или менее дружеские интонации мне было невероятно сложно. Но, тем не менее, я постарался. Правда, видать вышло не ахти как. После моих слов Андрюха помрачнел еще больше.
 - Нету больше снайпера. И половины тех, кто с нами ходил, тоже нет. Вот такая канитель получилась.
 Расспрашивать дальше не имело смысла. Дальше и так все понятно. Рассказ о том, как кентавры перебили людей Лешего, станет лишь еще одной страшной историей, которая отнимет у меня силы и время. Главное время! Спохватившись, вспомнив о нем, я поспешил спросить:
 - Как разведка? Что–нибудь выяснилось?
 - Ты о кашалотах?
 - Да. Куда они подевались?
 - Полагаю, сгорели, так же как и тот кентавр, которого ты резал, — Леший с подозрением покосился на меня. — Ты хоть это помнишь?
 - Помню, — кивнуть у меня не было сил, поэтому в знак согласия я закрыл глаза.
 - Пепел. После него остался пепел, точно такой же, как и на тех огромных кругах, которые мы осматривали. Три круга, и кашалотов было тоже три. Вывод напрашивается сам собой.
 - Кентавра убил я, а кто убил кашалотов?
 - Интересный вопрос, но я не знаю на него ответа. — Несколько секунд подполковник думал, а затем робко, как будто стесняясь своих мыслей, предположил: — А вдруг их никто и не убивал. Тот человек… Ну, тот белорус, с которым мы говорили на стене. Он ведь сказал, что кашалоты ушли. Ушли в туннель. Может и кентавра ты того… отправил назад, в то самое место, откуда они все и появляются. — Леший пожал плечами. — Теория. Это всего лишь открытый вопрос. Точно такой же, как был ли вообще весь тот разговор и тот одноглазый лесник в бандане.
 От слов Загребельного у меня в мозгу что–то щелкнуло. Цирк–зоопарк! А ведь это был именно он! Тот человек, что спас меня и Нестерова от призраков. Серый плащ, ружье, бандана. Точно он! Белорус! Олесь!
 - Нет, Андрюха, похоже, то был совсем не мираж. Этого лесника я встретил вновь.
 - Не может быть! — выдохнул Загребельный. — Когда? Где?
 Я не успел ответить. Дверь распахнулась, и в комнату вошли четверо: Крайчек, Горобец, очкарик–доктор, выполняющий обязанности радушного хозяина, и тот невысокий крепыш, заместитель Нестерова. Как же его, Колесов… или Карцев… Вспомнить мне так и не дали. Возле двери возникло маленькое недоразумение. Пятой в палату пыталась прорваться Лиза, но Горобец ее притормозил. Произнеся отцовское: «Погодь, дочка. Дай людям поговорить», он захлопнул дверь перед самым носом девушки.
 Крайчек выглядел очень усталым, но, даже не смотря на это, улыбнулся увиденной сцене:
 - Шикарно ты устроился, Макс. Личные апартаменты, хорошенькая сиделка.
 - Всего этого я вроде как не просил, — юмор Крайчека мне пришелся не по вкусу.
 - Шучу, — Томас примирительно махнул рукой. — Я сам приказал положить тебя отдельно от всех остальных. Тут у нас хоть имеется возможность спокойно поговорить.
 - А Нестеров?
 - Пока в общей палате. Когда очнется, тоже сюда перенесем, — при этих словах Крайчек поглядел на медика, и тот кивнул, подтвердив тем самым, что прекрасно помнит приказ начальства.
 - Как он? — мне действительно хотелось это знать, я по–настоящему волновался за Анатолия.
 - Лучше, чем можно было ожидать, — вопрос относился к медицинской части, поэтому и ответил на него врач. — Отравление фосфатами имело место в гораздо меньшей степени, чем у Лизы Орловой.
 - Странно, — протянул я. — Он ведь был в этом проклятом подвале столько же, а может даже и дольше, чем она.
 - Ничего странного… — начал было медик, но его перебил Горобец.
 - Повезло нашему сыскарю. Я гадав, шо такого в жизни не бувае, только в кино.
 - Это ты о чем? — не моими мозгами сейчас разгадывать загадки.
 - У Нестерова язва желудка, — доктор вновь завладел нитью разговора. — Сейчас как раз обострение. Появились боли. Так что перед самым вашим выездом к магазину я ввел ему атропин. Надо было уменьшить выделение желудочного сока. Вот как удачно вышло. Получилось, нежданно–негаданно подготовил человека ко встречи с этой дрянью.
 Слова медика многое прояснили. Вот значит почему Анатолий остался жив, уцелел там, где погибли все остальные, выжил даже без моей помощи. Надо же, выходит, я сделал правильный выбор, истратил аптечку на того, кого и следовало. Тут я вспомнил тот миг у входа в полуразрушенный магазин, мгновение, когда я принимал решение. Почему тогда я выбрал именно Лизу? Только ли по каким–то своим личным причинам и симпатиям? Или… или мне подсказали верное решение? Кто? Несколько мгновений этот вопрос занимал все мои мысли, но только лишь несколько мгновений, не больше. Глупости. Кто мог повлиять на мое решение? Этот выбор сделал я сам. И если послать к дьяволу все моральные и этические составляющие данного дела и учесть только результат, то получается, что не ошибся. Уцелели два человека. Два! А это гораздо лучше, чем один.
 - Ладно, буде про Нестерова балакать. Даст бог выдюжит наш доблестный милиционер, — голос Миколи Горобца стал доходить до моего сознания, пробиваясь сквозь пелену неуверенности, сомнений, перепутанных, крутящихся как в водовороте мыслей. — Мы сюда зовсим за иншим пришли. Рассказывай, Максим, шо там да як було? Може чего новенького про цих тварюк разузнал.
 В помещении тут же повисла гробовая тишина. Пять пар глаз буравили меня с надеждой и нетерпением.
 То состояние, в котором я находился, не очень–то способствовало мыслительному процессу. Но я напрягся и заплетающимся языком кратко поведал товарищам всю историю сегодняшнего дня. Опустил только лишь две вещи, две встречи. Первая это с тем зловещим повелителем кентавров, вторая — с одноглазым лесником в самом конце нашего путешествия. Не думаю, что Крайчек, да и все его помощники готовы узнать о них, тем более сейчас, когда все уже на пределе, когда все и так запуталось и перепуталось.
 - Ничего, что могло бы нам помочь, — в конце моего рассказа сделал вывод крепыш разведчик.
 - Да–а–а… Ця информация зацикавыть лише Нину Андреевну.
 Микола по–свойски ткнул Крайчека в бок. На что тот лишь невесело кивнул.
 - А что произошло в конце? — Кальцев, да, точно, фамилия разведчика была Кальцев, словно спохватился. — Кто вас с Нестеровым так оглушил?
 - Призраки, — я не стал врать.
 - Кто?! Призраки?! — в один голос воскликнули Крайчек и Горобец.
 - И они вас просто так оставили в живых? Дали подполковнику возможность добраться до вас и вытащить? — казалось удивлению Кальцева не будет границ.
 - Не знаю… — я закрыл глаза, чтобы те меня не выдали. — Мы стреляли. Много стреляли. Конечно не для того, чтобы убить их, а скорее, чтобы осветить себя. И призраки вдруг ушли.
 - Невероятно, — протянул Крайчек.
 - И не говори, — подтвердил Горобец.
 - А что с машиной? С погрузчиком, я имею в виду? — быстро сориентировался разведчик.
 - Заглох. Аккумулятор мертвый.
 - Николай, — Томас обратился к Горобцу. — У нас есть аккумуляторы?
 - Знайду. Кажись маемо парочку у доброму стани.
 - У доброму стани? — переспросил американец.
 - В хорошем состоянии, — перевел молчавший до этого Загребельный.
 - Значит, погрузчик можно будет вновь завести? — вопрос адресовался уже мне.
 - Можно, — я с готовностью согласился очень довольный тем, что разговор малость отклонился от скользкой темы. — У него, кстати, и фары имеются. — Эта информация должна была еще больше порадовать одинцовцев.
 - Ну, хоть одна добра новость, — с облегчением протянул Горобец. — И транспортом кое–каким разжились, и выяснили шо бестий цих ночных можно свитлом налякаты, светом, значит, — поправился украинец.
 Вообще–то на душе у меня было скверно. И еще эта гребанная радость Миколи… Эх, знал бы он правду! А, может, рассказать? О чем? О том, что какая–то неведомая, похожая на привидение личность швыряла в призраков гранатами. Именно от них, а совсем не от нашей пальбы те и разбежались, вернее разлетелись. Точно примут за контуженного, а стало быть и относиться станут соответственно. Нет, о леснике в бандане можно говорить только с Лешим.
 Подумав о Загребельном, я поднял на него глаза. Тот стоял в сторонке молчаливый, угрюмый, насупившийся. Этот вид приятеля кое–что мне подсказал. Андрюха не мог не доложить Крайчеку о результатах разведки, об исчезновении кентавра и кашалотов. Неужто эта информация не вызвала интереса, не возымела ровным счетом никаких последствий, действий? Каких? Да не знаю я каких! Но это ведь я, несчастный, у которого голова затянута туманом и болью. А они… Крайчек и его люди… Они ведь не дураки, и к тому же располагали целым днем. За это время можно подумать и придумать. Обязательно что–то придумать!
 - Том, — позвал я.
 - Да, Макс.
 - Загребельный доложил…
 - О чем? О вашей бессмысленной утренней прогулке?
 Кальцев перебил меня, словно прочитал мысли. Честно говоря, этот смышленый мальчуган уже начал порядком доставать. Кроме того, как мне показалось, он довольно сильно стал влиять на Крайчека. У него всегда и все должно срастись, все должно быть без вариантов. Как раз то, что уважают обстоятельные и рассудительные янки.
 На вопрос Кальцева я не ответил. Ждал, когда за меня это сделает Крайчек.
 - Твой друг имеет очень интересную теорию, — начал Томас. — Но это всего лишь теория.
 - Фантастическая теория, — не замедлил подписаться Кальцев.
 - Да, — Крайчек устало кивнул. — Все эти параллельные миры… У нас нет времени ее доказывать. Нам следует спасать людей. Быстро спасать.
 - А если Загребельный прав?
 - Не маемо часу, Понимаешь?! — Горобец повторил это громко, как для глухого.
 - Что значит нет времени? — возмутился Леший. — Где он ваш плавучий город? За тысячи километров. А Одинцово вот оно, вокруг нас. И может лучше попробовать, подумать… просто хорошенько подумать что следует сделать, чтобы сохранить все это.
 - Вы подполковник еще вчера советовали нам уйти, — напомнил Томас.
 - Советовал, — покаялся Леший. — Но вчера я не знал того, что знаю сегодня. Кашалотов можно убить, и я буду искать этот способ.
 - Пока вы его будете искать, Одинцово постигнет участь Красногорска. Вы не справились тогда, где гарантия, что у вас выйдет теперь? А расплачиваться за все эти эксперименты будут другие люди, те, кто вам поверил, те, кто будут ждать от вас помощи и защиты.
 Кальцев нанес Андрюхе удар ниже пояса. Подлый удар. Повесить на Загребельного всех мертвецов Красногорска, это уж слишком!
 - Ах, ты… — Леший зарычал и угрожающе двинулся в сторону Кальцева.
 - Хватит! — Крайчек встал у него на пути. — Хватит этих ваших сор. Поступим так: будем продолжать подготовку к эвакуации. У нас почти сутки. Если за это время возникнут другие реальные предложения, мы их рассмотрим.
 - О це разумно! — поддержал начальника Горобец. ќ–Так шо выздоравливай, Максим, набирайся сил, а промеж делом думай як це гадское племя порешить.
 Микола сказал от чистого сердца, я в этом не сомневался, и слова его никаких задних мыслей с собой не несли. Горобец человек прямой и рубит правду матку не задумываясь. Однако… другие мои гости были слеплены совершенно из иного теста. Я заметил как Крайчек с Кальцевым переглянулись. Быстрые такие взгляды. И судя по всему они поняли друг друга. Я тоже их понял.
 Начатая Горобцом церемония прощания завершилась очень быстро. Мне пожали руку, сказали несколько традиционных воодушевляющих фраз, а затем четверо посетителей быстро ушли. Оно и понятно, их ждала подготовка к дальней дороге.
 - Все понял? — спросил Загребельный, пропуская в палату изведшуюся от нетерпения Лизу.
 Я промолчал, пытаясь определить ту границу, до которой докатилось мое понимание.
 - Оставят они тебя здесь, — Леший озвучил мои подозрения. — И не одного тебя. Всех, кто не сможет идти, оставят.
 - Понятное дело, — я кивнул. — У Крайчека нет возможности тащить с собой раненых и больных, тем более тяжелых. Во–первых, колонну замедлят, во–вторых, все равно перемрут по пути.
 - Но как же так?! — Лиза наконец поняла, о чем мы тут толкуем. — Это же бесчеловечно!
 - Тихо, девочка, — как можно тверже произнес я. — Все правильно. Все так и должно быть. И не надо здесь сцен и лозунгов. Ты не маленькая, должна понимать.
 Я говорил абсолютно спокойно. То ли потому, что каждый из нас, живущих ныне, уже привык к мысли о смерти, то ли потому, что я надеялся ее избежать. Пока не знал как. Но человеку, который только что вырвался из лап призраков, все прочие опасности казались пустяковыми и смешными. Особенно, когда он знает о них, когда у него есть фора. У меня фора в сутки. Именно следующей ночью периметр останется без света, а, стало быть, без защиты.
 - Андрюха, мне нужно встать.
 Я оторвал голову от подушки и стал переворачиваться на бок. Лиза тут же бросилась ко мне:
 - Что ты, Максим… Тебе нельзя!
 - Если тебе отлить, так для этого банка имеется. — Без тени улыбки заметил Леший. — Не утка, конечно, но пользоваться вполне можно.
 Я пропустил мимо ушей необычайно ценную информацию опытного чекиста и неуклюже продолжал подниматься.
 - Мне к электрикам. Если уйдут, самому не осилить…
 - Максим, ну куда же ты? — Лиза поняла, что не сможет меня остановить и поэтому с мольбой подняла глаза на Лешего.
 - Куда тебе, калечь?! Врач сказал…
 - Да что он там мог сказать! — прорычал я. — Сам все знаю. На ребра повязку наложили? Да, наложили. Антибиотики и болеутоляющие кололи? Да, кололи. Все, больше для меня медицина ничего сделать не может. Дальше я сам… только сам.
 Эти слова я произнес уже стоя на четвереньках. Теперь самое сложное. Теперь мне предстояло подняться на ноги.
 - Упрямый черт! — Загребельный наклонился ко мне и ухватился за подмышку. — Лиза, помогай, страхуй. Тут сильно дергать нельзя, тут надо аккуратно.
 Вдвоем они меня подняли. Боль конечно была, но ее не сравнить с той, что я чувствовал там, в ангаре. Но даже тогда я делал свое дело, и как выяснилось не напрасно. Так что теперь мне, как говориться, сам бог велел.
 Оказавшись на ногах, я понял, что из одежды на мне только трусы да окровавленные бинты. Мне сейчас, естественно, наплевать, могу и в трусах, но только вот люди не поймут, подумают псих и начнут шарахаться.
 - Где б одежонку раздобыть? — я обратился сразу к обоим моим помощникам. — Мне бы хоть какую, можно даже не очень чистую.
 - Ну, не знаю… — протянул Леший. — У меня подменки нет.
 - Я найду, — пообещала Лиза. — Только время нужно. Совсем немного времени. — Девушка поспешила меня успокоить. — За полчаса обернусь.
 - Вот что, девонька, пока ты там будешь бегать, пусть наш друг посидит, пообвыкнется с вертикальным–то положением, — Леший ногой подтолкнул табуретку так, чтобы та уперлась в стенку. — Мы его с таким трудом поднимали, не назад же теперь укладывать.
 Когда я опустился на табуретку, Леший все равно продолжал подстраховывать.
 - Давай, Лизок, двигай, а я тут его покараулю, чтоб не сбежал. — Андрюха подмигнул девушке.
 - Ладно.
 Лиза хотела уже уйти, но затем на секунду задержалась. Она приблизила свое лицо к моему и поцеловала, правда, в щеку. Устыдившись своей смелости, она тут же рванулась прочь и, опираясь о стену, пошла к двери. Я с болью глядел ей вслед. Когда Лиза вышла и уже не могла меня слышать, я спросил и Загребельного:
 - Врач и вправду сказал, что это пройдет, что ей надо разрабатывать ноги?
 - Врачи, они только умные рожи строят да пилюли от поноса выписывают. А ноги обычно в войсках разрабатывают.
 Ответ туманный. Ни «да», ни «нет». Но я все понял.
 - Значит, это твоя идея? Ты Лизу ходить заставляешь?
 - Ноги у нее нормальные, целые. Так что пусть не сачкует и шевелит ими. По крайней мере, вреда от этого точно не будет.
 - Леший ты Леший! — с улыбкой произнес я. — Спасибо.
 - За что? Это же не подарок тебе. Это так… девчонку жалко. — Тут Загребельный встрепенулся, явно что–то вспомнил. — Кстати, насчет подарков. У меня для тебя один имеется. — Подполковник покосился в сторону своего вещмешка, который на пару с автоматом сиротливо ютился в дальнем пустом углу. — Сам сидеть сможешь? Тебя отпустить можно?
 - Да уж как–нибудь, — я спихнул руку приятеля со своего плеча. — Вали давай.
 Судя по всему, Загребельный не очень–то верил в мои силы. Он не стал потрошить вещмешок в углу, а притащил его прямо к тому месту, где я отсиживался. Развязав лямку, Леший запустил внутрь руку, покопался чуток и, в конце концов, извлек небольшой узелок.
 - Вот, держи свои сокровища. Небось думал, что потерял? А вот и нет. Возвращаю в целости и сохранности.
 Несколько секунд я тупо смотрел на грязный сверток, сделанный из куска темной клетчатой ткани. Затем перевел на Загребельного непонимающий взгляд.
 - Это что еще такое?
 - Э–хе–хе… Видать тебя здорово по голове хряснуло, — сокрушенно вздохнул подполковник. — Свою вещь не узнаешь.
 - Мою? — я вновь уставился на узелок.
 - В погрузчике был. — Леший начал сеанс реанимации моей памяти. — Я его из погрузчика забрал. Ну… вспоминаешь?
 - Вспоминаю.
 Я действительно вспомнил. Это был тот самый сверток, который Нестеров вместе с автоматами притащил из храма войны, возведенного кентаврами.
 - Развяжи, — прошептал я, чувствуя противную нервную дрожь. Чтобы это ни было, оно пришло из того места, из того мира, жуткого мира смерти.
 Леший колебаться не стал. Он ловко распутал узел. Края ткани еще не разошлись, но я уже ясно видел пробивающееся из под них голубоватое свечение. Царивший в палате полумрак этому даже очень способствовал.
 - Помогай, а то рассыплю, — попросил Загребельный. — Подставь руки.
 Я послушно сложил ладони лодочкой и опустил их на колени. Как раз вовремя. Край ткани прогнулся, и из узелка вывалились три крупных голубых кристалла.
 Они были правильной круглой формы. Поверхность шершавая. Складывалось впечатление, что вся она покрыта множеством крошечных сколов. Однако, глядя на эти чудо–камни, каждый сразу понимал, что в них главное совсем не форма, размер или количество граней, главное то, что находилось внутри. Под оболочкой каждого из кристаллов был заключен целый мир, вернее небо этого мира. В нем кружились темные пятна облаков и сверкали голубые молнии.
 - Красиво, — Леший задумчиво глядел на огоньки в моих ладонях.
 - Они вибрируют, — я поднял глаза на приятеля.
 - Есть чуток.
 - Что это?
 - Господи, опять двадцать пять! — Загребельный скорчил мученическую мину. — Это кристаллы из контейнеров. Тех самых, о которых говорил одноглазый. Помнишь, ты даже нашел один такой?
 - Контейнер помню. Ну, а чтобы я успел насобирать вот такую кучу…? Это не мое. Это сделал кто–то другой.
 - Другой, говоришь? — Загребельный бухнул мне на колени весь узелок и откинул края ткани.
 - Цирк–зоопарк! — только и смог протянуть я, когда увидел, что сверху горки кристаллов лежит маленькая коробочка из оргстекла. Внутри пластикового параллепипеда легонько колебалась тонкая голубая рамка.
 - Узнаешь?
 - Кажись.
 - Кажи–и–ись, — перекривил Леший. — Голова твоя дырявая.
 - Стоп, Андрюха, — я замотал головой. — Не делай из меня идиота. Все это хозяйство раздобыл милиционер. Он его притащил из храма, что возвели кентавры. Я это прекрасно помню.
 - Это точно?
 - Точнее некуда.
 - Если все так, то выходит, что не один ты гоняешься за всем этим добром. Наши шестилапые «друзья» его тоже собирают. Вопрос для чего?
 - Вопрос несложный, — я вновь смотрел на лежащие у меня на коленях сокровища кентавров. — Если это все Нестеров нагреб в храме, значит перед нами предметы культа, объекты поклонения.
 - Поклонения ханхам, — развил мою мысль Леший. — Выходит, они хорошо знают ханхов. Кентавры не побочный эффект их пребывания на Земле, такой, как все остальное зверье. Они доставлены к нам специально.
 Я вдруг вспомнил, что к такому же выводу пришла и Нина. Только заходила она с другой стороны, я бы сказал с чисто эволюционной. Что ж, два очень даже неглупых человека независимо друг от друга пришли к одному и тому же заключению. Что ж, разве не это является полной гарантией того, что оно абсолютно верное?
 - Осталась самая малость. Выяснить, за что нам такой подарочек, — окончание своей мысли я произнес вслух.
 - За что…? — Загребельный невесело ухмыльнулся. — Когда мы поймем за что, то наверняка сможем остановить это нашествие.
 Мы оба замолчали, обдумывая всю значимость этой теории. Я чисто автоматически перебирал камни. Их было десятка три плюс моя коробочка, плюс… в узелке находились еще два предмета. По сравнению с кристаллами невзрачные на вид. Сперва я даже не обратил на них внимание. Черный тонкий диск, с виду напоминающий обычный лазерный Си–Ди, и катушка с навитой на ней тонкой серебристой проволокой. Почти обычная катушка, если бы не одно «но». Сделана она была из сплава так хорошо мне знакомого — бронза с каким–то странным золотистым отливом.
 - Знаешь что это такое? — я повертел в руках свои новые находки.
 - Откуда? — Андрюха пожал плечами. — Я и кристаллы то опознал только потому, что раньше видел.
 - Видел? — удивился я.
 Леший молча залез в кармашек своего вещмешка и добыл оттуда два точно таких же сияющих голубым светом камешка. Он швырнул их на общую кучу и пояснил:
 - Прошлым утром…, когда твой подопытный кентавр испарился, балки, которые его удерживали, рухнули и раздавили контейнер. Он упал рядом со мной. Из разлома вывалились вот эти. Только я их цапнул, как тут же и началось…
 Загребельный умолк, не желая возвращаться к болезненной для нас обоих теме.
 - Понятно, — я взял в руку коробочку с рамкой, а на все остальные трофеи накинул уголок тряпицы. — Спрячь до поры до времени. Может, когда–нибудь и пригодится.
 - А зачем же тогда ты все это искал, если не уверен?
 Загребельный стал аккуратно упаковывать мусор, доставшийся нам от ханхов. А ведь и вправду мусор! Когда–то видел фильм об одном африканском бушмене, который как с писаной торбой носился с обычной стеклянной бутылкой. Ее скинули с пролетавшего над саванной самолета, но для бушмена это был магический предмет. Чертовски похожая история. Обидно. Ведь в хламе, который ханхи вышвырнули на помойку, мы тоже видим чудеса и сверхъестественную силу.
 - Зачем искал? — Загребельный уже громче повторил свой вопрос, когда заметил, что я тупо уставился в пространство перед собой.
 - Искал? — я вспомнил, о чем мы только что говорили. — Да скорее всего хотел проверить… вернее еще раз доказать себе, что Одноглазый со стены и впрямь существовал.
 Леший тут же подхватил эту мысль:
 - Так ты говоришь, что видел его вновь?
 - Угу, видел, — пришло время каяться. — Это не мы отогнали призраков, а он.
 Тут я рассказал приятелю всю эту историю, благо она оказалась не такой уж и длинной.
 - Да–а–а, нам бы такие гранаты не помешали, — сделал вывод подполковник.
 - И ты веришь моему рассказу? — я в упор поглядел на приятеля.
 - Верю, — Лешего даже удивил мой вопрос.
 - Тогда тебе легче, — грустно вздохнул я. — А вот я уже не знаю чему верить. Запутался. В голове каша, полная каша.
 - Факты, как говорится, упрямая вещь, — Андрюха потряс в воздухе вновь упакованным свертком, а затем стал запихивать его назад в вещмешок.
 Именно в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге появились Лиза и Пашка. Оба взмыленные, запыхавшиеся, с растерянными, можно даже сказать испуганными лицами. Девушка держала в руках ворох старой мужской одежды, ее брат три кирзовых сапога. Я почему–то хорошо запомнил, что их было именно три.
 - Случилось чего? — Загребельный метнул на ребятню пристальный взгляд.
 - Беда! — вскричала Лиза. — Призраки! Они прорвали периметр!

Глава 14

 Никогда не думал, что буду так спешить навстречу верной смерти. Спешить сам и тащить за собой друзей. Прямо затмение какое–то в голове. Что мы могли противопоставить призракам? Два автомата, Лешего да Пашкин? Ах, да, конечно, у Андрюхи еще был подствольник! Арсенал как раз для охоты на тех, кого и бомой–то не возьмешь. И все же мы бежали. Пашка с Лешим тащили меня, Лиза сзади волокла оружие.
 На выходе из санчасти мы едва не снесли с ног фельдшера.
 - Куда вы, черт побери?! — вскричал насмерть перепуганный Виктор Ильич.
 - Где Крайчек? — проревел в ответ Леший. — Где формируется заградительный отряд?
 - Какой еще отряд? — слова подполковника заставили медика еще больше затрястись. — Убежище закрыто. Выйти наружу означает неминуемую смерть. Там призраки!
 - А ведь он прав, — Загребельный метнул на меня вопросительный взгляд. — Вход блокирован, и никакая сила не заставит местных его открыть. — В конце своих слов Леший то ли зарычал, то ли застонал. — Дьявольщина… у меня там восемь человек на четвертой стене. Все, кто в живых остался. А я здесь, как крыса в подполье.
 - Два резервных хода! — в моем измочаленном мозгу все же родилась светлая мысль. — Их не охраняют. И там двойные двери. Можно войти без риска впустить тварей внутрь.
 - Один вход совсем рядом! — вспомнила Лиза.
 - Безумцы! Остановитесь! — вскричал фельдшер.
 Безумцы? Что ж, мы похоже и впрямь были не в себе. Но только это еще не безумие. Безумие наступит утром, в тот самый миг, когда мы выйдем наружу и обнаружим поселок мертвым, поймем, что пока мы трусливо прятались под землей, здесь творился ад, настоящий ад. И он повторится снова, обязательно повторится, поскольку трусам и предателям там самое и место.
 - Ильич, ты пойдешь с нами! — это был приказ.
 - Я…? Я…! — фельдшер хотел протестовать, но это местоимение застряло у него в глотке, как кость.
 - Не дрейфь. Закроешь за нами дверь и все. — Больше никому ничего объяснять не требовалось, и я прохрипел: — Вперед!
 Все то время, что мы тащились до резервного хода, я думал, вернее пытался думать. Прорыв мог произойти только, если вырубилось освещение. Но свет в убежище горит. Значит дизель работает исправно. Выходит, проблема на одном из участков периметра. Там освещение следует восстановить или заменить. Как и чем? Вот это можно выяснить уже только на месте. Если, конечно, доберемся до этого самого места.
 Дверь шлюза вынырнула из–за очередного поворота совершенно неожиданно. Лиза оказалась права, мы находились очень близко. Полсотни шагов, и вот она, пожалуйте, калитка в преисподнюю.
 - Открывайте! — скомандовал я.
 Первым на мой приказ среагировал Пашка. Оставив меня на попечение Загребельного, он тут же повис на заржавевшем рычаге. Этим ходом давно не пользовались, да к тому же механизм запирания был примитивным, самодельным. Само собой, что он поддавался с большим трудом.
 - Я помогу.
 Леший уже хотел передать меня на попечение фельдшера, но я запротестовал.
 - Нет. Ильич, помогай ты.
 Загребельный искоса глянул на меня, но ничего не сказал.
 Общими усилиями Пашка и медик все же победили заржавевшую рукоять. Тяжелая дверь с протяжным скрипом отползла в сторону. Я увидел, что с ее обратной стороны все идентично. Точно такой же ворот и даже есть скоба, за которую можно тянуть. Это хорошо, просто замечательно. Это как раз то, что мне и нужно.
 - Лиза, давай сюда оружие, — я протянул руку за автоматом и только сейчас сообразил, что продолжаю судорожно сжимать в пальцах коробочку с рамкой. — Спрячь это. Подарок. — Я вырвал из рук девушки Пашкину АКСУху, а вместе него сунул ей маленький приборчик.
 Когда Леший последовал моему примеру и завладел своим верным АКС, настало время для новой вводной:
 - В коридоре за поворотом две керосиновые лампы. Зажечь и принести. Быстро!
 Как я и предполагал, исполнять кинулись Лиза и Пашка. Фельдшер с его заторможенными рефлексами так и остался стоять, обеими руками вцепившись в ворот.
 - Ну, с богом, — когда ребятня скрылась за поворотом, шепнул мне Леший.
 - Пошли, — я кивнул. — Ильич, закрывай дверь.
 - А как же лампы? — проблеял вконец запутавшийся медик.
 - Закрывай, я сказал!
 Мы с Лешим не задерживаясь более ни на секунду, шагнули за толстый железный порог. Когда тяжелая створка за нашей спиной уже почти влипла в резину уплотнителя, я обернулся. Сквозь ярко освещенную щель я увидел Лизу. Она бежала вслед за нами и глаза ее были расширены от ужаса.
 - Живи, девочка, я тебя заклинаю, живи, — прошептал я и помог двери закрыться.
 В переходном шлюзе стало почти тихо. И так продолжалось до того самого мгновения, пока Лиза не добралась до двери. После этого та стала содрогаться от негромких ударов, а запирающий ворот потихоньку пополз вниз.
 - А я все думал, когда же ты их сплавишь, — Леший ухватился за рукоять с нашей стороны и не дал ей провернуться. Затем он выщелкнул из запасного магазина патрон и засунул его меж язычком и краем прорези в которую тот уходил. Когда дверь оказалась прочно заклиненной, он буркнул себе под нос: — Один патрон, это мелочь. Один патрон нас все равно не спасет.
 Я был того же мнения, даже еще более пессимистичен. Огнестрельное оружие штука хорошая, проверенная, только вот случай сейчас не тот. Не на того зверя мы собираемся охотиться. Хотя… Я прислушался. Снаружи явно доносились выстрелы.
 - Слышишь? — Загребельный замер, весь превратившись в слух.
 - Стреляют.
 Снаружи бой! Живые! Там все еще есть живые!
 Этот Андрюхин возглас сработал словно команда «В атаку!», и мы тут же кинулись открывать наружную дверь. От меня, естественно, толку было мало, зато Загребельный… Против его силищи и неистового напора ржавые запоры не могли устоять.
 Прежде чем выйти наружу, Леший одним выстрелом разнес тусклую лампочку под потолком. Я понял его поступок. От призраков она бы все равно не защитила, а вот привлечь этих бестий вполне могла. Итак, мы очутились в полной темноте, наполненной лишь хрипом нашего дыхания да стуком сердец.
 - Готов? — Загребельный ухватил меня покрепче.
 - Давай, — я передернул затвор автомата.
 - Поехали!
 Леший подналег, и железная дверь распахнулась наружу. В глаза нам ударил свет, яркий свет, которым сияла оборонительная стена номер четыре. Я слышал, как у Лешего из груди вырвался вздох облегчения. Его люди скорее всего пока еще были живы. Вот именно пока. Четвертая стена не могла долго устоять без поддержки пятой, самого длинного и мощного бастиона всего одинцовского периметра. А вот он–то и был погружен во мрак.
 Хотя вру, мрак был неполным. Прожектора пятой стены работали, вот только их постигла печальная участь фар моего погрузчика. Они, увы, больше не вырабатывали свет. На фоне четких, будто нарисованных белой матовой краской кругов проносились тени, много теней, десятки, а может даже и сотни. Сейчас они властвовали не только на стене, они уже продвинулись далеко вглубь поселка. Я видел, как один за другим сдают позиции, гаснут те редкие фонари, что освещали внутреннюю территорию.
 Однако не только призраки наполняли агонизирующий поселок. Сотни людей метались во мраке. Их крики сливались с воплями летучих бестий, выстрелы выхватывали из темноты изогнутые, словно корчащиеся в ужасных судорогах фигуры. Это был единый водоворот смерти, хаос, который уверенно и неизменно пожирал все то, что когда–то именовалось миром людей. Остановить, противостоять этому казалось не сможет ничто… ничто, кроме света. Свет… Да откуда же ему взяться?!
 Я думал только об этом. У меня было время подумать об этом. Мы с Лешим оказались на участке, где призраки уже завершили свое грязное дело. Мертвая земля, мертвые камни, даже сам воздух здесь казался мертвым и непригодным для дыхания. Никто из летучих тварей не мог даже предположить, что именно здесь вдруг воскреснут две живые души. Воскреснут и немедленно кинуться в бой не на жизнь, а насмерть.
 Я увидел, как в шагах тридцати от меня черными бинтами развиваются страшные щупальца. Они уже практически покрыли молодого парнишку в зеленой куртке и рваных синих джинсах. Его тело, даже то, что оставалось свободным от пут, начало медленно таять, превращаться в легкий туман. Эта голубоватая взвесь словно горячий пар поднималась вверх и наполняла шевелящийся черный купол над головой у несчастного.
 Я не мог на это смотреть. А кто бы смог? Это жутко, страшно и одновременно мерзко, когда на твоих глазах до последней капли выпивают человеческую жизнь. Неужто и меня вот так же… Всего несколько часов назад… Гады! В груди вскипел океан справедливого гнева. Не дам! А ну, отпусти пацана, сволочь!
 Собрав всю свою силу я одной рукой вскинул маленький автомат и судорожно нажал на спуск. Сноп пламени, вырвавшийся из ствола Пашкиной «зажигалки», на мгновение ослепил. Но все равно даже сквозь радужные пятна, что поплыли перед глазами, я увидел, как в похожем на марлю теле призрака образовались рваные дыры. Это было похоже на то, как если бы расстреляли парящий в воздухе воздушный шарик. Черный купол смялся, съежился и по немыслимой траектории рванулся ввысь. Обмякшее недвижимое тело пацана тут же рухнуло наземь. Жив ли он или нет было не понятно, и выяснять это я не собирался, вернее, просто не имел возможности. Мой выстрел не остался незамеченным. Густая колышущаяся мгла из–под небес с воем ринулась в нашу сторону.
 - Ходу, Максим! — Загребельный выпустил длинную очередь в клокочущие черные небеса. — Бежим к стене! Там свет… Нас прикроют!
 Стоило Андрюхе произнести это, как один из главных прожекторов четвертой стены стал быстро тускнеть. Очень быстро. Всего через мгновение залитая ярким белым светом площадка около стены превратилась в мутное серое пятно, размеры которого быстро уменьшались. Его пожирал мрак, в котором тонули здание мастерских, «Урал» с так и не законченным щитом для Южных ворот, цистерна с топливом…
 Когда мой взгляд упал на оранжевую автоцистерну с красно–белой эмблемой и фирменной надписью «ЛУКОЙЛ», в голове прозвучал звонкий щелчок. Вот оно! Источник света, который сейчас так необходим, который я надеюсь, очень надеюсь, спасет всех нас.
 К реальности меня вернул грохот выстрелов. Леший, не переставая, палил во все стороны.
 - Помогай, чего ждешь?! — вопил он, и мне почудилось, что в голосе подполковника я впервые в жизни услышал страх.
 - Цистерна! — я вцепился в плечо приятеля. — Бей по цистерне!
 - Что? — Леший то ли не расслышал, то ли не поверил в подобное святотатство.
 - Зажги цистерну, черт побери!
 Не дожидаясь, пока до приятеля наконец дойдет, я первым дал очередь по длинному оранжевому цилиндру, который стремительно терял свои очертания метрах в пятидесяти от нас. Пули ударили в покатый бок огромной емкости. Огненных росчерков рикошета я не заметил. Хвала всевышнему, значит пробил! Значит цистерна не стальная, а новомодная алюминиевая, и даже «пятерка» — детский калибр, взяла ее. Мою удачу подтвердил блеск нескольких струек жидкости. Они лишь на мгновение мелькнули в темноте, озаренные всполохами выстрелов. Все, я сделал то, что мог. Теперь дело за Лешим.
 - Андрюха, гранаты! — заорал я во всю глотку.
 Леший словно пробудился. Я слышал, как он процедил сквозь плотно сжатые зубы: «Местные нас живьем закопают», и сразу после этого прозвучал глухой хлопок смачно харкнувшего подствольного гранатомета.
 На то, что произошло потом, мы уже повлиять не могли. Мы превратились в сторонних наблюдателей, которые с затаенным дыханием гадали получится или нет, пан или пропал.
 Граната, скользнув по покатой параболе, угодила прямо под брюхо автоцистерны. Взрыв швырнул нас на землю, опалил жаром, заставил зажмуриться от нестерпимо яркого света. Свет! Да будет свет!
 Я видел, как черные тени шарахнулись прочь. Они позабыли не только о нас. Спасаясь от яркой вспышки, они взмыли высоко в небо, на какой–то миг ослабив хватку своих страшных лап, державших Одинцово за горло. И этого мига хватило. Весь без исключения периметр вновь вспыхнул десятками ослепительных электрических огней.
 Лежа на жесткой земле, я глядел на них. Мне было наплевать что было или будет. Сейчас существовало лишь это мгновение, то, что происходило здесь и сейчас. И в нем мы, кажется, победили.

Глава 15

 - Сколько топлива осталось в канистрах? — Крайчек, сдвинув брови, пристально поглядел на инженера Ковалева.
 - Мало, — Ковалев был чернее тучи. — Литров двести, а может даже и меньше.
 - Твою мать! — Кальцев с досадой сплюнул на землю. — Нам и на половину перехода не хватит.
 Стоявшие вокруг люди дружно загудели. В неярком свете зарождающегося утра я видел их лица. Изнеможенные, грязные, с глазами полными безысходности и страха. Они пришли сюда, к зданию мастерских… пришли все кто выжил, кто смог. Они хотели услышать, узнать, что не все потеряно, что у них все еще остается надежда на спасение. А что получили в ответ? Ничего. Даже меньше чем ничего. Почти смертный приговор.
 - Какого черта, Макс? — Томас сурово поглядел на нас с Лешим. — Вы сожгли наши последние запасы горючего. И взять его больше негде.
 - Мы спасли поселок, — парировал Загребельный.
 - Вы похоронили поселок! — выкрикнул Кальцев, указывая на клубы черного дыма, которые поднимались над обгоревшей цистерной.
 - Не взорви мы цистерну, эта ночь стала бы последней для сотен людей, — в разговор вмешался уже я.
 - Но те люди, шо булы в убежище, та на инших стенах… — начал было Горобец, и его тут же подхватил разъяренный разведчик.
 - Вот именно, они бы выжили, а теперь… теперь всем конец!
 Услышав эти слова, толпа пришла в движение. Она стала напоминать разбушевавшееся море, и этот гнев стихии предназначался именно нам. Одни просто что–то взволнованно говорили друг другу, другие размахивали руками и, не стесняясь крепких выражений, нас поносили, третьи… О, третьи это самая круть! Они попытались прорваться к нам и с помощью кулаков и прикладов популярно объяснить, что мы были очень и очень неправы. И они бы это непременно сделали, не окажись в первой линии десятка полтора дисциплинированных бойцов, которые по приказу Крайчека принялись утихомиривать особо активных мстителей.
 Честно говоря, мне совсем не было страшно. Все запасы своего страха я истратил этой ночью. А то, что осталось, это был уже не страх, это лишь горечь и досада. Цирк–зоопарк, и чего было стараться! Для кого? Я пустым равнодушным взглядом пробежался по толпе. Вот для этого бородатого мужика, брызжущего слюной и вопящего «Порешить гадов!»? Или для этой старушенции, которая не смотря на свои преклонные годы рьяно толкает вставшего у нее на пути солдата? А может вот для этого юнца в зеленой куртке и рваных джинсах? Бледный, едва живой, и он туда же. Ишь, паршивец, даже пробует поднять ствол своего замызганного Калаша!
 Почему–то я надолго задержал взгляд на этом парне. Что–то он мне напомнил. Что–то мрачное и недавнее… совсем недавнее… Прозрение пришло словно вспышка молнии. Та же куртка, те же джинсы и та же худосочная фигура под ними. Точно, это он! Тот самый пацан, которого я сегодня ночью отбил у призрака. Ничего не скажешь, благодарный оказался мальчик! Я горько усмехнулся.
 Зря я это сделал, не вовремя и не к месту. Эта моя улыбка подействовала на толпу будто красная тряпка на быка. Народ попер на нас как очумелый, и кольцо солдат уже не могло его сдержать. Именно в этот момент и прогремела автоматная очередь. От нее вздрогнули все, кто находился перед мастерскими, вздрогнули и притихли.
 - Тихо! Всем тихо! — выкрикнул Кальцев, опуская свой АКМС. — Что за хрень тут твориться?! Вы что, самосуд решили устроить?! Мы люда, а не звери. Мы живем по законам. Или забыли?
 Цирк–зоопарк, почти один к одному слова Нестерова. Здорово Анатолий выдрессировал этого волкодава. Кстати, как он там? Надо будет зайти попрощаться. Весело мы с ним все же повоевали. Никогда бы не подумал, что получится вырваться живыми! Сразу вспомнился наш давешний рейд. Как ремонтировали погрузчик, дрались с кентаврами, мчались по ночному городу. Вот это было действительно круто! Заново переживая события вчерашнего дня, я совершенно потерял интерес к дню сегодняшнему. И это наверное потому, что совершенно точно знал чем все закончится.
 - Мы никого не убиваем, — тем временем продолжал Кальцев. — Даже за самые тяжкие преступления наказание одно — изгнание.
 - Выбросить нас за стену это у них не называется убийством, — буркнул себе под нос Леший. — Добрые людишки!
 Голос Загребельного словно был услышан. В глубине толпы возникло движение. Кто–то пробивался к нам, и не просто пробивался, но и громко кричал:
 - Вы что, сдурели?! Как вы можете?! Это же Ветров!
 Нина! Я сразу узнал голос. Женщина со злостью расталкивала людей, и те отвечали ей тем же. Но на проклятья и пинки Нина не обращала внимания. Она как ледокол пробивала себе путь.
 Увидев жену, Крайчек пошел ей навстречу. Его поддержал Горобец, и через несколько секунд женщина уже оказалась на ристалище, где два гладиатора ждали решения своей судьбы. Толпа жаждала их смерти, и я был совсем не уверен, что всего один–единственный голос заставит ее смилостивиться. Но, тем не менее, этот голос прозвучал вновь:
 - Опомнитесь! Эти люди хотели вас спасти! — Нина остановилась в шаге от меня и расставила руки, словно защищая нас с Лешим.
 - Нас? Как же! — заверещала в ответ какая–то темноволосая распатланная женщина. — Они думали только о себе! Они спасали только себя! Я видела!
 - Что–то не припомню я тебя, родная, — процедил сквозь зубы Загребельный.
 Слова подполковника не были услышаны. Они утонули в реве сотен голосов. А, впрочем, если бы даже Леший стал орать во всю глотку, это ничего бы не решило. У нашего преступления появился живой свидетель, вернее обвинитель.
 - Вышвырните их! — кричала женщина.
 - Отдайте их кентаврам! Смерть! — вторили ей все новые и новые голоса.
 - Не правда! — выкрикнула Нина. — Эти люди…
 Нина не успела договорить. Ком земли, замешенный на крови и соляре, ударил ей в лицо. Как говорится, дурной пример заразителен, поэтому в нашего защитника немедленно полетели новые комья.
 - Прекратить! — Крайчек заслонил свою жену.
 - Хорош митинговать! — Кальцев вновь вскинул вверх дуло автомата и вновь нажал на спуск.
 Похоже, выстрелы на местную публику действовали безотказно. Как и в первый раз, она мигом притихла. Заместитель Нестерова не преминул этим воспользоваться:
 - Преступники уйдут! Причем уйдут немедленно! — при этих словах Кальцев покосился на Томаса, и тому ничего не оставалось, как хмуро кивнуть. — Все! Решение принято! Приговор окончательный и бесповоротный. Я сам прослежу за исполнением. — Одинцовский разведчик в сердцах махнул рукой. — А теперь расходитесь. Приводим в порядок периметр.
 Еще до того, как толпа сдвинулась с места, Леший начал действовать. Он схватил меня и куда–то поволок.
 - Ты что, сдурел? — я вскрикнул, стараясь не застонать от боли.
 - Сам сдурел, — прорычал мне приятель. — Шевелись. Забыл что ли? Рассвет! Через полчаса округа будет кишеть кентаврами. У нас не останется шансов.
 Да, конечно, надо спешить. Поэтому единственное, что я себе позволил был прощальный взгляд на Нину. Та стояла растерянная и несчастная, словно маленькая девочка, о которой все забыли, которую все предали и бросили. Но я не забуду. Никогда не забуду.
 - Ниночка прощай! Держись! Даст бог свидимся! — увлекаемый неистовой неудержимой силой, именуемой подполковник Андрей Загребельный, я только и смог что махнуть ей рукой.
 - Макс!
 Кто–то крикнул мне вслед. Кто–то… Я точно знал кто и поэтому не обернулся. Что такого Томас может мне сказать, и что я могу ответить ему? Какую–нибудь банальность типа: «Прощай, друг… Я не хотел… Так получилось… Такова воля большинства…». Ах, как трогательно и демократично. К черту! Не интересуюсь. Тут мне на глаза попалась знакомая зеленая куртка, и я сразу же позабыл об одинцовском лидере. Вот это действительно интересно. Вот с кем бы я сейчас и впрямь потолковал.
 Загребельный тащил меня прямо на толпу, как раз в то самое место, где стоял этот местный Мальчиш–Кибальчиш. Вид у Лешего был грозный, и это еще мягко сказано. Встретишь такого на узкой дорожке, заикой останешься до конца своих дней. Не мудрено, что люди перед ним расступились. Когда мы проходили по живому коридору, мой ночной крестник оказался совсем рядом, и я не удержался. Схватил его за рукав, притянул к себе и глядя прямо в глаза поинтересовался:
 - Ну… Как полетал, сынок? Понравилось тебе в брюхе у призрака?
 Пацан рванулся от меня как от огня. Можно было подумать, что я сам на мгновение превратился в призрака. Я не стал его удерживать. Беги, голубь, и помни полковника Ветрова.
 Когда мы уже практически вырвались из живого моря, я услышал еще один окрик:
 - Дядя Максим!
 Вот на этот голос я не мог не обернуться. Пашка изо всех сил пробивался к нам.
 - Стой, Андрюха, стой! — я рванул Лешего за плечо.
 - Да ты что… — Загребельный начал и осекся. Он тоже увидел мальчишку. — Быстрее, пацан! — Заорал подполковник. — Парни, помогите ему. — На этот раз Леший обращался уже к двум своим бойцам, которые каким–то невероятным образом возникли рядом с нами.
 Спецназовцы быстро справились с поставленной задачей, и уже через десяток шагов Пашка присоединился к нам.
 - Меня Лиза послала, — отдуваясь, прокричал он. — Она знает, что вы живы. Вот я и принес…
 - Молодец, — Леший выхватил из рук парнишки свой вещмешок.
 - Дядя Максим, но как же так? — в груди у мальчишки застряло рыдание. — Я слышал. Я все слышал. Они вас…
 - Где Лиза? — я не позволил Пашке произнести грязное слово.
 - В санчасти. Раненых много, и доктор попросил…
 - Все понял, — я задыхался от бега и боли. — Передай ей… Нет, не надо. Лучше поцелуй. Поцелуй за меня.
 - Отдай ему АКСУху, — прокричал Леший, который сейчас был весьма далек от всяких там нежностей и сентиментальных чувств.
 - Что? — не поверил я своим ушам.
 - Отдай! Мои парни тебе настоящую пушку принесли.
 Я не видел у сопровождавших нас солдат запасных стволов, однако спорить не стал.
 - Павел, держи, — сорвав с плеча маленький автомат, я кинул его мальчишке. — Спасибо за все.
 - Я с вами! — вдруг неожиданно заявил юный разведчик.
 - Я тебе дам «с вами»! — я рявкнул так, что у самого заложило уши. — А о Лизе кто позаботится? Ступай к ней! Защити ее!
 Для меня стало полной неожиданностью, что после этого нагоняя Пашка тут же легко отстал. Он пропал из поля зрения так неожиданно, что я даже опешил. Оглянувшись, я увидел как пацан со всех ног мчится в направлении убежища. Неужто хочет притащить свою сестру, чтобы та поприсутствовала на торжественной церемонии отбытия героев? Я бы, конечно, отдал все за еще хотя бы один взгляд на Лизу, но только не такой, не последний, не прощальный. Пусть уж лучше все произойдет без нее, в чисто мужской компании.
 Мне было хорошо видно, что за нами, не отставая ни на шаг, двигался небольшой отряд. Кальцев, а с ним человек десять. Все угрюмые и сосредоточенные с ног до головы увешаны оружием. Видать боятся, что мы напоследок выкинем какой–нибудь фортель. Идиоты! Лично как по мне, так лучше на обед к кентаврам, чем оставаться в этом «милом» поселке.
 Возле стены нас уже поджидали, причем поджидали сразу две делегации. В одной группе я узнал людей Лешего, вторая же состояла из трех мордоворотов Кальцева, которые сопровождали… Цирк–зоопарк, да это же тот самый парень… тот, что бросил на произвол судьбы наставника Пашки и Лизы. Как же его… Блюмер? Точно, Сергей Блюмер.
 Ситуацию прояснил сам господин Кальцев:
 - Забирайте его с собой, — он мотнул головой в сторону долговязой фигуры с поникшими плечами. — Нам такое добро ни к чему.
 Мы с Лешим промолчали. Это же не подарок, от которого можно отказаться. Все равно Блюмера вышвырнут из лагеря, причем не посчитавшись с нашими «да» или «нет». Так какого хрена терять драгоценное время на пустые разговоры?
 Правда Загребельный его и не терял. Передав меня двум своим людям, он тут же начал экипироваться. Бронежилет, подсумок, вещмешок… полные магазины, гранаты, нож. Леший разобрался со всем этим с точностью и быстротой запрограммированного робота. Когда щелкнула последняя застежка, он поднял глаза на своих бойцов. Загребельный уже приготовился для последнего «Прощайте!», как один из солдат его опередил:
 - Товарищ подполковник, мы идем с вами.
 В голосе спецназовца слышалась такая уверенность, что Леший так и застыл с открытым ртом. Вот кто был готов к такому повороту дела, так это Кальцев:
 - Нет, мы вас не отпускаем! Для обороны поселка нам требуются бойцы.
 - Мы не ваши подчиненные, — возразил красногорец. — Как пришли, так и уйдем. Будете препятствовать, пожалеете.
 Это были слова бывалого офицера спецназа, жесткие, уверенные, острые как оточенный клинок. Словно почувствовав эту сталь у своего горла, Кальцев процедил:
 - Обратной дороги не будет. Назад мы вас не пустим.
 Но одинцовский военноначальник не желал так просто проигрывать. Он непременно был должен нанести хотя бы небольшой ответный удар.
 - «Хашимы» оставите здесь. Мы не дадим их унести.
 - Подавитесь, — офицер с гадливостью сплюнул на землю. Он прекрасно понимал, что любые споры и препирания отбирают столь драгоценное время, а поэтому тут же скомандовал: — Всем на стену! Быстро!
 Когда мы поднимались по лестнице, я слышал как Загребельный прошипел, обращаясь к своему подчиненному:
 - Костя, вы хорошо подумали? Идти с нами…
 - Один хрен подыхать, что тут, что там, — не дослушал тот. — Только здесь тошно, с этими гнидами.
 Больше никто ничего не сказал. Слышался лишь топот ног да свист дыхания. Еще постанывал я, но так вышло всего пару раз, когда меня уж чересчур рьяно дернули.
 Оказавшись на верху, я глянул на горизонт. Уже почти рассвело. Осаждающая орда пока не появилась, но это пока. Очень скоро кентавры заполонят улицы, набьются в соседние скверы и дворы.
 Мой следующий взгляд был обращен на стену. К нашей депортации уже активно готовились. Значительно поредевшая команда караульных приподняла спираль колючей проволоки и теперь пыталась спустить лестницу.
 - Помогите им, живо! — приказал Леший.
 - Где мое оружие? — я вспомнил о немаловажной сейчас детали.
 - Оружие полковнику! — прокричал Загребельный и тут же поймал брошенный ему АКС–74. — Держи. — Он повесил автомат мне на шею, а затем помог засунуть руку под ремень. — Все, теперь можешь мочить гадов.
 Андрюха притянул мою голову к своей и мы легонько стукнулись лбами. Я видел как раньше так делали его люди. Это в их команде что–то типа приветствия братьев или обещания насмерть стоять друг за друга.
 - Готово, командир! — окрик одного из спецназовцев заставил нас рвануться вперед.
 Цирк–зоопарк, должно быть все это прикольно выглядит со стороны! Я подумал об этом, когда заметил вытянувшиеся от удивления лица одинцовских караульных. Они должно быть решили, что это не нас выгоняют, а мы сами по своей собственной воле хотим поскорее отсюда смыться. Зная кто перед ним, каждый из местных наверняка думал: «Черт побери, спецназ уходит, значит знает что делает. Тогда какого же рожна остаюсь я?»
 От этой мысли, которую подкрепляли все новые и новые перепуганные, ничего не понимающие взгляды, мне стало очень смешно. Нервы, наверное. Приговоренные перед казнью ведут себя по разному. Одни мочат штаны, а другие ржут до упаду. Ваш покорный слуга вероятно как раз из числа вторых. Чтобы веселья стало еще больше, я выкрикнул:
 - Все кто хочет, айда с нами!
 Несколько человек действительно рванулись со своих мест. Однако Кальцев оказался начеку.
 - Стоять! — заорал он, передергивая затвор автомата.
 Беглецы замерли на месте, а я прикусил язык. Потому что понял, стрелять наш добрый «ангел–хранитель» собирался совсем не в них.
 - Рехнулся?! Нам только этого еще не доставало, — прошипел Загребельный и легонько подтолкнул меня к лестнице. — Лезь давай. Ребята снизу подстрахуют.
 Меня действительно страховали на протяжении всего спуска. А с последней перекладины буквально сняли. От такой чрезмерной опеки мое мужское самолюбие конечно же протестовало, но с другой стороны… с другой стороны я был благодарен этим парням. Действие болеутоляющих заканчивалось, да и силенок я израсходовал чересчур много. Казалось, гораздо больше, чем имел.
 Тут я хорошенько обложил себя последними словами. Нашел, блин, время рассуждать о своем драгоценном здоровье! Ты уже и так управился. Именно из–за тебя мы все оказались в этой жопе. А лежал бы себе тихонько в своей санчасти, может и протянул бы еще недельку–другую. Помер бы в объятиях красивой девушки. А так… Короче, держись доходяга! Держись даже через немогу!
 Последним вниз спустился Загребельный. Впереди него Блюмер. Мой приятель все же пропустил парня вперед, а сам замыкал, как бы прикрывал с тыла всю нашу группу. Подумав «всю группу», я понял, что изгнанный одинцовец теперь тоже член нашего маленького отряда. Леший принял его. А ведь вполне мог и послать куда подальше, учитывая того, так сказать, прошлые «заслуги». Спецназовцы они того… трусость на дух не переносят.
 - Чего стоите?! — прокричал Леший, едва ступив на землю. — Уходим, быстро. Зверев, Осокин, Казарян, в голову колонны, бегом марш! Направление Можайское шоссе.
 Мы понеслись со всех ног. Понеслись… Хорошо сказал! Кто понесся, а кого понесли. Я, конечно, тоже старался помогать. Правда, помощь моя в основном заключалась в попытках не волочить ноги, а перебирать ими, катиться и не тормозить тащивших меня солдат. Хотя эти мужики упрямо, не издав ни звука, перли бы меня на себе даже окажись я килограмм так под сто пятьдесят и притом в полной отключке. Железные парни, не то, что эти жалкие, убогие одинцовские людишки. А вообще–то что с них взять? Они же просто люди. Самые обычные люди. Они боятся, они подавлены и растеряны, они не знают чего ждать от следующего дня, часа, минуты.
 В этот миг я уловил чей–то взгляд, а может даже не один, множество взглядов. На меня, на всех нас глядели откуда–то сверху. Я с трудом ухитрился повернуть голову и посмотреть на стену. Там стояли люди, много людей. Некоторые махали нам вслед, от всего сердца желая удачи.
 - Вот цирк–зоопарк… — только и смог прорычать я.

Глава 16

 Как ни сильны и ни выносливы были люди Лешего, но я все равно прекрасно понимал, что быстро тащить они меня не смогут. От реальности не уйдешь, от фактов тоже. Я обуза. Самая настоящая обуза. Со мной Лешему не удастся вырваться из города.
 Когда асфальт Можайского шоссе остался позади и мы стали огибать небольшое заросшее черной тиной озерцо, я негромко позвал:
 - Андрей!
 - Командир! — один из бегущих рядом бойцов передал мой зов назад.
 Загребельный ускорился и через мгновение уже был рядом.
 - Что, танкист, тяжело? — Леший говорил со мной, а сам внимательно озирался по сторонам. — Потерпи, браток, скоро все закончится.
 - Подполковник, слушай меня, — легкие разрывались, и прежде чем продолжить мне пришлось хватануть ртом воздух. — Как старший по званию я приказываю…
 - Ага, прямо сейчас! — перебил меня Загребельный. Видать мое официальное вступление объяснило ему все. — Размечтался, герой сраный! Терпи, я сказал.
 - Не во мне дело, — зарычал я. — Вы не успеете… не уйдете из города.
 - Наивный, — Леший нервно хохотнул. — Да мы по–любому не успеем.
 - Куда же мы тогда?
 В этот момент на пути у группы повстречалась глубокая канава или траншея, прорытая еще в довоенные времена. Она пересекала небольшой и когда–то весьма живописный сквер. Бойцы перемахнули через препятствие, а вот меня пришлось перетягивать. Потребовалось время. Но оказавшись на другой стороне, я не позабыл о своем вопросе:
 - Куда мы бежим?
 - Вот он знает, — Загребельный взмахом руки подозвал к себе Сергея Блюмера. — Ну, далеко еще?
 - Вон за теми домами, — эксразведчик указал в сторону двух небольших административных зданий. — За ними улица Советская. Дом напротив рынка. Бункер как раз в нем.
 - Бункер? — выдохнул я.
 - Говорят милое местечко. Тебе должно понравится, — отшутился Леший. Для своих же людей у него были заготовлены совсем другие слова: — Быстрей, бродяги! Не растягиваться! Поднажали!
 Леший вдруг вскинул автомат и практически без подготовки выстрелил. Его поддержали еще несколько стволов. Цели, по которым открыли огонь спецназовцы, находились сзади, и видеть их я не мог.
 - Кто? — прохрипел я.
 - Продолжать движение! — Загребельный не удостоил меня ответом, а сам кинулся в хвост колонны.
 - Кто? — повторил я свой вопрос, обращаясь теперь уже к тащившим меня бойцам.
 - Муравей. Падлюка, и откуда взялся? — прорычал солдат справа.
 - Порядок. Завалили уже, — сообщил его напарник.
 - Все равно шума наделали, — продолжил первый. — Вот, черт, невезуха какая!
 Боец как в воду глядел. Впереди, из–за поворота вылетели сразу три серо–желтых клубка. Они быстро развернулись, превращаясь в двухметровых насекомых, которые своей окраской и внешним видом напоминали огромных ос, только без крыльев. Почему–то их прозвали муравьями, хотя по мне это осы, настоящие осы.
 Из страшных, похожих на каменные жернова челюстей, капала слюна. Вступая в реакцию с атмосферным кислородом, она начинала выделять черный плотный газ. Именно от этого казалось, что в брюхе бестии как в топке пылает огонь, а из глотки словно из дымохода валит дым. Тот еще видок получается, не для слабонервных.
 Выхода у нас не оставалось. Огненные муравьи тупые созданиия и убивают всех подряд, даже когда сыты. Отпугнуть их невозможно, их можно только пристрелить.
 Команды не потребовалось. Идущие в голове колонны бойцы тут же открыли огонь. Мозгов у твари действительно оказалось меньше, чем у цыпленка, и они тупо поперли на стволы. Двое муравьев пробежали метров пять, третий их приятель даже вдвое больше. Но только на это их и хватило. Три дымящихся многоногих трупа украсили утренний пейзаж. Почти все как в песне.
 - Не останавливаться! — приказал Леший, как только смолк последний выстрел. — Финальный рывок!
 Оставив по правую руку одиноко стоящее высотное здание, мы выскочили на довольно широкую улицу. Одна ее сторона представляла собой настоящие металлические джунгли. Сотни киосков, лотков и прилавков, некогда образовывавших стройные ряды, теперь стали частью полного хаоса. Картину погрома колоритно дополняли разноцветные дырявые тенты и зонтики. Рваная грязная ткань билась на ветру словно флаги над полем, где отгремела страшная библейская битва. Удачное сравнение. Я подумал, что покореженные металлические конструкции и впрямь смотрятся как скелеты монстров, принимавших участие в этом побоище. Кони, боевые слоны, закованные в броню драконы, все они покоятся именно здесь.
 Вся мистика из моей головы мигом выветрелась, как только взгляд натолкнулся на покосившийся облупленный рекламный щит. На грязно–сером фоне красными буквами было выведено: «Бункер. Ночной клуб». Под надписью красовалась полустертая стрелка, которая указывала направление. Что за цирк–зоопарк? — мелькнуло у меня в голове. — На кой черт нам этот гребаный кабак?
 Ответ я узнал самостоятельно, как только увидел вход в этот самый «Бункер». Пробежав метров пятьдесят, мы оказались возле двухэтажного домишки старой постройки. Вход в подвал находился прямо со стороны улицы. Именно над ним и красовалась украшенная шляпками огромных бутафорских болтов ржавая вывеска «Бункер». Самое замечательное, что дверь в этот оазис довоенного одинцовского экстрима была врезана герметичная, тяжелая, с колесом воротообразного запора, короче, как в бомбоубежище.
 Вот тут до меня и дошло. Скорее всего, это и есть старое бомбоубежище, за ненадобностью переданное в частные руки. Настоящая удача, что оно оказалось так близко от поселка. Вот только дверь закрыта. А что если там замок?
 Словно прочитав мои мысли, Сергей Блюмер кинулся ко входу и стал быстро вращать запорное колесо. Оно шло плавно, будто недавно смазанное. Еще через мгновение дверь открылась, причем так же легко и мягко, без малейшего скрипа.
 - Все внутрь! — скомандовал Леший и, повернувшись ко мне, подмигнул: — А ты говорил… Ничего, еще побарахтаемся!
 Лишь только тяжелая дверь захлопнулась за нашими спинами, вокруг наступила ночь. Непроглядная душная ночь, наполненная запахом плесени и пыли. Однако это длилось всего мгновение. Несколько лучей вспыхнули практически одновременно. Фонарики у спецназовцев имелись и, судя по всему, находились под рукой.
 - Осмотреться, — приказал Загребельный.
 - Не волнуйтесь, — тяжело дыша успокоил его Блюмер. — Здесь никого нет. Это одно из наших убежищ. Мы и дверь смазали, чтобы не демаскировала.
 Как бы желая подтвердить свои слова, продемонстрировать что он тут настоящий завсегдатай, Сергей спросил:
 - У кого–нибудь есть зажигалка или спички?
 Когда один из бойцов кинул ему коробок, Блюмер заглянул в какую–то темную нишу и добыл оттуда старую керосиновую лампу.
 - Не стоит попусту тратить батарейки, — с этими словами он зажег лампу и двинулся вглубь убежища. — Идемте, там есть столы и стулья.
 - Странно, если бы их тут не было, — усмехнулся Леший и двинулся вслед за нашим новым проводником.
 К дизайну обычного советского бомбоубежища его новые владельцы мало что добавили. Те же самые бетонные стены со следами топорной дощатой опалубки, та же самая серая масляная краска, те же матовые допотопные светильники. Вот чего действительно стало больше, так это косоплетов из проводов. Оно и понятно. Скопища всевозможных светомузыкальных аудио и видео установок встречались на каждом шагу. Правда сейчас по большей части они были разбиты и разграблены. Интересно кому в такую жуткую эпоху потребовались цветные лампочки и горелые электронные платы? Эх, жадность человеческая!
 Через пару поворотов коридора мы оказались в просторном зале. Здесь действительно было полным–полно пластиковых стульев и столов, правда добрая половина оказалась поломанными. В центре помещения располагался невысокий подиум. Его словно пригвоздил к полу упертый в потолок никелированный шест.
 - Никто не желает показать класс? — сострил один из бойцов. Судя по акценту, тот самый армянин по фамилии Казарян.
 Все без исключения заржали. Это было чертовски приятно — смеяться. Это было все равно, что воскреснуть из мертвых, снова почувствовать вкус жизни.
 - На сегодня война закончена, — отсмеявшись, объявил Загребельный. — Теперь всем отдыхать.
 Бойцы медленно разбрелись по полутемному залу. Расслабиться, по нормальному выспаться у них не получалось уже несколько дней подряд, поэтому не мудрено, что приказ «отдыхать» подействовал на людей как хорошее снотворное.
 Каждый расположился где мог. Для меня Леший собственноручно составил вместе три круглых стола. Мне помогли улечься, а в качестве подушки Андрюха выделил свой вещмешок. Правда перед этим он добыл из него войсковую аптечку и вкатил мне дозу болеутоляющего.
 - Сейчас полегчает, — пообещал подполковник. — Лежи. До завтрашнего утра мы здесь на постое. До завтрашнего утра идти все равно некуда.
 - Они вибрируют, — тихо протянул я, бездумно глядя в бетонный потолок.
 - Кто вибрирует? — не понял Леший.
 - Камни в твоем рюкзаке. Я даже через ткань чувствую.
 - Ах, да… камни… — вспомнил Загребельный. — Полагаю, вреда от них не будет. Этот лесник… ну, Одноглазый… Он ведь таскал целый патронташ, набитый точно такими же цацками, и не где–нибудь, а возле причинного места.
 - Да–а–а… Главное место у мужика, намного важнее, чем голова, — я устало улыбнулся.
 - Могу вытащить, — Андрюха потянулся к вещмешку.
 - Ладно уж, пусть лежат, — я остановил его руку. — Такое впечатление, что они помогают, будто вытягивают боль.
 - Как знаешь, — Леший убрал руку и сел рядом.
 - Чудо, что прорвались, — прошептал я после минутной паузы. — Кентавры что–то сегодня припозднились.
 - Припозднились? Это вряд ли, — покачал головой подполковник. — Я уже заметил, по ним хоть часы сверяй.
 - Что же тогда?
 - Мураши помогли.
 - Не понял, — я перевел взгляд с потолка на лицо Загребельного.
 - Это мы их так лихо молотим. Потому как одна пуля в голову, и муравей того… мертвее мертвого. А для кентавров они опасность и притом довольно серьезная. Так что когда огненные муравьи рядом, те не очень–то склонны к прогулкам.
 - Может и поселку сегодня повезет? — предположил я.
 - Кто знает, — пожал плечами Леший.
 Неожиданно в темной глубине бомбоубежища послышался шорох. Источник его находился явно где–то за пределами зала, в котором расположилась вся наша группа. Тихий и осторожный шорох, но тем не менее на него среагировали почти все. Спецназовцы мигом оказались на ногах.
 - В коридоре, возле двери… — прошептал боец, ближе всех находившийся к выходу из зала.
 - Не может быть, мы ведь там две растяжки поставили, — с недоумением выдохнул тот офицер, которого Загребельный называл Костей. Он как бы оправдывался перед командиром.
 - Проверить, быстро! — Леший взмахом руки отправил вперед четверых.
 Те рванулись исполнять, и лязг затворов вмиг прокатился по пустынным залам бомбоубежища.
 Ответом на эту грозную какофонию стал негромкий крик, человеческий крик:
 - Не стреляйте! Мы свои! Мы люди!
 Гулкое эхо подземелья придавало голосу дребезжащий металлический акцент, однако даже он не смог заглушить в нем живые мальчишеские интонации… до боли знакомые интонации.
 - Пашка! — воскликнул я.
 Загребельный поглядел на меня как на сумасшедшего:
 - Как он мог… — начал было подполковник и тут же осекся. Помолчал пару секунд, а затем с тяжелым вздохом закончил: — Эти могли.
 - Эти? — пришла моя очередь непонимающе клипать глазами.
 - Он прокричал «Мы свои! Мы люди!». Понимаешь, «мы», а не «я».
 - Цирк–зоопарк… — простонал я. — Неужели он притащил с собой…
 Закончить фразу мне так и не дали. В зал ввалились четверо отряженных в разведку бойцов, которые сопровождали две невысокие худощавые фигурки. Лизе помогали идти, да и Пашка тоже нуждался в помощи. Мальчуган сгибался под тяжестью увесистого камуфлированного баула, в котором я сразу узнал ранец для переноски РПГ–32 и выстрелов к нему.
 Возможно, господа Орловы ожидали, что сейчас разразится буря. Они готовились к ней, съежившись и низко понурив головы. Но ничего похожего не произошло. На скандал у меня не было сил, а у Лешего, видать, желания. Однако все же существовал ряд вопросов, которые подполковник ФСБ обязан был задать.
 - Подойдите–ка сюда, герои, — Загребельный указал на стоявшие рядом стулья. Когда ребятня уселась, Андрюха продолжил: — Как вы сбежали из поселка? — вопрос «Зачем вы сбежали?» задавать было бессмысленно.
 - Анатолий Иванович помог, — пролепетала Лиза.
 - Какой еще Анатолий Иванович?
 - Нестеров, — девушка метнула на меня быстрый взгляд. — Он в сознание пришел, и кстати тебе, Максим, просил привет передавать. Правда сперва сказал, что ты порядочная сука, а уж потом привет.
 - Старый болван, — поблагодарил я.
 - Неужели Кальцев согласился вас выпустить? Причем так быстро. — В голосе Загребельного слышалось недоверие.
 - Кальцев даже не знает, — хитро улыбнулся Пашка.
 - Как же тогда вы перебрались через стену? Как вас пропустила охрана?
 - А мы не перебирались через стену, — брат с сестрой украдкой переглянулись.
 - Интересно получается, — усмехнулся Леший. — Выходит, где–то имеется лаз. Я прав? — подполковник внимательно уставился на мальчугана.
 - Правы, — Пашка кивнул, но тут же гордо вздернул голову. — Только мы не скажем где он. Мы Анатолию Ивановичу слово дали.
 - Посмотрите на них, пионеры–герои, блин! — Андрюха взглядом указал на нахохлившуюся парочку. — А где гранатомет взяли?
 - Он не их, а ваш! — уверенно заявил Пашка.
 - Сперли, значит! — Леший тяжело вздохнул и, глянув на меня, пошутил: — Вот оно, дурное влияние улицы.
 - Вы не волнуйтесь, — спохватился парнишка. — На вас не подумают. Вы ведь раньше ушли.
 - На вас подумают! — рявкнул Загребельный.
 - Ну и пусть думают, — ответила Лиза. — Мы уже назад не вернемся.
 - Еще как вернетесь, и притом сегодня же вечером. Мы проследим, — в разговор вмешался уже я.
 - За кражу гранатомета нас все равно выгонят. Не сегодня, так завтра, — парировала Лиза. — Так что лучше мы с вами останемся.
 - Умненькие ребятишки, — хмыкнул Загребельный. — Надо же, все продумали, все предусмотрели.
 Леший произнес это достаточно громко, притом как бы обращаясь ко всем, кто находился в зале. Стоящие вокруг спецназовцы поддержали своего командира кивками и едва заметными улыбками.
 - Как нас нашли? — спросил офицер по имени Костя. — Как вообще решились сунуться за стену?
 - Дозорные рассказали, что с южной стороны видели огненных муравьев, — начал Пашка. — Их кентавры очень не любят, значит в сторону Можайского они пока соваться не будут. Это был наш шанс.
 Леший с уважением поглядел на мальчишку и сразу же спросил:
 - А что потом бы делали? Где бы нас искали?
 - Как где? Здесь, в «Бункере». — Вступила в разговор Лиза. — Вы же не самоубийцы, чтобы в такое время через весь город пробираться. Выходит, должны были где–то отсидеться. Направление, в котором ушла ваша группа, нам сообщили. С вами Сергей… — тут девушка посуровела и поправилась: — С вами Блюмер, который знает о «Бункере». Получается, вы направились именно туда, вернее, сюда, — Лиза выразительно показала взглядом на окружавшие нас железобетонные стены.
 - А еще мы дохлых муравьев видели и свежие гильзы, — закончил рассказ Пашка. — След лучше не бывает.
 - Эти муравьи, между прочим, могли вами преспокойно позавтракать, — прорычал я.
 - Могли, — спокойно, по–взрослому согласился Пашка. — Риск всегда есть. Но их главное не подпускать. Лиза пятерых издалека сняла, так они больше и не совались.
 - Пятерых! — оживились спецназовцы вокруг. — Ну, девчонка! Ну, дает!
 Словно пытаясь отобрать у сестры часть всеобщего внимания и восхищения, пацан спокойно заявил:
 - А растяжки я ваши снял. Делов–то!
 - А зачем снимал? Переступить надо было и все, — возмутился тот боец, который ставил эти натяжные мины. — Я чуть мозги не высушил, пока придумал к чему их в пустом коридоре прицепить.
 Пашкину смекалку и расторопность не оценили, и внимание большинства мужчин оставалось прикованным к девушке. Однако Лиза была совсем неглупа и мигом смекнула, что кое–кому это может не понравиться. Она встала со своего места и, стараясь не хромать, подошла ко мне. С решительностью, как будто это являлось ее прямой обязанностью, Лиза взялась за молнию на моей куртке.
 - Максим, — мне надо глянуть на твою повязку, — заявила она.
 - В порядке повязка, — угрюмо пробубнил я.
 - Я посмотрю, — не терпящим возражения голосом настояла Лиза.
 Ну, что с ней поделаешь! Не брыкаться же, как взбалмошный капризный ребенок. Я позволил расстегнуть куртку, скрипнув зубами, приподнялся, чтобы она могла задрать футболку.
 - Ослабла, видишь! — воскликнула девушка, касаясь полос совсем уже не белой ткани у меня на животе. — Я перебинтую.
 Мне показалось, что в возгласе Лизы даже проскользнули нотки радости. Конечно же, теперь она получила возможность вовсю изливать не меня свою женскую заботу. Это же самое заметил и Леший. Он едва заметно усмехнулся и тут же громко и безапелляционно приказал:
 - Всем отдыхать! Не смущайте полковника.
 На счет полковника это он хорошо завернул. Все мои потенциальные соперники тут же ретировались. Уж больно велика дистанция между тремя большими звездами на погонах и тремя, ну в крайнем случае четырьмя маленькими. Выше, я так думаю, никто из людей Лешего подняться не успел. Таким образом подле меня продолжали оставаться лишь Лиза, помогавший ей Пашка и с умилением наблюдавший за всей этой сценой Загребельный.
 - Что касается вашей дальнейшей судьбы, так это мы еще подумаем, — чтобы сбить всеобщее идиллическое настроение, заявил я.
 - Хорошо, — без тени страха согласилась Лиза. — А вы сами–то потом куда?
 - Вариантов немного, — ответил Леший. — Вечером идти не получится. Сумерки короткие. Попадем в ночь со всеми вытекающими из этого последствиями. Так что будем ждать до рассвета, а там уж рванем на юго–восток. Наше единственное спасение — добраться до Подольска.
 - И Анатолий Иванович так говорил, — сообщил Пашка.
 - Умный мужик, ничего не скажешь, — согласился Андрюха. — Жалко, что остался. Не протянуть им долго.
 - Всех жалко, — совершенно серьезно, по–взрослому заявил пацан. — Они ведь вообще–то неплохие. Страшно им всем очень, вот и все. Ведь получается, что призраки в состоянии прорывать даже хорошо освещенный периметр. Да еще эти… горы ходячие…
 - Странно, что кашалоты до сих пор не объявились, — продолжила тему Лиза.
 - Ничего странного, — Леший уселся на краешек одного из столов, служивших мне кроватью.
 - Когда это ты стал экспертом по части кашалотов? — проскрипел я, кривясь от уколов боли.
 - Просто применяю серое вещество по его прямому назначению, — отшутился Загребельный.
 - Может поделишься своими открытиями? Хоть какое–то занятие.
 - Чертовски спать хочется, — зевнул Андрюха.
 - Фиг с тобой, катись, — буркнул я.
 - Ладно уж, расскажу, — смилостивился подполковник. — Может вы чего и додумаете пока буду отдыхать. Одна голова хорошо, а четыре лучше.
 Чтобы отогнать сон, Загребельный помотал головой, потер ладонями лицо и лишь потом начал:
 - Вот уже второй день наши многолапые «друзья» не пригоняют сюда кашалотов. Почему? На мой взгляд самое простое объяснение состоит в том, что кентавры их еще не отловили.
 - Отловили? — в один голос воскликнули Лиза и Пашка. Я же в этот момент мог лишь застонать, поскольку оба юных медработника меня просто отпустили. Удерживаться пришлось напрягая собственные, превращенные в основательно отбитый бифштекс, мышцы.
 - Ой, прости, Максим! — Лиза тут же меня подхватила.
 - А где кентавры их ловят? — похоже Пашку больше интересовали кашалоты, чем искалеченный полковник бронетанковых войск.
 - Там, откуда приходят. Там, где проводят ночь, — Леший покосился на Пашку. — Ты ведь, наверное, знаешь, что по ночам кентавры как все приличные люди не шастают по улицам?
 - Знаю. — Пацан не прореагировал на шутку, наоборот он посерьезнел и призадумался. Плодом этих раздумий стал следующий вопрос: — Товарищ подполковник, а поконкретней вы ничего сказать не можете?
 - Поконкретней? — Загребельный понял, что шуткой тут не отделаешься. Требуются настоящие ответы. — Может кентавры умеют открывать двери в другие параллельные миры, а может путешествовать сквозь пространство и время.
 - В прошлом Земли таких зверей не было, — с уверенностью заявила Лиза. — Я палеонтологию очень любила.
 - А в будущем? — задал вопрос я.
 - В будущем? — от удивления девушка открыла рот.
 - Это один из вариантов, — горько усмехнулся я. — А вообще–то мы ничегошеньки не знаем. Мы никогда не видели этих проходов или, как их некоторые называют, туннелей.
 При этих словах я глянул на Лешего. Он кивнул, показывая что понял и помнит кто он такой, этот самый «некоторый».
 - Мы, кажется, отвлеклись, — Загребельный вспомнил об этом, когда очередной раз зевнул.
 - Да, точно, — подтвердил Пашка. — Вы говорили, что кентавры отлавливают кашалотов.
 - Вот именно, отлавливают и доставляют сюда, к нам. Они придумали использовать их как тараны или стенобитные машины.
 Придумали или им подсказали? — подумал я. Сразу вспомнился тот человек, нет, вернее, то существо в черном плаще. Ведь, как мне показалось, именно после общения с ним кентавры вдруг кинулись изготавливать первые образцы холодного оружия. Не исключено, что и кашалотов использовать посоветовал именно он или кто–то такой же как он.
 - Пока все сказанное тобой мы и так знали, — я вновь сосредоточился на рассказе приятеля.
 - Это было так… вступление, — ответил подполковник. — Теперь главное.
 - Твоя гипотеза, — уточнил я.
 - Она самая, — Леший кивнул. — И суть ее в следующем. Кашалоты это по всей видимости зверье дикое и абсолютно безмозглое, ими надо управлять, контролировать, их надо гнать в нужном направлении, как пастух гонит стадо.
 - Логично, — перевязка наконец была завершена, и мне позволили лечь.
 - Рад, что ты согласен, — Загребельный сполз со стола и начал прохаживаться рядом. То ли так было лучше думать, то ли бороться со сном. — Тогда может ответишь, кто осуществляет этот контроль?
 - Кентавры, кто же еще! — за меня ответил Пашка.
 - Какие кентавры?
 - Те, что идут рядом с кашалотами, — я вспомнил виденную недавно картину, на которой три одетые в голубые молнии горы медленно ползли в окружении плотного кольца кентавров.
 - И как именно осуществляется этот контроль? Гавкают они на кашалотов, что ли… или кусают… а может за веревки тянут?
 - Вроде нет, — я напряг память. — Ничего такого я не заметил.
 - И я, — поддакнул Пашка.
 - Выходит, контроль на уровне подсознания, а быть может при помощи какого–то излучения или поля.
 - Ну–у–у… вполне возможно, — протянул я.
 - Хорошо, — удовлетворенно кивнул подполковник ФСБ. — До этого момента у нас с вами полное понимание и единодушие. Посмотрим что будет дальше. Скажите мне, а что приключится если этот контроль вдруг пропадет?
 - Разбегутся буренки, разбредутся кто куда, — предположил я.
 - Это ты говоришь об обычных коровах, а не о тех, что прибыли к нам из другого измерения.
 - А что будет с коровами из другого измерения? — поинтересовалась Лиза.
 - Возможно, очень возможно, что они отправятся назад, в свой мир.
 - Это ты хватил! — присвистнул я.
 - А почему нет?
 - Просто это как–то… незатейливо.
 - Все гениальное просто, — напомнил Леший.
 - По–твоему получается, перестреляй конвой и пленные тут же кинутся к себе домой?
 - Вполне может быть, — Леший пожал плечами. — Мы этого не делали. Вечно пытались завалить самую крупную, а значит потенциально более опасную цель. Считали, что с мелочевкой разберемся потом.
 Слушая нашу дальнейшую беседу, молодежь молчала. Для Лизы и Павла все это было как удар обухом по голове, неожиданно и во многом не понятно.
 - Не сходится, — объявил я после секундного раздумья.
 - Что не сходится?
 - Почему кашалоты пропали позавчера? Насколько я помню их погонщиков мы не трогали.
 - Мы тоже… — невесело покачал головой подполковник.
 - Тогда что произошло? Почему они, как ты говоришь, ослабили контроль?
 - Не знаю. Надо подумать. — Леший пожал плечами. — В моей теории не хватает какого–то винтика. Я ее и рассказал, чтобы вы помогли мне его отыскать.
 Думать мы принялись все вместе. И долго так думали, минут пять, да еще в полумраке и полной тишине. Не всем эта работенка оказалась по плечу.
 - Короче, вы как хотите, а я спать пошел, — в конце концов заявил подполковник. — Только вот сейчас человека к дверям поставлю. — Леший принялся вглядываться в скорчившиеся вдоль стен фигуры своих людей.
 - Не будите их, — попросил Пашка. — Разрешите я подежурю?
 - А не заснешь?
 - Никак нет, — отчеканил пацан. — Я позапрошлой ночью не стене стоял, так что вчера целый вечер отсыпался.
 - Ладно, дежурь, — согласился подполковник. — Чуть что ори или стреляй.
 - Будет сделано, товарищ подполковник.
 Когда Леший и Пашка уходили, я с улыбкой поглядел им вслед. Два брата–акробата. Мальчишка, может даже и не осознавая этого, пытался подражать Загребельному. Манера держаться, походка, даже автоматы висят по одинаковому, того и гляди зашагают в ногу. Да… кумиры меняются быстро. Тебе, Максим Григорьевич, без БТРа не угнаться за лихим командиром спецгруппы.
 Вот кто по–прежнему оставался моим верным спутником, так это Лиза. И что она во мне нашла? Я ведь и в молодости не считал себя особо привлекательным, ну а сейчас–то, когда годы медленно, но уверенно подбираются к пятидесяти… На роже впалые скулы, перебитый нос, мешки под глазами и седина на каждой второй волосине. Да уж, красавец! Хорошо, что хоть лысины пока нет.
 А может совсем не во внешности дело? В некоторых женщинах инстинкт материнства прямо–таки заглушает разум. Им непременно требуется о ком–то заботиться. Вот так и у Лизы. Сперва был Пашка, но он взрослеет, становится все более своенравным и независимым, его уже не погладишь по голове, не покормишь из ложечки. И вот тут–то ей как раз и подвернулся я.
 Мне очень не хотелось быть правым, но девушка словно нарочно постаралась укрепить меня в этой мысли:
 - Максим, ты наверное есть хочешь? — спросила она, когда мы остались одни.
 - У тебя небось и манная кашка в бутылочке припасена?
 - Чего нет, того нет, — Лиза не обиделась на шутку, — Сухари вот… и сгущенка.
 - Та самая? Помнится у тебя ее аж две банки.
 - Ага, та самая, — Лиза виновато улыбнулась. — Только банка одна, вторую кто–то спер.
 - Бывает, — словно утешая девушку, я погладил ее по руке.
 Сразу вспомнилась наша первая встреча. Цирк–зоопарк, ведь с тех пор прошло всего три дня, а такое ощущение, что три года. Сколько уже всего было! Только убивали меня столько раз, что пальцев на руках не хватит. А вот чего–то хорошего… Да, пожалуй, все хорошее, что со мной приключилось, так это лишь встреча с Лизой, глупой маленькой девчонкой, которой почему–то втемяшилось в голову, что она влюблена в старого танкиста. Самое смешное, что и для старого танкиста она теперь тоже совсем не безразлична.
 Я лежал и, должно быть, с несколько глуповатой, не к месту счастливой улыбкой наблюдал за Лизой. Та сходила за керосиновой лампой. Пока Лиза ее несла, мне даже почудилось, что девушка чуточку поувереннее стала держаться на ногах. Выходит, терапия Лешего помогает. Или это мне только показалось? Или мне рядом с Лизой так хорошо, что все вокруг, вся жизнь кажется светлее, легче и прекрасней?
 Девушка поставила лампу подле меня и, усевшись, стала добывать из рюкзака свои скудные припасы. Круглая жестяная коробка из под печенья, зеленая металлическая фляга в чехле и, наконец, банка сгущенки с затертой сине–белой этикеткой. Сколько же Лиза ее с собой таскала? Все оттягивала удовольствие, хотя наверняка очень и очень хотелось. Девчонки они ведь все сладкоежки. И вот сейчас все–таки решилась, как будто у нас настоящий праздник.
 - Ой, мне тоже есть хочется! — улыбаясь под моим взглядом, прошептала Лиза. — Голодная, как кентавр.
 - Волк.
 - Какой волк?
 - Раньше говорили «Голодный, как волк».
 - Ну, так это раньше, — Лиза открыла коробку с сухарями и придвинула ее ко мне. — Просто раньше люди не знали кто такие кентавры и сколько они готовы сожрать.
 Эти слова девушки меня как–то сразу зацепили, словно сорвали со стопора сжатую пружину, и та все быстрее и быстрее стала распрямляться, готовая вот–вот выпихнуть на поверхность сознания какую–то идею, какое–то открытие. В голове как в калейдоскопе завертелись воспоминания. Бой у магазина. Грохот башенного КПВТ, который рвал на куски десятки ящероподобных тел. Наползающие на нас три исполинские тени. И над всем этим, словно голос репортера, озвучивающего трансляцию с места событий, звучат слова Нестерова: «Только выбрался, а там бойня… вернее, разделочный цех. Кентавры живые и дохлые. Первые жрут вторых. Кровище, вонь, рев…». Жрут? Ну, конечно же, жрут!
 - Андрюха, я понял! Я знаю ответ! — я не удержался и выкрикнул это так громко, что Лиза аж подпрыгнула от неожиданности.
 - Максим, что с тобой? — в испуге вскричала она.
 - Все нормально, Лизушка. Все замечательно, — я успокоил девушку. — Просто я понял. Он оказался прав, этот чертов Леший.
 - В чем я прав? — послышался недовольный голос со стороны танцевального подиума.
 - Ты не спишь? — уже не так громко поинтересовался я.
 - Поспишь тут, холера тебя забери! — Загребельный поднялся и тяжелой походкой направился к нам. Подойдя, он исподлобья уставился на меня. — Ну, чего орал?
 - Понимаешь, я понял…! — начал было я.
 - Тс–с–с! — Андрюха прижал палец к губам. — Говори тише. Пусть хоть люди поспят.
 - Виноват, — повинился я и продолжил уже в четверть голоса. — Понимаешь, кентавры ведь каннибалы, не брезгуют мяском своих мертвых собратьев.
 - Зверье, — поддержал подполковник, сонно потягиваясь.
 - Вот и я о том же. Вечно голодное зверье. А ты представляешь, как были голодны те из них, что вели, контролировали кашалотов?
 Загребельный задумался, прикинул что–то, а затем согласно кивнул:
 - От Красногорска до Одинцова километров двадцать будет. А они ведь не в Красногорске объявились, а где–то в районе Химок. Так что выходит с самого раннего утра топали, сволочи.
 - И все не жравши.
 Я попытался, чтобы мысль Лешего не соскользнула в сторону. Напрасно старался, подполковник ФСБ цепко взял след.
 - Представляю, как у кентавров закоротили мозги, когда они увидели ту груду мяса, которую мы оставили на их пути. Какой ту на хрен контроль! — Леший прикрыл глаза, словно и впрямь пытался заглянуть в прошлое, проследить за событиями двухдневной давности.
 - Бах, и кашалоты возвращаются к себе домой, ну или дохнут, мне собственно говоря совершенно без разницы, — попробовал я дописать продолжение этой картины.
 - Интересно–интересно, — сон мигом слетел с Загребельного. — Доказательство конечно не стопроцентное. Ты мог просто подогнать имеющуюся у тебя информацию под мою гипотезу. Подсознательно подогнать, — Леший оговорился, чтобы меня не обидеть.
 - Мог, — мне было сложно не согласиться.
 - А проверить все это можно только одним способом. — Андрюха испытывающе взглянул мне в глаза.
 - Расстрелять конвой кашалотов.
 - Именно.
 - Это легко сделать со стен. Причем без риска быть атакованным всем остальным многолапым воинством.
 - Легко, — согласился подполковник. — Легко, если обороняющиеся будут знать в кого целить. Если же они по–старинке станут бить по кашалотам или по тем зверям, что окажутся вблизи стен… Все, амба… Игра будет закончена.
 Глядя друг на друга, мы замолчали. И были эти взгляды красноречивее любых слов. Вернуться? Спасать людей, которые обрекли нас на смерть? Докричаться до разума тех, кто не хочет нас слышать? Сложно. Очень сложно, но все же возможно.
 - Вечером, — подытожил Загребельный наш немой диалог. — Попробуем вечером.
 - Вечером, — согласился я. — Раньше просто не пробьемся.
 - Что вечером? — Лиза переводила взгляд с меня на Загребельного и обратно.
 - Вечером мы возвращаемся в ваш гребаный поселок. По крайней мере попробуем вернуться, — поправился Андрюха. — Мы должны предупредить.
 - А если ОНИ придут раньше? — Лиза словно побоялась помянуть чудовищ.
 - Молись, чтобы не пришли, — Леший произнес это как приказ, так что девушка даже не посмела усомниться в серьезности его слов.
 - Я не… — Начала было она и вдруг испуганно схватилась за грудь.
 - Что с тобой? — я вцепился в руку девушки.
 - Стучит, — прошептала она.
 Лиза запустила руку во внутренний карман своей «Аляски» и вытянула оттуда… Когда девушка разжала пальцы, на ладони у нее оказалась прозрачная коробочка, в которой словно маленький мотылек неистово билась светящаяся голубая рамка.

Глава 17

 На несколько мгновений нас начисто парализовало. Не то что пошевелиться, даже моргнуть или вздохнуть было просто невозможно. Вернее не так… Мы забыли, что в состоянии все это делать. Наши тела, наше сознание, сама наша жизнь перестали иметь значение. Сейчас в целом мире существовал лишь один объект, один источник энергии, движения. И он был заключен, сконцентрирован внутри простенькой самодельной коробочки из обычного оргстекла.
 - Ну дела… — протянул Леший, первым прейдя в себя.
 - Кажись попали, — согласился я.
 - Что за дела? Кто попал? — Лиза, находившаяся под гипнозом нашего с Лешим напряженного молчания, наконец сумела вырваться и обрести дар речи.
 - Сильно вертится, — Загребельный будто не услышал девушку. Он протянул руку и двумя пальцами взял коробочку из ее руки.
 - Очень сильно.
 - Огромные возмущения в пространстве.
 - Да, — согласился я. — И должно быть близко.
 - Вот значит как все обернулось.
 Мы с Андрюхой, похоже, просто тянули время, не решаясь сказать главное. Хотя чего тут тянуть, от войны и беды не уйдешь.
 - Они пришли, они уже здесь, — прошептал я, не обращаясь ни к кому конкретно.
 - Кто они? — Лиза уже все поняла, а спросила как бы по инерции.
 - И что делать будем? — подполковник пристально глянул мне в глаза.
 - Предупредить! — Лиза схватила свой автомат и рванулась в сторону выхода.
 - Куда… — Загребельный словил ее за руку. — Сейчас к периметру и близко не подойдешь.
 - Но они же все погибнут! — выдохнула девушка. — У нас нет другого выхода!
 - Выход всегда есть.
 Загребельный продолжал буравить меня взглядом, и я прекрасно понимал, что он имеет в виду.
 - Вы хотите отсидеться здесь! Бросить их на произвол судьбы! — Лиза по–своему истолковала наши взгляды и слова. — Но это же люди. Там женщины и маленькие дети!
 Девушка кричала уже во весь голос, и от ее крика начали просыпаться бойцы. Само собой они понимали, что это совсем не тревога, а какие–то разборки. Однако, тема дебатов наверняка очень важная, раз спорщики не посчитались с их сном. Спецназовцы стали подниматься и прислушиваться.
 - Заткнись ты, истеричка! — подполковник грубо рявкнул на девушку. — Думать мешаешь.
 - Тихо, Лиза, — я уже в более мягкой форме продублировал приказ приятеля.
 Когда моя подруга слегка утихомирилась, Загребельный продолжил:
 - У нас девять стволов, плюс гранатомет. Если удастся подобраться достаточно близко, сможем уделать или рассеять конвой.
 - Почему девять? Чем тебе не нравится число тринадцать? — поинтересовался я. — Чертова дюжина. Как раз то, что надо для этого дельца.
 Чекист не оценил шутку:
 - Ты, Лиза, пацан и этот… неблагонадежный субъект останетесь здесь. Передвигаться нам придется быстро, как чтобы добраться до места, так и чтобы уйти.
 - Уйти? — я невесело усмехнулся.
 Леший ничего не ответил, развернулся к нам спиной и громко прокричал в темноту:
 - Всем подъем! Срочно выступаем!
 - Я пойду с ними, — Лиза обратилась совсем не к командиру спецназа, а ко мне. Она как бы просила позволения. — Я снайпер. Своих они потеряли, а спецгруппе никак нельзя без снайпера.
 Не успел я что–либо ответить, как где–то рядом прозвучал второй голос:
 - И я пойду, не век же слыть трусом. — Сергей Блюмер подошел очень тихо и сейчас решительно вешал на шею свой Калаш.
 Глядя на непреклонные лица этих двоих, я понял, что они все равно пойдут. Даже если не разрешу я, даже если их прогонит Загребельный, они все равно выйдут из бомбоубежища и пойдут следом. Не думаю, что упрямый Пашка поступит как–то иначе, что останется охранять и оберегать раненого дядю Максима. Я бы на его месте не остался. Даже на своем месте не остался бы!
 - Сергей, Лиза, помогите встать, — я протянул руку, требуя от них помощи.
 Парень и девушка подбежали практически одновременно.
 - Максим, не надо, — жалобно попросила Лиза.
 - Ага, пока буду здесь отлеживаться, вы всю славу себе захапаете. Потом небось зазнаетесь и про меня даже не вспомните.
 - Мы вернемся за тобой, — Лиза приняла мою болтовню за чистую монету, испугалась, что я и впрямь могу так подумать.
 - Вы не вернетесь, Лизонька, и ты должна это понимать. — Шутки закончились, и улыбка с моего лица мигом сползла. Начиная с сего момента, я говорил совершенно серьезно: — Так что лучше забирайте меня с собой. Буду выполнять роль неподвижной огневой точки. Все ж какая–то польза.
 Пока меня поднимали да навешивали оружие, Леший ставил задачу своим людям. Он только раз искоса взглянул на наше убогое ополчение, тяжело вздохнул, но так ничего и не сказал.
 Зато сказала Лиза. Помогая мне, она тихонько прошептала:
 - Максим, твой друг ничего не рассказал своим людям.
 - О чем?
 - Ну, как же… Это задание, оно… — Лиза запнулась, подбирая слова. — Оно не такое, как другие. Люди должны знать на что идут. Не все ведь согласны на это. — У девушки не хватило духу, чтобы произнести слово «смерть».
 - Того, кто откажется, Леший пристрелит собственной рукой, — простонал я, делая первый шаг по направлению к выходу. — Они солдаты. Жизни этих людей больше не принадлежат им самим.
* * * 
 Дверь «Бункера» мы открывали очень медленно и осторожно. И это не только потому, что опасались немедленного нападения. Будет оно или нет не известно, а вот к дневному свету глаза должны привыкнуть, это однозначно.
 Когда толстая стальная плита отворилась сантиметров на двадцать, внутрь затхлого подвала ворвался яркий солнечный свет, пьянящий свежий воздух, звуки пробудившегося ото сна живого мира. Я прекрасно понимал, что моя реакция на все это, мое мироощущение сейчас абсолютно не адекватны. Нет никакого солнца, воздух пропитан смрадом разложения и ядовитыми выбросами, а что касается живых существ ныне населяющих нашу планету… так лучше бы она была дика и пустынна. То, что я испытывал при взгляде на узкую дверную щель, это лишь дурман из головы приговоренного к смерти. Для меня сегодня многое будет прекрасным, милым и до боли родным, ибо это последний день моей жизни. Обидно и досадно только одно, что мою участь разделят и другие, те, кому бы еще жить и жить.
 Я перевел взгляд на Лизу и Пашку. Ребятню, как мне показалось, не очень обременяли подобные мысли. Молодость она бесшабашна, расточительна и не задумывается о смерти. Она смело идет вперед…
 Лиза знаком показала, что выходит первой. Ей не запретили, а только лишь подстраховали. Правда, спецназовец все равно не успел. Девушка первая всадила короткую очередь в голову обернувшегося на движение кентавра. Зверюга тут же завалилась на бок и стала судорожно дергать лапами. Я стоял за спинами передового отряда и поэтому плохо видел. Сколько еще ящеров находится перед «Бункером»? Должно быть немного, поскольку бойцы не отступили, не предпочли воспользоваться другим выходом, расположенным с противоположной стороны дома, а кинулись в атаку. Автоматы загрохотали все разом, но быстро смолкли. Это хорошо. Опытные солдаты в два счета разделались с противником, тем самым не позволяя тварям, находящимся где–то по–соседству, засечь точное место стычки.
 - Вперед! — скомандовал Леший.
 Вся остальная группа быстро и бесшумно выскочила из подземного укрытия. Люди Загребельного определенно знали куда им следует двигаться. Ни секунды не раздумывая, они цепочкой кинулись к территории рынка.
 Я оказался в середине этой колонны. Тащить меня отрядили Блюмера и одного рослого бойца, которого как ни странно тоже звали Сергеем. Если аспирант ХАИ попал в мои опекуны из–за своей ненадежности и малополезности, то бывший морпех Сергей превратился в няньку как раз по противоположной причине. Он был здоров как бык. По сути именно он и тащил меня. Причем довольно быстро тащил.
 Перебежав улицу, мы буквально вломились в стальные заросли сплошь состоящие из уголка, толстого прута, листовой стали и металлопластиковых профилей. На счет общего направления нашего марш–броска я был не уверен, но что касается идеи пройти сквозь рынок, то она мне очень даже понравилась. Если многолапые задумают устроить травлю, то все это нагромождение старого железа станет для них настоящей проблемой.
 Только я об этом подумал, как у нас за спиной послышался злобный рев. Довольно большая группа кентавров, состоявшая не менее чем из дюжины взрослых бывалых бестий, кинулась в погоню. Идущие в хвосте колонны бойцы не открывали огонь до тех пор, пока наши враги не налетели на заградительный редут, воздвигнутый российскими коммерсантами много лет назад.
 Пытаясь прорваться в узкие проходы меж прилавков, кентавры сбились в несколько плотных групп. Вот именно тогда и грянули выстрелы. Редко какая пуля пролетала мимо цели. Возможно спецназовцы даже положили бы половину преследователей, но именно в этот момент в людей полетели самодельные копья.
 Я видел как отточенный кусок арматуры ударил в одного из бойцов. Сталь не пробила бронежилет, зато переломала у парня все в груди. Изо рта у того тут же хлынула кровь, и он ей буквально захлебнулся. Первый, — подумал я, глядя на то, как оседает обмякшее безвольное тело.
 К нашему счастью кентавры находились лишь в самом начале овладения метательным оружием и пока не очень–то в этом преуспели. Все остальные копья и дротики, выпущенные ими, пролетели мимо.
 Смерть товарища привела бойцов в ярость. Они прямо–таки превратили в дуршлаг трех ближайших монстров и непременно удвоили или даже утроили этот счет, не прозвучи громкая, не терпящая возражений команда Загребельного.
 - Уходим! Заберите у Осокина боезапас.
 Осокин, вот кто это был! Вот кому не повезло! Улыбающееся лицо молодого бойца вмиг встало перед глазами. Что ж, браток, пусть душа твоя упокоится с миром. А тело… Я полагаю лучше не знать, что произойдет с твоим телом… со всеми нашими телами.
 Когда спасительные джунгли рынка остались позади и мы выскочили на широкую дорогу, я почувствовал себя комаром на голой заднице. Вокруг исконно русское раздолье. Это вам не заграница, не западноевропейские населенные пункты, где здания жмутся и цепляются друг за друга. Это Россия, одна изба на три гектара. А что, жалко? Землицы хоть жопой ешь. Есть где разгуляться, размять ноженьки поутру. Вот именно этим нам сейчас и предстояло заняться. Других вариантов просто не существовало.
 В какой–то сотне метров на север двигалась большая группа кентавров. Но мы, как бы игнорируя их, кинулись в просвет между стоящими на противоположной стороне улицы длинными, будто железнодорожные составы, девятиэтажками. Как ни странно нас не заметили или сделали вид, что не заметили. Чем лучше я узнавал кентавров, тем больше приходил к выводу, что это чертовски коварные и хитрые бестии. От них можно ожидать чего угодно.
 Хотя тревога и закралась в мою душу, но по–настоящему паниковать было еще рано. Опасность сейчас везде, она поджидает на каждом шагу. Ну, скажите на милость, чем именно эти кентавры отличались от сотен других, которых мы еще непременно встретим впереди?
 Однако вперед мы пока не спешили. Прижавшись к стене одного из домов, группа слушала новую задачу, которую ставил командир:
 - Наша цель девятиэтажка на Можайском. До нее примерно сотня метров. Преодолеваем их одним рывком. Во время броска ни в коем случае не останавливаться. При появлении противника огонь вести с ходу. Подъезды на противоположной стороне, поэтому о них забудьте. Обходить здание не будем. Проникаем внутрь через окна первого этажа.
 - Почему мы идем именно к Можайскому шоссе? — не самый лучший момент для вопросов, но тем не менее я задал тот, что мучил меня с самого начала этого отчаянного рейда.
 - Потому что другой дороги у них нет, — бросил Леший. — Кашалоты пройдут сквозь здания и не заметят, зато для кентавров, которые их сопровождают, этот трюк будет явно затруднителен. Значит выход один — двинуть по самой широкой улице, по той, где сможет поместиться вся их развеселая компания.
 Все правильно и логично. Мне даже стало стыдно, что сам до этого не допер. Наверняка не о том думаю. Лиза, всякие там нежные чувства, жизнь, смерть… Вся эта лирика серьезно запорошила мозги. Это совсем не то, о чем размышляют в разгар боевой операции. Слава богу голова подполковника ФСБ остается холодной, рассудительной и работает так, как полагается. Именно продуктом этой работы и стала следующая команда:
 - Никонов, Зверев, Казарян, пойдете первыми. Проверить здание. Остальные в полусотне шагов позади. Все, бродяги. Рысью бегом марш!
 Три человека тут же юркнули за угол здания. Мы выждали с полминуты и рванули вслед за ними.
 То, что я увидел за поворотом, было обычным двором обычного жилого квартала. Навечно припаркованные автомобили, все как один с битыми стеклами, спущенными, а то и подозрительно разорванными шинам. Облезлые скамейки, часть которых когда–то явно пошла на топливо. Раскуроченная детская площадка, в которой будто резвился выводок африканских слонов. Тонкие почерневшие стволы молодых берез, так и не ставших высокими стройными красавицами. Справа невысокое полуразрушенное здание в форме буквы «Ш», сейчас уже не поймешь то ли жилое, то ли принадлежавшее какому–то учреждению. Весь этот пейзаж припудривался слоем полусгнившего мусора, разукрашивался тянувшимися по стенам домов известковыми потеками. Короче, двор как двор, других сейчас, пожалуй, и не встретишь. Правда, имелась в нем одна замечательная, довольно редкая особенность. Он был абсолютно пустынным. Нам пока везло. Вопрос, надолго ли?
 От созерцания местных красот меня отвлекла заминка впереди. Лиза не выдержала ритма этого сумасшедшего спурта и упала. Ее ноги пока были еще слишком слабы. Подняться девушке помог постоянно находившийся подле нее Пашка и один из бойцов, невысокий черноволосый парень с азиатскими чертами лица. Притормозивший рядом с ними Леший, ободряюще крикнул:
 - Держитесь. Уже почти все. Наши вошли…
 Загребельный не договорил. Именно в этот момент и рубанули автоматные очереди.
 Авангард группы проник внутрь той самой многоэтажки, которая была намечена для засады и неожиданно открыл огонь. По кому бьют красногорцы? Что там внутри и как? Этого мы даже не могли представить. Зверье обычно не прячется внутри зданий. Но тогда с кем сцепились трое наших бойцов? Причем, судя по всему, сцепились насмерть.
 Все мы тоже оказались бы втянутыми в смертельную круговерть, не упади Лиза. Так что получается она спасла нам жизнь… или по–другому — подписала смертный приговор тем парням, что оказались внутри. Ведь их всего трое, и поддержки не будет. Мы просто не успеем.
 Так и вышло. Когда мы приблизились к зданию, стрельба уже стихла. Последним звуком, прозвучавшим внутри, был грохот разорвавшейся гранаты. Взрыв вышиб окно на втором этаже, и оттуда выпал человек в камуфляже. Когда мы подбежали, он был еще жив.
 - Кентавры… много… — простонал Казарян. Затем неестественно выгнулся и замер.
 Салютом ему послужили залпы девяти стволов. Мы били по окнам, в которых как по команде замелькали многолапые силуэты. Страха на было, о безопасности своей персональной задницы никто не помышлял. Единственное чего мы страстно желали, так это убивать, мстить.
 Нам очень повезло, что большая часть окон первого этажа оказалась забрана прочными решетками. Эта особенность российских фасадов дала возможность опомниться, прийти в себя. Разум возобладал над эмоциями до того, как кентаврам удалось их вышибить.
 - Отходим! — прокричал Леший. — Все назад!
 Какой там назад! Когда я оглянулся, то увидел, что из того самого прохода меж домов, через который только что прошла наша группа, во двор вливается целая армия вооруженных копьями и дубинами бестий. Это был конец. Остановить мы их не могли, укрыться негде… Бежать? Куда ж тут убежишь! Догонят через пять минут. Так что остается только смерть. Мы погибнем впустую, совсем не так, как рассчитывали. Наша жертва никому не поможет, никого не спасет. Дьявольщина, как глупо, безалаберно и бездарно!
 Именно в этот момент я и заметил. Справа от нас просвет между домов затопила гигантская серая масса. Сперва показалось, что здания срослись между собой, превратились в новую Великую Китайскую стену. Однако было несколько явлений, упрямо свидетельствующих, что это не совсем так. Во–первых, аномальная, неожиданно возникшая смычка заметно колебалась. Во–вторых, по ее усеянной крупными буграми поверхности то и дело проскакивали яркие голубые молнии. Они! — мелькнуло у меня в голове.
 - Они! — выдохнул Загребельный.
 Да, это действительно были кашалоты. И появились они до того, как мы успели занять огневые позиции. Ну а теперь, исходя из сложившейся ситуации, уже и не успеем это сделать. Нам просто не позволят. Кентавры ведь нарочно набились во все здания по пути следования этого кортежа смерти. Додумались, гады, что люди могут укрыться именно там и нанести неожиданный удар по их главному оружию. А без засады как же их достать? Не атаковать же поднявшись в полный рост, да с криками «Ура, за Родину!».
 Я подумал об этом как об утопии, и тут же понял, что обнаружил тот самый единственный выход, который поможет, который сделает нашу гибель не напрасной. Прямая атака на кентавров это безумие, самоубийство, но только не для тех, кто уже и так практически мертв. Так что…
 Я оттолкнул Блюмера, покрепче ухватил автомат и заорал во всю глотку:
 - В атаку, ребята! Покажем этим сукам кто есть кто!
 В порыве ярости я даже сделал несколько самостоятельных шагов, и морпех Сергей, желая поддержать меня, инстинктивно рванулся вслед. Третьим на врага бросился Леший. Он тут же все понял. Головастый, что не говори!
 - В атаку, бродяги! Клюев, гранатомет к бою! — завопил он и одной очередью срезал выпрыгнувшего из окна кентавра.
 Истребление сыплющихся из девятиэтажки тварей являлось нашим основным занятием лишь пока мы находились внутри двора. Однако как только отряд свернул за угол, и впереди нарисовалась широченная автомобильная магистраль… Вот тогда–то мы и перестали замечать тех многолапых чудовищ, что гнались за нами по пятам.
 Все взгляды, все внимание, все мысли мигом прикипели к четырем живым горам, которые медленно ползли мимо нас. Они были совсем близко. Два, может три десятка шагов. И это делало картину совсем уж нереальной. Шеренга кашалотов, плотное каре не менее чем из сотни кентавров. Мимо дефилировали наши злейшие враги, те, кто явился сюда чтобы убивать. И что же? Они словно не замечали нас, даже не смотрели в нашу сторону, будто группы вооруженных людей не существовало вовсе. Отрывистое дыхание огромных глоток, размеренное тяжелое шарканье сотен когтистых лап, гипнотизирующее покачивание чешуйчатых тел… Парад монстров в честь праздника ужаса. Ко всему этому не хватало лишь задающего ритм гулкого барабанного боя.
 На мгновение мы замерли. Пальцы на спусковых крючках, взгляды сквозь прорезь прицела. Казалось дело за малым. Вот же он, враг! Не защищается и не прячется. Следует только нажать. Только вот нажимать никто не решался. Каждый прекрасно понимал — один выстрел и здесь начнется ад.
 Я мельком взглянул назад. Преследовавшие нас кентавры остановились. Они даже начали отступать. Твари словно говорили: «Уйдите, и мы вас не тронем». На какой–то миг в мозгу возникло затмение. Подумалось, а может и вправду уйти? Может эти дьяволы даже и не обманут, не будут преследовать. Сразу очень захотелось жить. Не важно какой жизнью, бедной, голодной, убогой… любой, лишь бы жить, а не превратиться в груду радиоактивного дерьма или мумию, насаженную на острый кол.
 Но это видение сменилось новым. Люди стоящие на стене и машущие руками нам вслед. Ведь свою жизнь я мог купить только в обмен на их. И совсем не я, а они будут утолять голод прожорливых тварей, украшать их жуткие храмы. Нет уж, такая торговля не по мне, вернее, не по нам. Я метнул взгляд на суровые лица верных товарищей, на побелевшую, но непреклонную Лизу и понял, что прав. Мы останемся людьми, настоящими людьми, и это наше решение, наше последнее слово. Не оттягивая более ни секунды, я надавил на спуск.
 Очередь автомата словно разбудила весь окружающий мир. И он взорвался, загрохотал, пришел в неистовство. Мы расстреливали кентавров практически в упор. В первые мгновения они словно не замечали этого, продолжая тупо и упрямо ползти по прямой как стела взлетке Можайского шоссе. Однако это только в первые мгновения. Визг, рев раненных и умирающих собратьев, запах дыма и крови не оставил и следа от их непоколебимости и чувства долга. Что касается самой последней точки, то ее поставил взрыв термобарического заряда, полыхнувший в самой гуще колышущегося грязно–зеленого моря. Именно после него твари и дрогнули… Или лучше сказать именно после него, позабыв о кашалотах, они кинулись в атаку на своих обидчиков.
 Наблюдая как живая стена резко изменила направление своего движения и теперь несется на нас, я не испытал страха. Нет смысла бояться, когда прекрасно знаешь, что выбор сделан и спасения уже нет. Разве самоубийца, который сиганул с высотного здания и теперь наблюдает, как прямо на него несется серый асфальт мостовой, боится? Нет. Страх, он остался там, на крыше высотки, вместе с правом выбора. Ну, а когда этот выбор сделан, когда уже ничего нельзя изменить, человек тонет в море адреналина. Он со спертым дыханием, с замиранием сердца ожидает того самого последнего мига.
 Но мне было не суждено испытать что либо подобное. И все потому, что я ни какой–то там безмозглый самоубийца. Я умираю совсем не по своей собственной прихоти, а потому что так надо для дела, очень важного дела, которое, кстати, следует довести до конца.
 - Валите отсюда, сволочи! Убирайтесь в свой гребаный мир! — именно с таким воплем я вновь надавил на спуск автомата.
 Не знаю, что сработало, мой крик, вылетевший из ствола свинец, а может очередной взрыв реактивного снаряда. Как бы там ни было, в следующую секунду все пространство впереди утонуло в ослепительно–белой вспышке, а затем к ней добавились еще, и еще, и еще одна. Казалось, что в и без того гигантский костер несколько раз подряд сбрасывали целые цистерны авиационного бензина. Опьянев от восторга, неистовое пламя взметнулось ввысь. Оно словно почувствовало в себе силы пожрать не только землю с бессильно барахтающимися на ней фигурками живых существ, но и целое небо, бесконечный космос.
 Нас тут же швырнуло на землю и покатило. Только вот странное дело, мне почему–то показалось, что катимся мы не от эпицентра взрыва, а к нему. Нас будто засасывало в недра исполинского сияющего водоворота, черной… вернее белой дыры, неожиданно разверзшейся на поверхности нашей планеты. И мы бы непременно в нее провалились, если бы вдруг…
 Все закончилось в один миг. Свет исчез, притяжение огненной бездны спало. Наступила полная, оглушающая тишина. Вместе с ней пришло какое–то странное, необъяснимое умиротворение и спокойствие. Я лежал на грязном старом асфальте и равнодушно наблюдал как на мои руки падают хлопья крупного серого пепла.
 Казалось, я мог лежать здесь целую вечность. Я не желал ничего большего. Я так устал. Я перешагнул через грань полного изнеможения. А потому теперь будь, что будет. Я буду просто лежать и ждать. Чего угодно, беспамятства, сумасшествия, смерти. В этой жизни я выполнил свое предназначение, а, стало быть, теперь можно и уйти.
 Неожиданно что–то в окружающем мире изменилось. Да, точно, появились звуки, вернее один–единственный отдаленный звук. Я ожидал, что им окажется столь знакомый «родной» рев кентавра, но, прислушавшись, понял, что ошибаюсь. Звук походил на шаги человека, и этот человек медленно, можно даже сказать не спеша приближался.
 Цирк–зоопарк, что же это происходит? Где все? Друзья, враги, хоть кто–нибудь. Почему вокруг так тихо? И кто это пришел по мою душу? Как ни слаб я был, но сил, чтобы повернуть голову, у меня все же хватило. То, что я увидел, показалось нереальным, невозможным. Все пространство вплоть до стоящих на противоположной стороне шоссе многоэтажек было плотно усеяно кентаврами. Они словно застыли, повисли в воздухе. Кто–то неведомый нажал кнопку стоп–кадра, и свирепая армия замерла на полушаге. Судя по всему, именно с этим неведомым повелителем времени и пространства мне сейчас и предстояло встретиться.
 Я лежал и смотрел как, огибая застывших в рывке бестий, ко мне приближается одинокая фигура. Высокий худощавый мужчина, длинный, ниже колен серый плащ, сбитые нечищеные берцы. Лицо пока плохо видно, но вот что сразу бросилось в глаза, так это плотно обтягивающая череп старая зеленая бандана. От одного взгляда на все это меня прошиб нервный озноб. Мать божья, да это же Одноглазый!
 Стон невдалеке показал, что заклятье недвижимости спасовало перед кем–то еще. Человеком… точно человеком. Кентавры так не стонут и уж точно не матерятся. Рассказав все что он думает о прародительнице всех многолапых, Леший на карачках подполз ко мне. Сел рядом.
 - Максим, ты живой? — он заглянул мне в лицо.
 - Ты видишь его? — вместо ответа простонал я и указал глазами в сторону приближающегося человека. — Или я спятил?
 - Вижу, — Загребельный сел рядом и помог сесть мне. — Вот сейчас, кажись, мы и узнаем кое–что по–настоящему любопытное. — На всякий случай подполковник ФСБ положил руку на автомат.
 Я не ответил. Поздно было что–либо говорить. Одноглазый уже возвышался над нами как высокий скалистый утес. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И, как мне показалось, лесник изучал нас с неподдельным любопытством, так, как будто нежданно–негаданно обнаружил в старых знакомых что–то новое, очень даже примечательное.
 - Продолжим прерванный разговор? — вместо приветствия поинтересовался Леший.
 - Можно. С хорошими людьми, чего не поговорить? — улыбнулся Олесь.
 - Кто ты на самом деле? — Загребельный буравил Одноглазого пристальным взглядом.
 - Не человек, если ты спрашиваешь именно об этом.
 - Кто же тогда?
 - За мою долгую жизнь меня именовали по–разному.
 - Попробую угадать последнее из этих имен, — Леший молниеносным рывком вскинул автомат. — Тебя зовут ханх.
 Вид направленного на него оружия абсолютно не смутил лесника. Даже наоборот, он кивнул, отдавая должное скорости реакции, а главное сообразительности подполковника.
 - Почему–то человечеству понравилось именно это название.
 - Это слово звучало на всех радиочастотах, — напомнил я. — Это ваш позывной, боевой клич.
 - Это была помеха, обычная помеха, производимая молекулярными коллапторами, — Одноглазый грустно и немного виновато улыбнулся. — Смешно получилось, правда?
 Видя, что мы по–прежнему напряжены, а палец Лешего нервно поглаживает спусковой крючок, Олесь или как там его на самом деле предложил:
 - Подполковник, можешь опустить свой АКС? Это оружие не в состоянии причинить мне вреда. Даже дырок на плаще не останется.
 - Опусти, — попросил я Лешего. — Он ведь помогал нам.
 - Вот именно, — подтвердил ханх.
 Словно закадычный приятель, Одноглазый уселся на асфальт неподалеку от нас. После этого он тыльной стороной ладони протер свой выбитый глаз. Уродливый шрам, затягивающий пустую глазницу, исчез, веко восстановилось и тут же открылось. Ханх немного поморгал, и с этого момента уже смотрел на нас двумя глазами.
 - Так гораздо удобней воспринимать оптические сигналы, — объяснил он свой поступок.
 - Ты прикидывался одноглазым? — Леший не внял здравому смыслу и продолжал держать нашего приятеля на мушке.
 - Нет, — тот отрицательно покачал головой. — Я вырастил второй глаз прямо сейчас.
 - Ты так свободно регенерируешь свои ткани? — с завистью спросил я.
 - То, что вы сейчас видите, это не мое настоящее тело. Это лишь матрица, которую я создаю для удобства общения с людьми. Мой истинный облик… — ханх многозначительно улыбнулся. — Не думаю, что вы готовы его увидеть. Так что пока остановимся на этой трансформации, тем более, что мы все к ней уже привыкли.
 - «Мы» это ты, Максим и я? — уточнил Леший.
 - «Мы» это мы. Те, кто создал этот мир и вас в том числе.
 - «Вас», это Максима и меня? — с наигранной тупостью уточнил Загребельный.
 - «Вас», это бесноватых гомосапиенсов, которые готовы уничтожить плоды всех наших трудов, а заодно и самих себя, — тоном терпеливого школьного учителя, поясняющего двоечникам их ошибки, произнес наш собеседник.
 Не знаю как Леший, но я точно не был готов услышать подобную новость. О происхождении человека я знал немного, всего две вещи. По одной версии в прародители нам сватали неожиданно поумневших мартышек, по другой же у истоков всего сущего стояла некая высшая сила. Бог…? Боги…? Подумав о них, я внимательно поглядел на ханха. Вероятно ли, возможно ли, чтобы этот мужик в тертой бандане и являлся одним из них? Не–е–е–т. Не может быть, невероятно, немыслимо! Бог он другой…
 Тут я застукал себя на мысли, что я цивилизованный человек, законченный атеист, в прошлом член компартии, на полном серьезе рассуждаю о самых что ни на есть лженаучных материях. Нет, это меня определенно долбануло об асфальт. Да, но тогда кто же сейчас находится перед нами? Самозванец, который рискнул величать себя ни кем–нибудь, а самим богом? И как прикажете это проверить?
 Короткая автоматная очередь разорвала тишину. Загребельный стрелял с двух шагов и поэтому не мог промахнуться. Пули кучно вошли в район сердца. Грудь ханха тут же превратилась в расплывчатое пятно серебристой, слегка фосфоресцирующей жидкости. Пулевые отверстия в ней походили на неглубокие воронки, от которых тут же побежали расходящиеся круги. Один к одному как если бы в воду бросили пригоршню мелких камней. Однако уже через несколько секунд ртутеподобная поверхность успокоилась, стала ровной и гладкой, а еще через мгновение вновь превратилась в серую ткань все того же уже хорошо знакомого непромокаемого плаща.
 Лесник даже не пошелохнулся, не посмотрел на место, куда только что вошли пули. Зато он метнул на Лешего взгляд, полный гнева и презрения. Он протянул в сторону Загребельного руку со скрюченными пальцами, но вдруг замер, так и не осуществив задуманное. Гнев на его лице уступил место задумчивости.
 - Ты смелый человек, — произнес ханх в конце концов. — Поднять руку на меня…
 - Я должен был проверить, — ответил подполковник ФСБ и только теперь отбросил в сторону автомат.
 - Ну, и как тебе результат?
 - Ты действительно не человек, — тон Лешего вдруг стал ледяным. — Но почему ты здесь? Что тебе нужно от нас?
 Ханх ответил не задумываясь, и этот ответ поставил нас в тупик:
 - Я пришел сюда потому, что Одинцово отличается от всех других человеческих поселений. Отличается в лучшую сторону. Именно здесь я и надеялся отыскать избранных.
 - Кого? Избранных? — нам с Андрюхой показалось, что мы ослышались.
 - Вас, — без тени улыбки продолжил ханх. — Тех, кто должен спасти человеческую расу, доказать, что люди достойны жить и распоряжаться этим миром. В противном случае… — Тут он тяжело вздохнул. — В противном случае планета будет передана другим.
 - Кому?! Этим, что ли? — Загребельный ткнул в сторону оцепеневших многолапых изваяний.
 - Одни из претендентов, — кивнул ханх. — Их мир погибает, а подготовить новый мы не успеваем.
 - Но Земля наш мир! — с яростью взревел Леший.
 - Не ваш, а тех, кто его создал, — спокойно напомнил ханх. — Только нам принадлежит право решать его судьбу.
 - И вы решили… — тихо произнес я. — Вы похоронили миллиарды людей. — В бессильной злобе я сжал кулаки.
 - Человечество признано опасным и регрессирующим. Именно его чудовищные, противоречащие логике и здравому смыслу поступки вынудили нас вступиться за планету. Таким образом оно само подписало себе смертный приговор.
 Мы с Лешим промолчали. Мы ждали продолжения. Сказав «А», наш собеседник не мог не сказать «Б».
 - Да, это именно так, — невесело продолжил ханх. — Как это не парадоксально звучит, мы защитили Землю от ее же обитателей, которые, ослепнув от алчности, патологического желая тотального мирового господства, начали Третью Мировую войну. Эта война неминуемо привела бы к катастрофическим, фатальным последствиям.
 - Третью? — мне показалось, что я ослышался, отчего тут же покосился на Андрюху. Тот угрюмо молчал, можно даже сказать как–то подозрительно угрюмо молчал.
 - Мы обнаружили странные, ничем не объяснимые изменения в климате и сейсмической активности планеты, — начал свой рассказ бывший Одноглазый. — Естественными причинами они не объяснялись, и мы пришли к выводу, что аномалии вызваны искусственно. Кем? Существовал лишь один вариант ответа — людьми. Землю разрушали те, кто казалось бы как зеницу ока должны были ее беречь, те, у кого кроме Земли больше ничего нет.
 - Кто это начал? — мрачно поинтересовался я.
 - Типично человеческий вопрос, — горько усмехнулся ханх. — Узнать кто начал и ответить ударом на удар. А там хоть трава не расти.
 - А что, существуют другие варианты?
 Леший метнул на рассказчика гневный взгляд, на что тот сокрушенно вздохнул и покачал головой:
 - Для вас, людей, кажется нет. — После секундной паузы ханх добавил: — Хотя я всегда очень старался… — не договорив, он махнул рукой. — Ладно уж, что было, то прошло.
 - Почему вы не остановили эти удары?! — почти вскричал я. — Зачем потребовалось наказывать, истреблять все человечество?
 - Вы заметили, я назвал эту войну Третьей мировой? — голос ханха стал холодным и жестким. — Это потому, что она охватила всю планету. Супердержавы, как ни старались, но так и не смогли предотвратить утечку своих технологий. В результате чего климатическое, тектоническое и целый ряд других видов новейшего оружия массового уничтожения получили десятки мелких, агрессивных в своей политике государств, а также международные мафиозные и террористические организации. Вот тогда–то все и началось. Заказные засухи и ураганы, землетрясения и наводнения, над территориями конкурентов выжигались озоновые дыры, авиационные базы блокировались выбросами неожиданно пробудившихся вулканов, а самолеты политиков попадали во внезапные густые туманы. Самое главное, что причастность к природным катаклизмам той или иной страны или организации доказать было практически невозможно.
 - А как же Россия, Америка? — не удержался я. — Неужели они безучастно взирали на все это?
 - Почему же безучастно? — на губах ханха опять заиграла улыбка, от которой по телу побежали мурашки. — Частенько они даже помогали некоторым из своих союзников. Ведь гораздо безопаснее провести испытания чужими руками и на чужой территории. Но только вот никто не подумал… или правильней будет сказать не захотел подумать, увидеть, что подобное оружие невозможно использовать локально. Его применение непременно аукнется в других местах, в том числе и на территориях самих супердержав.
 - Именно тогда они и сцепились друг с другом, — Леший невидящим взглядом уставился в даль.
 - Подполковник знает что говорит, — ханх кивнул в сторону Загребельного.
 - Ты сказал, что еще не все потеряно, что мы можем спасти свой мир? — предыстория мне была ясна. Оставалось выяснить отведенную нам роль.
 - Вы должны доказать, что род человеческий совсем небезнадежен. Что вы другие, что прошлое не повторится.
 - Кому доказать?
 - Им, — ханх многозначительно поднял глаза к небу.
 - Почему именно мы?
 - Потому, что вы и впрямь другие… совершенно другие. Мне иногда даже кажется, что вы совсем иной вид людей, генетически отличающийся от тех, кто бесчинствовал на просторах Земли. Вы умны, рассудительны, изворотливы и расторопны, но это не превращает вас в хищников. Вам абсолютно чужда жажда власти и наживы. Вы ставите свои моральные принципы выше материальных, даже выше собственной жизни. Жертва, которую вы намеривались принести ради других, в общем–то чужих, незнакомых людей — она впечатляет. Это, я вам скажу, поступок!
 - Он может убедить их? — следуя примеру ханха, я тоже поглядел на небо.
 - Не уверен, — лесник скривил кислую мину.
 - Но ведь тебя же убедил?
 - Я другое дело. Я совсем другое дело.
 Наш собеседник печально улыбнулся. В этой улыбке было что–то неуловимо знакомое. Но только что? Я попытался вспомнить, да так и не смог. И это наверное потому, что сейчас наступило время действий, а совсем не воспоминаний.
 - Как это сделать? — на удивление вечно недоверчивый, скептично настроенный Леший встрепенулся и первым принял предложение ханха.
 - Все очень просто, — наш знакомый удовлетворенно кивнул. — Разум, человечность, любовь, доброта. Покажите, что это не просто слова.
 - И все?
 - А это немало, — усмехнулся ханх.
 - Почему ты нам помогаешь? Людям, я имею в виду.
 Мой вопрос не обескуражил лесника, скорее заставил его что–то вспомнить. После секундной паузы тот ответил:
 - Коллеги всегда обвиняли меня в излишней заботе о человечестве. Может это и так. Когда–то я руководил проектом заселения Земли и поэтому…
 - Мы в ответе за тех, кого приручили, — я помог ему закончить.
 - Вот именно, — согласился мнимый белорус.
 - Может хватит темнить?! — взорвался Загребельный. — Разум, человечность… Что там еще? Любовь, доброта. Что все это значит? Что конкретно мы должны сделать?
 - Первое: есть вопросы, на которые каждый должен ответить сам, — наставительно произнес ханх. — Второе: я, как бы это так попонятней выразиться, сейчас действую не совсем официально, а потому советов давать не имею права. Могу лишь ненавязчиво подсказать.
 - И какова будет твоя подсказка? — мы внимательно уставились на собеседника.
 - Дорога… — медленно и задумчиво произнес тот. — В дальней дороге человек как нигде проявляет свои черные и белые стороны. Уж поверьте мне. Я знаю о чем говорю.
 - Дорога? — Леший непонимающе замотал головой. — О какой дороге ты говоришь?
 - Дороги бывают разными, — усмехнулся ханх. — Порой не важно куда идти, главное для чего.
 Произнеся эти слова, он стал подниматься на ноги тем самым давая понять, что разговор окончен. Отряхнул плащ. Поправил сползшую на затылок бандану.
 - Что ж, мне пора. Прощайте.
 - А что дальше? — Леший обвел взглядом застывшую вокруг нас битву.
 - Ах это… — ханх как будто только теперь вспомнил о действительности. — Ваши люди очнутся через десять минут. Забирайте их и уходите. Что касается кентавров… Для них время возобновит свой бег через час, но даже и тогда вам не стоит опасаться. Мой брат пообещал, что сегодня они не доставят вам хлопот.
 При этих словах бывший одноглазый обернулся и посмотрел куда–то влево. Проследив за его взглядом, я заметил одинокую фигуру в черном балахоне, которая как тень блуждала меж многолапых созданий, по очереди гладила, похлопывала их неподвижные тела. Еще один из истинных властителей мира. Видать и у него, как и у лесника, тоже имеются свои фавориты.
 - Что будет с колонией Крайчека, с Истрой, со Звенигородом, со всеми остальными нашими поселениями? — я задал вопрос уже в спину уходящему ханху.
 - Два месяца. У них есть всего два месяца. Это все, что в моих силах, — тот не обернулся, а лишь показал нам поднятые кверху два пальца.
 - Два месяца это уже кое–что, — пробурчал Леший.
 Последующие несколько минут мы сидели молча. Просто сидели и глядели вслед двум медленно тающим фигурам. В душе творилось такое… что и не описать. Горечь от постигнутой правды, злоба как на чужих, так и на своих, сладкая надежда на то, что весь этот кошмар может когда–нибудь закончиться. Ну и конечно же растерянность. Еще бы не быть растерянными. Судьба всего мира зависит от нас, и только от нас. С ума сойти! Невероятно! Правда, это сказал тот, кто знает что говорит, тот, чьи слова вот уже тысячелетия толкуются как непреложная высшая истина. Да, я узнал его, узнал, хотя никогда раньше не видел.
 - Эх, ну и денек сегодня, — Леший, кряхтя, стал подниматься на ноги. — Давай, Максим… Будем помаленьку двигать.
 - Андрюха, ты знаешь кто это был?
 - Знаю, — Загребельный еще раз поглядел в ту сторону, где только что бесследно исчез наш собеседник.
 - Как догадался?
 - Профессия у меня такая, — подполковник нагнулся и подхватил меня подмышки.
 Когда он потянул, я уже привычно застонал от боли.
 - Терпи, — Леший лукаво улыбнулся. — Он терпел и нам велел.
 - Он нам велел еще и кое–что другое.
 - Ага, — Загребельный поддел ногой свой автомат и, подбросив его словно футбольный мяч, ловко схватил. — Пойдем. Попробуем спасти этот грешный мир.
 - Придется, раз больше некому.
 Наш уговор мы скрепили крепким мужским рукопожатием.

Бой без правил

Глава 1

Я сидел прямо на полу. Только лишь подсунул под себя жесткую, выломанную с мясом сидушку, а то ко всем «прелестям» жизни не хватало еще добавить геморрой или того хуже простатит. Несколько раз пробовал умостить задницу на более подходящее местечко. Это было совсем несложно, так как стульев и легких пластиковых кресел вокруг валялось предостаточно. Да только вот беда, на них я моментально засыпал. И даже не в том проблема, что засыпал, а в том, что уж очень крепко засыпал. После того как пару раз довелось спикировать на пол и хорошенько хрястнуться башкой о «мягкий» ковер из грязного бетона, от дальнейших экспериментов пришлось отказаться.
Вдруг по–соседству, в углу, где были свалены старые изувеченные стулья и столы что–то негромко зашуршало. Я тут же повернул голову и поглядел в темноту. Свет от стоящей рядом керосиновой лампы не мог соперничать с густым сумраком заброшенного бомбоубежища и пробиться дальше нескольких шагов. Так что зрение оказалось не приделах и его пришлось компенсировать вялым, под стать всему моему состоянию, мозговым штурмом.
Кто бы это мог быть? Слизняк? Нет, слизняки передвигаются медленно и плавно, словно сползающая по стене здоровенная темно–бурая капля слегка подсохшего столярного клея. Тогда может циклоп, маленький трехногий краб, на панцире которого имелся странный нарост, своим видом очень напоминающий выпученный человеческий глаз? Припоминая как проворно, но вместе с тем очень осторожно ползают эти мерзкие кровососы, я отрицательно покачал головой. Повадки совсем не как у циклопов. Мое одиночество решил скрасить кто–то более наглый и бесцеремонный, не страшащийся человеческого присутствия. Цирк–зоопарк, кто же это мог быть?
Именно в этот момент я и услышал новые звуки. Ко все незатихающему шуршанию добавилось тоненькое попискивание, а затем и едва слышный цокот маленьких коготков, быстро–быстро барабанящих по бетонному полу. Крыса! Цирк–зоопарк, это же наша обычная земная крыса!
Открытие мигом повлекло за собой соответствующую реакцию организма. Я чуть не захлебнулся слюной, а брюхо скрутили жуткие голодные колики. И это только лишь при одном кратком, можно даже сказать мимолетном воспоминании о жаренном крысином мясе. Да… крысятинка! Это вам ни какая–то инопланетная дичь, вечно смердящая аммиаком или тухлыми рыбьими потрохами, это то самое мясо, вкус которого желает вновь почувствовать каждый из уцелевших жителей нашей планеты, а в особенности та их часть, которая последние сутки перебивалась лишь несколькими заплесневевшими сухарями.
Чувство прямо таки зверского нестерпимого голода, сдобренное охотничьим инстинктом, боролось во мне со здравым смыслом. Ну, скажите на милость, какие шансы имелись у меня, раненного и обессиленного, на то, чтобы поймать юркого и осторожного зверька? Да практически нулевые! Правда, это если глядеть на проблему с колокольни обычного, закостенелого в своем мышлении обывателя. На самом же деле сегодня крыса повстречала совсем иного противника — полковника Российской Армии Максима Григорьевича Ветрова, хитрого и находчивого оружейника.
От слова «оружейник» ниточка рассуждений сама собой протянулась к автомату Калашникова, который лежал рядом на полу. Подстрелить голубушку и на вертел! План не мудреный и, в общем–то, легко выполнимый, вот только имеется одно маленькое «но»… Попасть в крысу я должен с первого выстрела, иначе потом ищи–свищи ее. Стрелок я в принципе неплохой, да только руки сейчас слабые, глаз мутный, да и вдобавок ко всему темно тут. Так что шансы обзавестись завтраком тире ужином примерно один к десяти, и притом совсем не в мою пользу. Хотя возможно существует и другой выход? Какая–нибудь хитрость или ловушка?
Пока я раздумывал, дичь вконец обнаглела. Под грудами битой мебели она явно обнаружила что–то пригодное в пищу и теперь, будто издеваясь надо мной, хрумтела и чмокала, запихиваясь этим деликатесом. Или это мне так показалось, с голодухи–то?
Как бы там ни было, крыса оставалась моей единственной возможностью утолить дикий голод, и я не должен был ее упустить. Вот только как это сделать? Ответ возник в моем мозгу словно яркая вспышка. Если боишься промазать мимо цели, то сделай так, чтобы промах стал невозможен. Сократи расстояние, а уж затем бей наверняка.
Я попытался унять нервную дрожь в пальцах и, следуя ниспосланной свыше инструкции, поднял Калаш, тихо снял его с предохранителя и перевел на автоматический огонь. Все–таки на одиночный выстрел надеяться не приходилось, а вот очередь… Кто знает, может хоть одна из пуль все же настигнет свою цель.
На счастье автомат был взведен, и пугать мою гостью громким щелчком затворной рамы не пришлось. Это хорошо. У крысы будет больше доверия к тому фантастически вкусному лакомству, которым с ней собирался поделиться щедрый полковник Ветров.
Я запустил руку в карман и добыл оттуда последний, самый заплесневелый сухарь, мудро припасенный на крайний, вконец уж безвыходный случай. Положив сухарь на пол, стал стволом автомата подталкивать его к убежищу, в котором скрывалась моя потенциальная жертва. Когда до груды битой мебели оставалось не более полуметра, пришлось остановиться. Сухарь находился на краю освещенного участка, АКС лежал рядом, практически утыкаясь в него дульным тормоз–компенсатором. Ловушка готова. С расстояния в пару сантиметров я уж как–нибудь не промажу.
Мои действия не остались незамеченными. Тихий срежет, с которым Калашников полз по бетону, спугнул зверька, заставил его прекратить возню и затаиться. Только бы не сбежал! Крыса не сбежала. В одной из чернильно–черных нор, образованных деталями старой мебели, мелькнули два светящихся, крохотных как бисеринки глаза.
Крыса очень долго разглядывала меня, не решаясь выбраться из своего убежища. А быть может, это я себе льстил? Может объектом внимания зверька был тот аппетитный сухарь, который лежал между нами? Очень на то надеюсь.
— Ну, давай, чего же ты медлишь? — одними губами прошептал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к своей жертве. — Ведь вкусно же… Ах как вкусно!
Словно поддавшись внушению, крыса двинулась к приманке. Всего через пару секунд я уже мог разглядеть ее высунувшуюся на свет тушку. Большая… сантиметров двадцать в длину.
— М–м–м… — я замычал от вожделения. Если как следует приготовить с солью и перчиком, пальчики оближешь.
Тот самый палец, который я и собирался облизывать, напрягся, готовый вот–вот надавить на спусковой крючок. Но я приказал себе держаться и ждать, когда дичь вплотную подберется к приманке. Вот тогда–то…
Нервы у крысы оказались куда слабее моих. Приблизившись к пище, почувствовав ее запах, она громко взвизгнула и буквально прыгнула на затертый по карманам, похожий на обмылок сухарь.
Наконец–то! — мысленно воскликнул я. — Попалась родимая!
Меня уже ничто не сдерживало. Я чувствовал себя победителем. Разум человека, как и полагается, торжествовал над разумом животного, над разумом чужих. И это символично. Так было, есть и будет. Будет! Именно на этом слове я и нажал на спуск.
Короткая очередь прогрохотала под сводами старого бомбоубежища. От вспышек выстрелов я на секунду ослеп. Когда же грохот стих, а зрение восстановилось, я глянул на пол и от удивления открыл рот. Ни сухаря, ни крысы. Одни лишь дымящиеся стреляные гильзы.
— Цирк–зоопарк, куда же все поде…
Я так и не закончил фразы. Взгляд упал на противоположную стену. Там мелкими, влажными капельками поблескивало небольшое красное пятно, по которому лениво сползали грязные клочки серой шерсти.
— Твою мать… — протянул я задумчиво. — Человек, ты в очередной раз перехитрил всех, в том числе и самого себя.
Пустой желудок всегда и везде располагал к философствованию. Именно этому занятию я и предавался, пока не расслышал гулкий топот частых шагов. Люди приближались бегом, на ходу взводя оружие. Неужели их кто–то преследует? Или…
Я быстренько опер АКС о стену и, сложив руки на груди, уселся так, чтобы всем своим видом продемонстрировать невозмутимость и полный контроль над ситуацией, причем такой, при котором не требуется даже оружие.
Первым в зал ворвался Леший. Мой приятель поводил стволом Калаша из стороны в сторону, готовый в любое мгновение открыть огонь.
— Все нормально, — произнес я ровным, даже с некоторой ленцой голосом.
— Кто стрелял? — Леший немного успокоился, но все же не настолько, чтобы опустить оружие.
— Ну, я стрелял… Кто же еще? — пришлось разыграть недоумение, вызванное таким дурацким вопросом.
— Какого рожна, Максим?!
— Прикончил паразита, — я взглядом указал на кровавое пятно на противоположной стене. — Совсем от рук отбились гады.
Леший посветил фонариком в указанном направлении. Опустил луч на пол, где обнаружились клок шерсти и длинный тонкий хвост.
— Крыска… — мечтательно произнес кто–то стоящий за спиной у Лешего. По–моему, это был Сергей Чаусов, здоровенный морской пехотинец, моя, так сказать, надежда и опора. Опора в прямом смысле этого слова. Именно Сергей чаще всего таскал раненого полковника Ветрова на своем горбу.
Слова морпеха, вернее тот мечтательный тон, с которым они были произнесены, вновь напомнили о голоде:
— Пожрать чего–нибудь принесли? — без всяких предисловий поинтересовался я.
— Порядок, — Леший обнадеживающе подмигнул. — Попрыгунчика подстрелили. Здоровенный попался. Всей нашей компании мяса на целый день хватит.
Пожалуй только теперь мой приятель расслабился. Он махнул своим людям, и те вошли в зал. Было их трое, Леший четвертый. Все угрюмые и усталые, припорошенные серой пылью и таким же серым унынием.
— Как там остальные? — я попытался спросить так, чтобы голос прозвучал ровно и не выдал моих чувств, моего волнения.
— Успокойся, с ней все в порядке, — Леший не стал деликатничать, он прекрасно понял, что или вернее кто именно меня интересует.
— Ночь скоро.
— Нам удалось отыскать надежное укрытие. Они смогут в безопасности переночевать.
— Точно надежное?
— Не хуже этого, — заверил Леший. — Гарантирую.
— Тебе верю.
Словам подполковника ФСБ, опытного разведчика Андрея Кирилловича Загребельного действительно можно было верить, и я почувствовал, как в душу приходит благословенный покой. Еще бы утихомирить этот проклятущий голод!
Леший как будто прочел мои мысли. Он извлек из своего вещмешка целлофановый пакет, внутри которого виднелся небольшой бумажный сверток. На бумаге обильно проступали многообещающие жирные пятна.
— На вот… ешь, — целлофан зашуршал у меня перед носом, и от него пахнуло дурманящим запахом пищи. — Она жарила. Специальное блюдо для раненых танкистов.
Дрожащими руками я взял пакет, разорвал его и вытянул пластинки еще теплого мяса. Они были завернуты в листки в клеточку, вырванные из старой ученической тетради. Попрыгунчика доводилось есть много раз. Мясо не ахти какое, жилистое и безвкусное. Однако, эти куски… они особенные. Их готовила Лиза, готовила специально для меня.
Я впился зубами в коричневатый и морщинистый, словно кусок дубовой коры, ломоть мяса, откусил и стал энергично пережевывать. Черт побери, как вкусно! И дело совсем не в том, что я голоден как кентавр. Лиза действительно сотворила маленькое кулинарное чудо.
Наблюдая за тем, как я жадно запихиваюсь, Леший прыснул:
— Не знал, что ты такой прожорливый.
От этих слов кусок стал поперек горла. Я медленно поднял голову и пристально поглядел на приятеля.
— Андрюха, а сами–то вы ели?
— Некогда было.
— Чтоб меня…
Я обвел виноватым взглядом бойцов, которые расселись рядом. Все они пытались попасть в круг света, создаваемый коптящей керосиновой лампой.
— Налетай, мужики, — я протянул им бумажный сверток с едой.
— Да вы не волнуйтесь, товарищ полковник, — улыбнулся мне черноволосый парень с азиатскими чертами лица, по–моему, его звали Мурат. — Мы о себе тоже не забыли.
Слова Мурата сработали как команда: «Приступить к принятию пищи!», которую все вновь прибывшие выполнили с превеликим удовольствием. На свет сразу же появились котелки, каждый из которых где–то наполовину был заполнен жареным гуляшом. Больших кусков в пайках видно не было, и это сразу бросилось в глаза. Видать вырезка досталась только одному мне. Поняв это, я смутился, замешкался. Как поступить? Ведь невозможно с каменной рожей жрать мякоть, когда другие давятся едва поддающимися пережевыванию обрезками.
— Не парься, Максим, — Загребельный успокаивающе потрепал меня по плечу. — Мякоти у попрыгунчика, сам знаешь, раз–два и обчелся. Поэтому общим решением она и была передана в полное твое распоряжение. Так что, приятного аппетита.
— Тоже еще, нашли калеку! — фыркнул я. Хотя, если честно говорить, от такой заботы в груди разлилось сладкое тепло, словно от стакана горячего глинтвейна.
— Калека он и есть калека, — без стеснения рубанул правду–матку Леший.
— Мне уже полегчало, — я сурово зыркнул на приятеля.
— Полегчало ему, — подполковник хмыкнул. — Ври больше, отбивная несчастная! Еще вчера на ногах не стоял, а сегодня уже…
Я не дал Загребельному договорить. Отложил в сторону свой надкушенный кусок и, цепляясь за стену, стал подниматься с пола.
— Э–э–э… Хорош дурака валять! Будет тебе, я сказал!
Андрей протянул ко мне руку, чтобы поддержать, но я решительно отверг эту помощь.
— Сам справлюсь. Не мешай.
Хотя сломанные ребра продолжали надсадно болеть, но ссадин и гематом я уже не чувствовал. Жар прошел, рваная рана на ноге, ранее грозившая мне гангреной, не гноилась и не кровила. А часа два назад я обнаружил, что из мочи ушла кровь. Честно говоря, чудеса! Хотя как я теперь стал догадываться, чудес в мире не бывает. Каждое чудо имеет свое вполне логическое объяснение, своего заказчика и исполнителя.
Поднявшись на ноги, я все же не удержался от соблазна и оперся спиной о бетонную стену. Это было маленькое отступление, которое, на мой взгляд, никак не могло подпортить ощущение от общей победы.
— Ну и как вам это? — я обвел взглядом сидевших вокруг бойцов.
— Так ты, братец, симулянт, — с наигранным возмущением воскликнул Леший. — И не стыдно перед Сергеем? — он тут же кивнул в сторону улыбающегося морпеха.
— Тело восстанавливается. Само, без медикаментов, и причем быстро, невероятно быстро.
Я произнес это очень серьезно, испытывающе глядя в прищуренные глаза подполковника ФСБ. Я надеялся, что мои слова его заинтересуют. Так оно и вышло. Загребельный сразу все понял.
— Ладно… Раз такое дело, то давай отойдем… поговорим.
Разговор мы продолжили в одной из соседних комнат. Там было пусто и тихо. Любой звук, пусть даже шорох, порождал зловещее, шипящее как ядовитая змея эхо. Пошарив лучом фонарика, Леший обнаружил старую, продырявленную аудиоколонку. Большую… ватт на двести. Он усадил меня на нее, а сам расположился рядом на полу. Когда мы покидали зал, в котором продолжали пировать члены нашей группы, Загребельный захватил с собой не только автомат, но и вещмешок. Мотив этого поступка стал ясен лишь теперь.
— Подсвети, — Андрюха передал мне фонарик, а сам стал рыться в своих пожитках.
— Что ты там потерял? — я направил луч точно на руки приятеля.
— У нас тут дармовой источник света, — с этими словами Загребельный вытянул из вещмешка уже знакомый мне клетчатый узелок.
Как только Леший развязал его, перед нашими глазами засиял маленький ледяной костер. Горка круглых размером с крупный лесной орех кристаллов светилась мутным голубоватым светом. Возможно свечение, исходящее из недр кристаллов, было бы более чистым и ярким, не гасись оно фильтром из бесчисленных царапин и сколов, которые словно скорлупа покрывали всю поверхность искусственных самоцветов.
— И вправду, — я протянул руку и потрогал едва ощутимо вибрирующие чудо–камни, созданные технологией всемогущих ханхов. — Совсем о них позабыл.
— Пока иного применения этому добру не нашлось, пусть хоть светит, — Андрей тут же выключил свой фонарь.
— Жаль, еду не прихватили, — задумчиво протянул я, уставившись на голубые огоньки. — Можно было бы разговаривать и одновременно жевать.
— Ты можешь думать о чем–нибудь кроме жратвы?! — возмутился Леший.
— Могу, но с напрягом, — сознался я. — Похоже, мой организм активно восстанавливается, и для этого ему позарез необходима энергия.
Загребельный внимательно поглядел на меня, а затем с усталым вздохом поднялся на ноги.
— Жди. Сейчас принесу. — С этими словами подполковник поплелся к выходу.
— Спасибо, Андрюха, — я выкрикнул вслед другу слова искренней благодарности.
Оставшись один, я вновь уставился на холмик из сияющих кристаллов. Сделал я это не только, вернее не столько потому, что в смолянисто–черной темноте старого бомбоубежища больше не на что было глядеть, а потому, что голубые огоньки каким–то невероятным образом растормаживали, заставляли мозг работать, воскрешали воспоминания. Возможно все это весьма и весьма субъективно, возможно мне просто надо было за что–то зацепиться, найти ту самую точку опоры, которая и позволит перевернуть весь мир… мир моих знаний, убеждений, надежд.
Кстати, его уже переворачивали неоднократно. Первый раз это произошло в конце девяносто первого года, когда огромная крепость, именуемая великим и могучим Советским Союзом, в мгновение ока превратилась в груду мелких кирпичиков, пригодных лишь для строительства уродливых заборов, разделяющих некогда дружный и единый народ. Второй раз мир полетел в тартарары два года назад. Именно тогда на Землю пришли ханхи, и человечество погрузилось в пучину хаоса, ужаса и смерти. Да, это оказалось страшным, невиданным по мощи и разрушительности ударом, но тогда хоть все было понятно. Мы — хорошие, они — плохие. Мы стремились выжить, они — ограбить, начисто выпотрошить планету. И нам было не договориться, ни за что и никогда. Я тогда по своей наивности полагал, что чего–нибудь иного, этакого, способного затмить экспансию ханхов, уже никогда не произойдет. Но, как выяснилось, ошибся. Вчерашний день перечеркнул прошлое, перевернул все с ног на голову.
Приход Загребельного оторвал от воспоминаний. Подполковник сунул мне еду и уселся на прежнее место. Свой котелок Леший тоже притащил, только открывать не стал. Поставил рядом, всем своим видом демонстрируя, что еда для него сейчас не главное. Ну, это, в конце концов, его личное дело. У меня же сейчас ломка, ломоть мяса мне сейчас как доза для наркомана.
Наблюдая за тем, как я жадно терзаю сразу два куска, Леший задумчиво произнес:
— Говоришь, восстанавливаешься?
— Ага. Заживает как на собаке, даже еще быстрее, — прошамкал я с полным ртом.
— И как это прикажешь называть? Чудом что ли?
— Вообще–то до моментального чудотворного исцеления процесс слегка не дотянул, но, в общем–то, ход твоих мыслей мне нравится.
— Еще одно доказательство… — Загребельный окинул меня внимательным, оценивающим взглядом, так, будто выбирал морскую свинку на птичьем рынке.
— Доказательство чего?
— Того что мы не сошли с ума. Того что наша встреча с НИМ произошла на самом деле.
— С НИМ… — я словно попробовал это слово на вкус, и оно мне не очень понравилось. — Мы так и будем величать ЕГО с помощью безличного местоимения?
— А как ты предлагаешь? — пожал плечами Леший. — Всевышний, Создатель, Творец? А может Иисус, Будда, Мухаммед?
— Ну, если учесть, что настоящего своего имени ОН так и не назвал… — я призадумался. — А что если Начальник?
— Замечательно! Твоему другу милиционеру очень понравится, — хохотнул Загребельный.
— Тогда Главный. Просто Главный, — я помедлил, после чего уточнил: — Нам все равно ЕГО придется как–то называть. А мне вовсе не светит прослыть конченым идиотом, услышь кто, что мы обсуждаем встречу с богом.
— Или с тем, кто он есть на самом деле, — угрюмо уточнил Леший.
— Ты прав, — мне ничего не оставалось, как согласно кивнуть.
После этих слов сама собой образовалась короткая пауза. Один день это уж очень малый срок, чтобы оправиться от шока, в который нас поверг рассказ… Главного. Тут я мысленно себя похвалил. Хорошее все же имечко я ему подыскал. Нейтральное. Оно не будет смущать своим, пожалуй, уже заложенным в гены суеверным трепетом, и одновременно с этим не станет напоминать о расе, с ног до головы обагрившей себя человеческой кровью. И это правильно. Холодный разум — вот что сейчас самое главное, вот что поможет выполнить возложенную на нас миссию.
— Сейчас, наконец, появилась возможность спокойно и трезво поразмыслить над всем происходящим, — конечно же Андрюха думал о том же самом.
— Давай поразмыслим, — я прикончил первую порцию мяса и тут же приступил ко второй.
— Что такого этот конспиратор нам поведал? Что нам может помочь?
— Главный, — поправил я приятеля.
— Ладно, пускай будет Главный, — согласился подполковник ФСБ. — Так что мы узнали из его рассказа?
— Из рассказов, — уточнил я.
— Из рассказов? — Загребельный почесал затылок. — Пожалуй. У нас было две встречи. В первый раз мы не знали всей правды, но все же Главный делился кое–какой информацией. Не думаю, что тогда он лгал.
— Похоже, что не лгал, — я красноречиво покосился на сияющую горку голубых кристаллов. Ведь об их существовании мы впервые узнали именно от него… Главного, значит.
— Но все же самая интересная, самая важная часть нашего разговора эта та, что состоялась вчера, — Леший последовал моему примеру и тоже уставился на камни. Он помолчал немного, а затем, будто разговаривая сам с собой, произнес: — Не думал я, что все так…
— Не думал?! — я с жаром перебил приятеля. — Ври больше! Ты прекрасно все знал. Ты и вся твоя гребаная контора. Пока Главный рассказывал, я следил за тобой. У тебя, друг любезный, все на роже было написано.
— Вот сейчас ты на меня всех дохлых собак повесишь, — спокойно, без всякой обиды парировал Леший. Его вид, его печально–усталое спокойствие заставили меня устыдиться собственной горячности.
— Прости, Андрюха, я не то хотел сказать, — пришлось поспешно извиниться.
— Да теперь–то чего уж… — задумчиво протянул Загребельный. — После драки кулаками не машут.
— Расскажи, — попросил я. — Главный сказал, что виновниками всему этому… — тут я красноречиво обвел взглядом едва различимые в темноте стены заброшенного бомбоубежища, словно это была крошечная модель всего нашего погибающего мира, — …что виновники мы, люди.
— Я думал над его словами, — кивнул Загребельный. — Конечно сложно сказать что бы там и как было дальше, не вмешайся ханхи, но заваруха намечалась конкретная.
— Даже так? — я удивленно приподнял бровь.
— Именно, — подполковник ФСБ тяжело вздохнул. — Когда началось вторжение, я, честно признаться, даже вздохнул с облегчением. Только борьба с внешним, общим для всех стран и народов врагом могла остановить все это безумие.
— Да говори же, черт тебя побери! — все эти хождения вокруг да около мне уже порядком начали действовать на нервы. Требовалась конкретная информация и желательно побыстрей.
— Ладно уж, слушай, — было видно, что Загребельный решился, сорвал со своей памяти печать с надписью «Совершенно секретно» и впервые поведал постороннему то, о чем был должен молчать до конца своих дней.

Глава 2

Леший задумчиво глядел на горку светящихся голубых кристаллов и медленно говорил. Казалось, что эти таинственные артефакты магическим образом контролируют его сознание, своим мерцанием задают ритм его голосу. Все это, конечно же, было не так, и магии в истории, которую излагал подполковник ФСБ, присутствовало даже меньше, чем в строевом уставе.
— На самом деле события развивались несколько иначе, чем их описывал Главный. — Вспоминая прошлое, Андрюха поморщился, словно препарировал мерзкую протухшую жабу. — Да оно и понятно. У Главного вряд ли имелась возможность распутать весь этот клубок. Чтобы понять все происходившее тогда, надо быть человеком, мыслить как человек, знать нашу суть и глубину того безумия, в которую мы готовы низвергнуть себя и весь свой мир.
Я слушал не перебивая. Хотелось верить, что Загребельный оставит без внимания морально–этическую сторону вопроса, выслушивать которую у меня, прямо сказать, не доставало сил, и обратится к фактам. Слава богу, так оно и вышло.
— С климатическим и тектоническим оружием экспериментировали давно, примерно с начала семидесятых, — продолжил мой приятель. — Кое–какие успехи были достигнуты, но постоянно возникали побочные эффекты, приносящие беды соседям. Хотя на них не очень–то обращали внимание. Ну, скажи на милость, разве какие–нибудь Филиппины или Тайвань осмелятся открыть пасть на Великий Китай? А острова Океании, как и чахлые латиноамериканские страны сидели тише воды и ниже травы, когда их трясло по воле могущественных Соединенных Штатов.
— А мы, Россия, я имею в виду?
— Ну, мы потихоньку раскачивали Среднюю Азию и гоняли облака над Уралом. Но это так… ученые баловались. На серьезные проекты им денег все равно не выделяли. У нас ведь знаешь, пока гром не грянет, мужик не перекрестится.
— И когда грянул гром?
— В конце 2009–го америкозы добились серьезного прорыва в инициировании подводных землетрясений. Ими была создана мобильная подводная система «Гнев Аида». — Тут Андрюха раздраженно хмыкнул. — Знаешь, а ведь основные выкладки для нее разработал наш русский эмигрант, осевший за океаном после развала Союза. Смешно, да? Можно сказать сражаемся сами с собой.
— Не сами с собой, а со своей всегдашней глупостью и близорукостью, — поправил я.
— Можно и так сказать, — Загребельный тяжело вздохнул.
— Ты не вздыхай, а давай бухти дальше. Что там с этим твоим гневом божьим?
— Установку смонтировали на базе одной из атомных субмарин класса «Морской волк». Первые испытания прошли в южной акватории Тихого Океана. Эффект превзошел все ожидания. Два импульса — два десятибалльных землетрясения, плюс небольшое цунами. — Леший призадумался, копаясь в воспоминаниях. — Тогда наше командование поставило всех на уши. Любой ценой требовало немедленных сведений по этой разработке. Тоже самое творилось и в ГРУ.
— Ну и как, раздобыли? Что дальше–то было?
— А дальше было то, о чем даже страшно вспоминать. Дальше и началось оно — начало конца. После выполнения задания «Гнев Аида» снялся и направился на базу Мэйпорт во Флориде. Только лодка туда не дошла.
— Катастрофа? — попытался угадать я.
— Хуже. Намного хуже. Субмарина перешла под контроль так сказать третьей силы, которая ее тут же и применила. Помнишь жуткое землетрясение на Гаити? — Загребельный вопросительно поглядел мне в глаза.
— Что–то такое… очень смутно, — я наморщил лоб. Врал, конечно. В моей памяти стерлись даже малейшие упоминания о тех событиях.
— Что–то такое… — негодующе перекривил меня Загребельный. — Я был там, и этот кошмар мучает меня до сих пор.
— До хрена людей осталось под завалами?
— До хрена наших парней осталось под водой, — с железом в голосе ответил старый чекист.
— Под водой? — мне показалось, что я ослышался. — Ты это о чем?
— «Гнев Аида» продолжал оставаться в районе Гаити, и наши спецгруппы, замаскированные под спасателей МЧС, тут же вылетели туда. Не сидели сложа руки и «спасатели» из Соединенных Штатов. Сюда же стоит добавить боевиков той самой третьей силы, а так же всех акул Карибского моря. — Леший тяжело вздохнул и продолжил: — Я помню дни, когда в заливе Гонав вода была красной. Это было самое большое, самое жестокое подводное сражение в истории человечества.
Я слушал Лешего и представлял себе сотни боевых пловцов, которые стреляли и резали друг друга, стремясь приблизиться к стометровой сигаре американской субмарины, неподвижно замершей на каменистом дне. Вместе с ними в жутком хороводе смерти кружились стаи кровожадных акул. Сперва твари охотились, вырывая людей из медленно плывущих подводных шеренг, но вскоре эта необходимость у них отпала. В заливе Гонав уже накопилось полным–полно мертвого человеческого мяса, которое можно было жрать не опасаясь выстрелов из смертоносных подводных автоматов. Но бойня продолжалась. Все новые и новые мертвецы оседали на морское дно. За трупами тянулись длинные красные шлейфы, и вечно голодные океанские хищники буквально сходили с ума, купаясь в сладкой человеческой крови.
Бр–р–р, жуть какая! Чтобы отделаться от этого леденящего кровь кошмара, пришлось интенсивно помотать головой. Андрей заметил.
— Ты чего?
— Да так… представил. — Мой аппетит куда–то вмиг испарился, и я отложил откушенный кусок. — Чем все закончилось?
— Вышибли нас. Янки открыто ввели боевые корабли и «котиков». Все якобы для поддержания порядка, борьбы с преступностью и мародерством в разоренной стране.
— А как же с подлодкой?
— Была возвращена, так сказать, законным владельцам. Мнимые террористы за нее не очень–то и боролись.
— Не понял, — я развел руками. — Почему «мнимые»? Зачем было похищать?
— Вот то–то и оно, — Леший сделал артистическую паузу, прежде чем поведать главное: — Похитили для одной–единственной акции, для того чтобы в щепки разнести Гаити.
— Гаити… — Я покопался в воспоминаниях. — Цирк–зоопарк, на кой хрен это потребовалось? В Гаити ведь сплошная нищета. Чего там валить?
— Буквально на следующий день после землетрясения весь мир начал собирать бабки. Ни до, ни после Гаити такого бешеного всплеска благотворительности не наблюдалось. А тогда все будто с ума посходили. Вот что творит грамотно построенная пропагандистская шумиха плюс настоятельные рекомендации кое–каких важных политических персон. Знаешь, Максим, порой до смешного доходило. Некоторые, в общем то совсем не богатые страны, приостанавливали свои программы господдержки основных экономических отраслей и отправляли деньги на Гаити. А все почему? Из–за океана позвонили и намекнули, что очень и очень надо помочь, — Леший интонацией выделил это «очень и очень».
— И эти деньги… — я понял куда клонит приятель.
— И эти деньги по сей день ищут, да только никак найти не могут. А сумма между прочим получилась солидная. Хватит новый остров намыть, а на нем не то что Гаити, Монте–Карло построить можно. — Тут Загребельный невесело ухмыльнулся. — Мы… Россия, я имею в виду, тоже заплатила.
— Иди ты, — я был искренне удивлен. — Мы же знали, что дело нечисто?
— Знали, да только доказательств не было. «Гнев Аида» мы ведь так и не получили. Вот чтобы не противопоставлять себя всему остальному миру, пришлось забашлять. Выкинутые миллионы, а что делать… политика, будь она неладная!
— Мерзко, — я скривился от гадливости. — Развалили и без того нищую страну, угробили сотни тысяч людей, и все из–за жалких кусков бумаги, даже не бумаги, а из–за циферек в компьютере, денег, блин, электронных… из–за ничего, из–за пустоты.
— Деньги и купленная на них власть ослепляет, заглушает разум. Организаторы этой аферы даже не попытались выяснить у всяких там ученых голов, а можно ли вообще трясти Гаити?
— Из твоих слов напрашивается вывод, что нет.
— Угадал, — Леший сокрушенно вздохнул. — «Гнев Аида» послал импульс в какой–то очень деликатный разлом земной коры. Я не специалист, но знаю, что после него вся тихоокеанская зона пришла в движение. И не только она. На противоположной стороне земного шарика, точно супротив Гаити, оказался не кто–нибудь, а Китай, его южные провинции. Там вообще началось светопреставление: землетрясения за землетрясением, сели, обвалы, огромные участки почвы в считанные секунды проваливались в недра планеты.
— Китайцы поняли, откуда ветер дует?
— Моментально. Они же не дураки. — Леший уставился в пустоту и принялся вспоминать. — Янки тогда отмазывались, мол, это не мы… мол, террористы. Но дети Великого Мао крепко держали их за яйца. Осуществить акцию по захоронению Гаити было просто невозможно без волосатой руки, может даже и не одной, тянущейся из мягких кабинетов Вашингтона. «Гнев Аида» это не прогулочная яхта, просто так ее не захватишь, а главное не используешь. Так что все готовилось заранее, и коды доступа были получены не откуда–нибудь, а прямо из Пентагона. Помнится, тогда даже проскользнула версия, что американцы разыграли очередную комедию, типа атаки на Нью–Йоркские башни–близнецы. Ведь в те годы свирепствовал экономический кризис. Даже у самой богатой страны мира средств было в обрез. Вот Дядя Сэм и отыскал экспресс–метод финансирования своей военной компании в Ираке и Афганистане.
— А что было дальше? — я жадно впитывал каждое слово, ведь такие откровения простым смертным доводится слышать далеко не каждый день. И хоть все это дела давно минувшие… все равно жуть как интересно!
— Дальше вроде как все улеглось. Штаты задобрили китайцев офигенными льготами по импорту их товаров. Те вроде как удовлетворились, но обиду все же затаили, и повернули свою программу климатического оружия против звездно–полосатого флага.
От долгого повествования у Загребельного пересохло в горле. Он снял с пояса флягу, отвинтил крышку и промочил горло. Насколько я помнил, раньше во фляге у него был спирт.
— Дай и мне чуток, — попросил я.
— Держи, — Андрюха без промедления протянул мне старую армейскую флягу образца еще тех, далеких советских времен.
Я пригубил и почувствовал вкус воды. Хотя алкоголем она и отдавала, но все же это была обычная аш–два–о. Видать Леший заправил флягу водой, так до конца и не опустошив ее от спирта. Я его понимал. Не выливать же ценный продукт.
Сделав вид, что именно вода и являлась пределом моих мечтаний, я глотнул пару раз. Затем посидел с полминуты, прислушиваясь как в металлическом сосуде плещется жидкость. Эх, все же жаль, что там не спирт! Градусы это как раз то, что требуется после таких вот жутких историй.
— А дальше… Что было дальше? — я даже не заметил, как задал вопрос. Язык сам произнес его.
— Второй раунд начался в Азии. — Леший словно ждал этого вопроса. — Союзники по НАТО пронюхали, что в Афганистане готовится серьезная акция. Да что там акция, прямо сказать наступление, результатом которого могла стать полная потеря северных провинций. Основные силы талибов готовились на территории Пакистана. До удара оставалось меньше месяца. — Загребельный вернул себе флягу и вновь сделал из нее жадный глоток. — Сам понимаешь, атаковать Пакистан, они не могли. Как–никак суверенное государство, да еще член ядерного клуба. Кто ж туда сунется? Оставался вариант сотворить что–нибудь этакое, что никак невозможно было расценить как прямую агрессию. Англичане предложили использовать свои наработки по управлению погодой.
— Грандиозное наводнение в Пакистане я помню.
Я точно помнил. Вернее не сообщения в новостях, а слова некоторых моих сослуживцев. Прошедшие Афган офицеры, которые прекрасно помнили через какую именно границу шли к духам караваны с оружием и свеженьким, только что взращенным в Пакистанских тренировочных лагерях подкреплением… Так вот эти самые офицера с досадой вздыхали: «Эх, поздно дождичек пошел! Вот тогда бы… годков так двадцать пять назад… Чтобы все эти суки захлебнулись, нахрен!».
— Хорошо что помнишь, — Леший вернул меня с горных перевалов Афганистана в глубины старого, заброшенного бомбоубежища. — Мне меньше работы. Если о начисто смытых городах ты знаешь, то осталось поведать тебе лишь ту часть истории, о которой в мире догадывались единицы.
— Интересно.
— Пронырливые ребята из китайской разведки пронюхали о готовящемся потопе. Их аналитики и метеорологи просчитали, что стихия такого масштаба не может быть локализована на одном сравнительно малом участке, она обязательно затронет соседние регионы, в том числе западный Китай. О своих выводах китайцы поставили в известность США и Англию. Они потребовали не применять климатическое оружие вблизи их границ.
— И что те ответили?
— Те? — Загребельный горько усмехнулся. — Те послали азиатов подальше. Дали понять, что не они в этом мире правят бал.
— Ого! — я аж присвистнул. — Это оскорбление. Это вызов. Зная китайцев, могу сказать, что такое стерпеть они не могли.
— И не стерпели. После того как северо–запад Китая залило водой и переколошматило оползнями, Поднебесная стала готовить достойный ответ.
— Знаешь какой? — ожидая чего–то уж очень невероятного, я уставился на Андрея.
— Еще бы не знать, — тот зло хмыкнул. — Они остановили Гольфстрим.
— Что?! — я не поверил своим ушам. — Так та нефтяная платформа в Мексиканском заливе…
— Нет, платформа «Бритиш Петролеум» взорвалась раньше, и чисто по халатности бурильщиков. Но эта авария послужила хорошим прикрытием, если не сказать помощником. Пытаясь связать, абсорбировать нефть, янки буквально заполнили залив всякой химией. Китайцы поглядели на это и добавили к коктейлю несколько своих ингредиентов. В результате плотность воды в нижних слоях резко возросла. Она превратилась в настоящий клейстер, который, сам понимаешь, течь уже никуда не мог. — Леший горько усмехнулся. — Мы перехватывали радиограммы американских субмарин, которые попав в этот кисель теряли до восьмидесяти процентов своего хода.
— Тогда говорили, что остановка Гольфстрима станет трагедией для всего мира, — припомнил я.
— По расчетам китайских специалистов их стране ничего не грозило. Зато проклятые янки навсегда забудут, что Флорида когда–то именовалась американским раем, а их Британских союзников ждала еще более веселая перспектива. Англии грозил такой холод, что впору было приступать к разведению пингвинов.
Я представил себе эту картину, но смешно мне не стало. Снежные заносы на улицах Лондона, Мадрида и Парижа. Лютый мороз пожирает Кастильские оливковые рощи, сады и парки Версаля, превращает в тундру территории Скандинавских стран. Цирк–зоопарк, и все это не случайность, не выбрык своенравной природы, а результат приказа, чудовищная воля нескольких человек. Хотя чего еще можно было ожидать от разгневанных Китайцев? Глаз за глаз, зуб за зуб. Как говорил Главный, типичная человеческая логика, человеческий поступок. И на него непременно должен был последовать ответ.
— НАТОвцы не успели ответить, — Леший словно прочел мои мысли. — Их опередили.
— Кто?
— А как ты думаешь?
— Ханхи, наверное.
— Погоди ты с ханхами! До них был еще наш, Российский выход, — сообщил мой приятель. — Россия она ведь не на другой планете находится. И ее, естественно, вся эта котовасия коснулась, да еще как коснулась! Вспомни ту жуткую жару и вызванные ею пожары лесов и торфяников летом 2010–го. Она между прочим накатила на нас именно в те дни, когда англичане выплеснули полагающуюся России воду на многострадальный Пакистан. А после Гаитянских событий весь Дальний Восток и Камчатка ходили ходуном. На все это мы должны были как–то реагировать, защищаться. Самой большой занозой в заднице был конечно же «Гнев Аида». Его то и решили тихо и по возможности натурально ликвидировать.
— И как, ликвидировали?
— Ликвидировали, — подполковник ФСБ закивал, но как–то не очень радостно. — Только я бы не сказал, что уж очень тихо. «Гнев Аида» засекли в двухстах милях от восточного побережья Японии. Субмарина шла в сопровождении еще одной подлодки класса «Вирджиния». Судя по всему эта парочка направлялась к побережью Китая, куда–то в район Шанхая. Медлить было нельзя, и нашим подводникам приказали «Фас!». «Вирджинию» накрыли первым же залпом, но она прикрыла собой главную цель и тем самым дала «Гневу Аида» фору. Хотя, если честно говорить, какая там, к дьяволу, фора, когда за ними шли две «Щуки–Б» вооруженные «Шквалами»!
О характеристиках подводных лодок класса «Щука–Б» я конечно же ничего не знал. Но название «Шквал» вспомнил. Реактивная торпеда, летящая под водой со скоростью триста пятьдесят километров в час, это была легенда, символ военного и научно–технического могущества нашей страны.
— Так вот… — тем временем продолжал Леший. — Понимая, что им не уйти, американцы применили установку против наших подводных лодок. Это был их единственный шанс. — Предвидя мой вопрос, Андрюха пояснил. — Очевидно какой–то из режимов «Гнева…» позволял использовать его на ближних дистанциях как тактическое оружие. Правда, судя по всему, это был не опробованный режим. После первых же импульсов в том районе началось чёрти что. Океан в прямом смысле ходил ходуном. Пошли подземные толчки, возникло цунами. Японцы надолго запомнили эти дни, ведь именно в результате всех этих катаклизмов и рванула АЭС в Фокусиме.
На фоне гибели всего мира катастрофа на японской атомной станции сейчас выглядела просто легким недоразумением. Неудивительно что я не особо на нее прореагировал. Куда любопытней показался исход подводного сражения.
— А что исход? — Загребельный ответил на мой вопрос. — Я же в самом начале сказал, избавились мы от этого чуда вражеской техники. Правда и одну подлодку потеряли. Международный скандал из конфликта раздувать не стали. Не мы, не американцы. Сам понимаешь, замешано секретное оружие массового уничтожения, плюс разоренное побережье Японии, плюс АЭС. Кто его знает, на чьей стороне окажется мировое общественное мнение? А лодку нашу объявили погибшей в ходе учений на Баренцевом море.
— Да–а–а… ну и дела… — протянул я и тут же спохватился. — Слушай, друг Андрюха, а почему Главный обо всем этом не вспоминал? Неужели не знал?
— Знал конечно же, — подполковник ФСБ кивнул. — Может не во всех подробностях, но все же знал. А не вспоминал потому, что не от этого старушке Земле досталось больше всего.
— Все–таки были украденные технологии, опьяненные новыми возможностями диктаторы и террористы?
— Были, — авторитетно подтвердил чекист. — Разборки сверхдержав наглядно показали, что климатическое и сейсмическое оружие это не вымысел, не детские игрушки, а мощное, эффективное средство глобальной войны. Вот тогда–то и понеслось! Удар за ударом, смерчи, ливни, ураганы. Пока применялись атмосферные средства, мир еще держался. Но когда Израиль ответил с помощью подземного, возможно термоядерного взрыва, который был произведен на стыке каких–то там тектонических плит, все стало очень плохо.
— Полагаю, именно тогда человечество и познакомилось с ханхами?
— Именно тогда и познакомилось, — подтвердил Загребельный. — Пришельцы не позволили людям и дальше измываться над планетой.
После этой фразы мы надолго замолчали. Не знаю о чем думал Андрюха, но я… В который раз за минувшие сутки меня придавило ощущение своей собственной ничтожности и никчемности. Да пожалуй не только своей. Всеобщей. Ничтожности и никчемности всех людей на Земле. Это чувство складывалось как бы из двух частей, двух компонентов.
Во–первых, знать что человеческую расу создали, слепили словно из пластилина чужие, это само по себе унизительно. Раньше заслуга появления на свет божий принадлежала нам самим. Сперва мы были амебами, потом рыбами, позднее ящерицами и обезьянами. Затем самостоятельно, абсолютно самостоятельно превратились в гомосапиенсов. Никому не должны и никому не обязаны. Все сделали сами: родились, возмужали, развились и поумнели, построили общество и цивилизацию. Так мы думали раньше. Однако теперь вдруг выяснилось, что все это совсем не так. Мы, как и вся наша планета, созданы великими конструкторами и изобретателями, творцами жизни во вселенной по имени ханхи. Обидно. Цирк–зоопарк, до слез обидно!
Но куда хуже этого известия стала новость под номером два… Мы оказались дефектными, ущербными, умственно неполноценными. Соперничая друг с другом, стремясь к наживе и власти, мы начали разрушать мир, в котором сами же и живем. Понятно ханхи не могли равнодушно наблюдать на то, как гибнет творение их рук. Не отягощенные чувством жалости, живущие одной рациональностью, они приняли решение — сменить арендаторов принадлежащей им собственности. Человечество пошло под нож, быстро освобождая площади для новых обитателей голубого шарика под названием Земля.
Мы, последние из уцелевших, отчаянно сражаемся за свою жизнь, на что–то надеемся. Вернее надеялись. После встречи с Главным стало понятно, что шансов у нас нет. Не думает же он, в самом–то деле, что мы вместе с Лешим, вооруженные знанием всей правды, сможем что–нибудь изменить? Утопия! Настоящая утопия!
— Главный сказал, что у нас два месяца.
Прозвучавший в тишине бомбоубежища голос Загребельного прервал мои мысли. Был он ровный и бесцветный. Сразу стало понятно, что Андрюха никак не может сложить собственное отношение к тому предложению, которое мы с ним получили.
— Фигня все это! — я предельно кратко озвучил суть своих последних рассуждений.
— Спасти мир за два месяца…
Леший словно не расслышал моего восклицания. Голос его продолжал оставаться бесстрастным и задумчивым. Мой приятель явно говорил сам с собой. На такой ответ, по сути и не являющийся ответом, я мог прореагировать двояко. Либо психануть, что в общем–то соответствовало моему нынешнему настроению, либо расслабиться и предаться фантазиям о том, как два супергероя спасают целую планету. Слава богу у меня хватило мозгов пойти по второму пути.
— Как будем спасать?
На этот раз Леший прореагировал:
— Подумаем. Для начала вспомним о том, что говорил Главный, к чему он нас подталкивал.
— Дорога, — протянул я, покопавшись в воспоминаниях. — Помнится от сказал: «Неважно куда идти, главное для чего».
— Очередная тень на очередной плетень, — подполковник ФСБ вмиг расшифровал уловку Главного. — Он прекрасно знал и куда идти, и для чего. Только напрямую сказать не мог. Боялся гнева своих собратьев.
— Логично, — я согласился со словами приятеля. — Итак, идти нам следует…
— В Белоруссию, под Могилев, — закончил за меня Загребельный. — Именно об этом месте рассказывал Главный. Он пытался убедить всех своих собеседников, что пришел именно оттуда, наталкивал на мысль, что дорога проходима.
— Так… с местом, кажется, разобрались, — это расследование понемногу начало меня занимать. — Теперь попытаемся выяснить, что мы там потеряли, под Могилевом–то?
— Верной дорогой идете, товарищи! — похвалил меня Загребельный. — А сам–то что думаешь по этому поводу?
— Платформы! Там находятся две боевые платформы ханхов, которые якобы сбили бойцы белорусского сопротивления.
— Ну, насчет «сбили»… да и существования самого сопротивления я, откровенно говоря, очень сомневаюсь, — хмыкнул Леший. — А вот что Главному удалось умыкнуть и спрятать два инопланетных корабля, так это очень даже походит на правду.
— Для чего?
— Пока непонятно. Хотя… транспорт он ведь и предназначен для того, чтобы на нем куда–то отправиться.
— Куда?
— Я тебе что, справочное бюро? — возмутился Андрюха. — Не знаю куда. Может поймем, когда доберемся до места.
— Ты и вправду думаешь, что это реально, добраться я имею в виду? — я в упор поглядел на приятеля. — Километров так с полтысячи будет, причем почти весь маршрут проходит по Проклятым землям.
— Только не говори, что обгадился со страха. — Леший хитро прищурил один глаз. — То оружие и боеприпасы, которыми ты снабжал нас все эти годы… Где ты их брал? Если бы склады находились в пустошах, то их бы уже давно нашли. Пустоши хожены и перехожены вдоль и поперек. Единственное место, где могло сохраниться оружие, это Проклятые земли.
Что тут скажешь? От проницательного чекиста было сложно что–либо утаить. Поэтому пришлось сознаться:
— Я забирался в зону не более, чем на двадцать километров. А что там дальше, в глубине… один дьявол ведает.
— Печально, — Загребельный сокрушенно покачал головой. — Мне думалось, что полковник Ветров с Проклятыми землями на «ты».
— Думалось ему… — я возмущенно фыркнул.
То ли от нервов, то ли бессознательно пытаясь раздобыть энергию, столь необходимую для заживления ран, я опять почувствовал жуткий голод. Бумажный сверток зашуршал, и зубы вновь впились в кусок уже абсолютно холодного мяса. Оно остыло очень быстро, и теперь приобрело температуру окружающего воздуха. Холодного воздуха. Это могло означать лишь одно — на землю пришла ночь.
Я поежился, чувствуя себя весьма неуютно в футболке, одетой поверх нее легкой демисезонной куртке, спортивных штанах и натянутых на босу ногу кирзаках. Да, конечно же, на мне были еще и бинты! Но даже при таком утеплении выдержать ночь, когда температура падает до пяти–шести градусов… дело, прямо скажу, непростое.
— Костерок бы развести… Как думаешь? — предложил я, поеживаясь.
— Дыму здесь выходить некуда, вентиляция не работает, — Леший огляделся по сторонам. — Все, что можно жечь, либо синтетика, либо покрыто синтетикой. Чадить будет будь здоров. Так и задохнуться недолго. Бывали уже случаи.
— Холод собачий, — пожаловался я.
— Будем греться друг об друга. Иного выхода нет, — Загребельный кивнул на свой котелок. — Сейчас проглочу все это, и двинем спать.
Когда мы вернулись в главный зал, там уже во всю шла подготовка к ночи. Бойцы обшарили бомбоубежище, которое в предвоенные годы использовалось как ночной клуб. Их добычей стали куски какой–то толстой черной ткани, похоже, раньше служившие светонепроницаемыми шторами, охапки цветной, поблескивающей в свете керосинки полиэтиленовой пленки и целая кипа бухгалтерских бумаг. Навалив весь этот мотлох поверх оторванных от столов крышек, они соорудили примитивную лежанку, на которой впритирку могли уместиться четверо. О мягкости сего ложа говорить не приходилось, зато оно довольно пристойно изолировало от холодного бетонного пола.
Когда все приготовления наконец были закончены, четверо моих товарищей, отбросив чины и должности, на равных стали тянуть жребий. Короткий кусочек провода достался Сергею Чаусову, а вместе с ним и «почетное» право первым заступить на дежурство.
— Повезло, — хихикнул Мурат. — А то от этого бегемота житья нет, то храпит, то ворочается.
— Не волнуйся, Муратик, часика через два я юркну тебе под бочек, — в ответ пообещал морпех.
— Чаусов, Ертаев, а ну, отставить эти ваши любимые пидарские шуточки! — рявкнул Загребельный. — Ишь, блин, взяли моду!
Лешего данная тема всегда раздражала. Оно и понятно, человеку, вышедшему из колыбели рабоче–крестьянской Красной Армии, слушать о сладкой мужской любви к своему же полу… это почти что оскорбление. Я его понимал. Испокон веков в воинских частях сотни, тысячи мужиков жили все вместе, одной большой семьей. Порой доводилось спать по три человека на матрасе, укрывшись одним тощим одеялом. А уж тереть друг другу спины в общей бане на сотню человек или целым взводом сидеть на дырках в сортире без кабинок, так это вообще — самое обычное дело. И никогда ни у кого не встал при взгляде на голого волосатого соседа. Не видел я такого! Конечно, всегда были придурки и недотепы, но только тогда им еще не рассказали, что можно подкрасить глазки и шикарно, по–заграничному, наречься геями.
Вспоминая те старые времена, я по–доброму улыбнулся. Сразу накатила приятная теплая волна, повеяло спокойствием, надежностью, уверенностью в завтрашнем дне. А может дело совсем не в воспоминаниях? Может мне передалось тепло и забота моих новых товарищей? Последнее, что я запомнил перед тем как погрузиться в сон, были слова Загребельного:
— Полковника положим в середину. Самому ему не согреться. Одежонка вон какая дохлая.
Спасибо, мужики, — это был мой ответ, только вот не уверен, что сподобился произнести его вслух.
Спал я довольно беспокойно. И дело было не только в холоде. Всю ночь с невероятной настойчивостью снился один и тот же сон. Раза три он прерывался. Когда менялись часовые и место рядом занимал кто–то другой, я вздрагивал и открывал глаза. Но все успокаивалось, и я вновь проваливался в сон, чтобы досмотреть очередную серию жуткого фильма, повествующего о судьбе моего сына.
Командир зенитного пушечно–ракетного комплекса «Тунгуска» старший сержант Олег Ветров вел бой с боевыми челноками ханхов. Его установка прикрывала колонну техники, в которую входили большие пассажирские паромы, такие как обычно курсировали по Балтике меж Питером и Хельсинки. Корабли вытянули из воды и поставили на гусеничную тягу. Эти тысячи тонн металла, до отказа набитые вопящими от ужаса людьми, медленно ползли по пыльной проселочной дороге.
«Тунгуска» стояла на абсолютно лысом, открытом со всех сторон холме, и без устали молотила по заходящим для атаки челнокам. Ханхи словно не замечали колонну. Они атаковали только установку моего сына. Причем использовали для этого какие–то невидимые лучи. Инопланетные летательные аппараты образовали гигантский смерч, вращающийся прямо над холмом. Они кружились и облучали, облучали и кружились. Я видел как на установке вспыхнула краска, однако та все равно продолжала стрелять. Созданная людьми боевая машина пока еще выдерживала натиск инопланетных агрессоров, а вот земля, на которой она стояла, кажется, нет. Грунт под гусеницами «Тунгуски» стал размягчаться, быстро превращаясь в расплавленную лаву. Тяжелая боевая машина начала тонуть в ней как в жерле только что проснувшегося вулкана.
Я прекрасно понимал, что ни Олег, ни кто–либо другой из его экипажа уже не сможет спастись. Я видел лицо сына. Оно было мокрым от пота, грязным от копоти, по нему плясали багровые отблески страшного пожара. Олег что–то кричал. И это были отнюдь не слова команд. Он кого–то звал, протягивал к кому–то руки. И моему сыну ответили. К Олегу протянулись худенькие женские ладони. Их руки встретились. Олег привлек к себе девушку. Знакомые темно–каштановые волосы, маленький, чуть вздернутый носик, огромные карие глаза. Лиза! Господи боже мой, это была Лиза! Мой сын крепко обнял девушку. То было прощальное объятие двух любящих друг друга людей, которым вот–вот предстояло расстаться с жизнью.
В этот миг огонь, пожирающий двух детей, словно переметнулся ко мне в грудь, со шкворчанием обжег все внутри. Я совершенно не думал о том, что увидел свою возлюбленную в объятиях сына. Я понимал лишь одно: я теряю их… навсегда теряю их обоих! И поделать ничего нельзя. В моих силах лишь кричать, выть от боли и горя.
— Ты чего, Максим? Очнись!
Леший крепко держал меня за руки. На его щеках играли оранжево–желтые блики, очень похожие на те, что я только что видел на лице у своего погибающего в огненной пучине сына. Может именно поэтому я не сразу очнулся, понял что со мной и где нахожусь.
— Мы в «Бункере». Опасности нет. Успокойся, — Загребельный не утешал, а скорее приказывал.
— В «Бункере»… — запинаясь, повторил я и перевел взгляд на огонек керосиновой лампы, которую прямо над нами держал Саша Клюев, светловолосый, лет тридцати пяти от роду гранатометчик из группы Лешего. — Да–да… конечно… я помню.
Почувствовав как мои руки расслабились, Леший их отпустил. После чего Андрюха сокрушенно покачал головой, тяжело вздохнул и вновь улегся на свое место. С другой стороны меня подпер морпех. Клюев же, с раскачивающейся лампой в руках, стал медленно удаляться. Он явно направился к выходу из зала, тому месту, где и дежурили наши караульные. Никто не проронил ни слова. Все прекрасно понимали — после того, что довелось перенести полковнику Ветрову, сны у того просто не могут быть светлыми и по–детски безоблачными.
Оказавшись в темноте, я попробовал вновь заснуть. Куда там! Лицо Олега вставало в памяти всякий раз, как только я смыкал веки. Страшное обожженное лицо. Он беззвучно переносил страдания. Он не звал меня, ни о чем не просил. Он никогда меня ни о чем не просил…
Промучившись где–то с полчаса, я решил, что уже не засну. Кроме того на часах сейчас стоял Клюев, последний в списке сегодняшних караульных. И это означало, что близится утро.
Я постарался встать как можно тише и осторожней, так чтобы никого не разбудить. Встать… Еще вчера такой трюк у меня бы вряд ли получился. Еще вчера на ноги меня поднимали с помощью подъемного крана, ну или сильных рук кого–нибудь из моих товарищей — бойцов спецгруппы подполковника Загребельного. Зато сейчас все изменилось, причем в лучшую, гораздо лучшую сторону. Я не чувствовал ран, сломанные ребра болели так, словно это были всего лишь синяки, полученные в прозаической автобусной давке. И что самое замечательное — в мое тело понемногу начали возвращаться силы. Чудо! Настоящее чудо! Пол часа, проведенные в компании Главного, сделали с моим организмом то, на что самая современная медицина потратила бы не один месяц. Интересно, а шрамов на мне тоже не осталось?
Ответ на этот вопрос я решил выяснить как–нибудь в другой раз. Сейчас же я поднялся, не забыв прихватить с собой автомат, с которым по привычке спал в обнимку. Не скажу, что все эти упражнения дались мне очень уж легко. Однако опыт по преодолению постпохмельного будуна имелся, и я воспользовался им как инструкцией к действию, тем более, что симптомы оказались весьма похожи. Повесив автомат на шею, я вытянул вперед руки и небольшими неуверенными шашками поплелся в направлении легкого свечения, которое виднелось на противоположном конце темного подземного зала.
Когда я добрался до двери, то обнаружил там Клюева, сидящего на той самой дырявой аудиоколонке, которую вчера трамбовал своим задом я сам. Керосиновая лампа стояла рядом, и гранатометчик занимался тем, что придирчиво осматривал свой РПГ–32, продувая и протирая мягкой тряпочкой все его, так сказать, деликатные места.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — Александр сделал попытку подняться.
— Сиди, — буркнул я и протопал мимо бойца в направлении одной из примыкающих комнат.
Провел я там пару минут и вернулся, чувствуя несказанное облегчение в мочевом пузыре. За время моего отсутствия во владениях Клюева кое–что изменилось. Рядом с аудиоколонкой появился пластиковый стул, один из тех, что в превеликом множестве валялись в зале.
— Товарищ полковник, вы спать или посидите со мной? — поинтересовался боец.
— Ну раз ты уж стул приволок… — вместо того чтобы договорить я опустился на удобное пластиковое сиденье, после чего поплотнее запахнул куртку. — Сам–то чего на ящике мучаешься? Ведь неудобно.
— Вот и хорошо, что неудобно. Всякое желание уснуть пропадает, — ухмыльнулся Саша. — Сейчас уже почти пять утра. Самое гадкое время. Вы, поди, и сами знаете.
— Знаю, — согласился я, припоминая те далекие времена, когда еще заступал дежурным по части. Час, два, три ночи — сна ни в одном глазу. Ну а как пробьет четыре утра, вот тут и начинается… Внутри словно батарейка садится, причем моментально так, за считанные минуты. Сил едва–едва хватает, чтобы держать веки открытыми.
— Мне частенько приходилось ходить начальником караула, — продолжил свой рассказ Клюев. — Вот и понапридумывал всяких хитростей и уловок, чтобы, значит, службу тащить исправно. Я ведь, не ради хвастовства будет сказано, человек обязательный.
— Начкаром ходил? — переспросил я. — Так ты…
— Прапорщик, — помог мне Клюев. — Прапорщик воздушно–десантных войск. С восемнадцати годков в армии, и до тех самых пор, пока не сократили как прапорщиков, так и меня самого. — Тут Александр тяжело вздохнул, очевидно припоминая те не веселые времена, когда тысячи офицеров и прапорщиков вышибли из армии, лишили части их жизни, их души.
— Ханхи нас всех сократили, — я попытался утешить своего боевого товарища. — Так что теперь чего уж сетовать.
— Это верно, — Клюев кивнул. — То, что произошло… Просто в голове не укладывается. Жили себе тихо, мирно, спокойно, и вдруг бац… Ничего этого уже нет.
— Хорошо сказал… тихо, мирно и спокойно, — с горечью в голосе повторил я, со всех сил стараясь удержаться от сарказма.
Однако проницательный прапор все же что–то такое почувствовал, потому как набундючился и подозрительно умолк. Сидели мы так минут пять, безмолвно уставившись на колеблющийся огонек лампы. Каждый думал о своем. Я в значительной степени все еще находился под впечатлением ночного кошмара и вспоминал сына. То, как мы провожали его в армию. То, как вместе с женой ездили на присягу, в учебку под Оренбург. Тогда никто даже не мог предположить, что это будет наша последняя встреча.
— Товарищ полковник, разрешите вопрос? — мысли Клюева наконец нашли себе выход.
— Да, — я перевел взгляд на прапорщика.
— Про утро вчерашнее спросить хочу. Почему кентавры нас отпустили? Я что–то плохо помню, будто в отключке был. — Десантник помотал головой, словно до сих пор так и не пришел в себя.
— А что ты помнишь?
— Помню, что когда отходили, многолапые вроде не двигались, — прапорщик покопался в воспоминаниях. — Или это мне так казалось? Я же говорю, с головой у меня что–то неладно было.
— А ты этот вопрос Загребельному задавал?
— Конечно, задавали.
Клюев сказал «задавали», из чего сам собой напрашивался вывод, что вся группа находилась в недоумении от нашего чудесного спасения.
— И что он ответил? — я не хотел, чтобы моя история шла в разрез с рассказом Лешего.
— Помогли, говорит, нам. Парализовали кентавров газом, да только эта штука чуток и нас зацепила. Кто именно нам помог, подполковник так и не сказал… — тут Клюев счел своим долгом оговориться: — Да и, если честно, мы особо не допытывались. Времени на эти разговоры совсем не было.
Ой, спасибо тебе, друг Андрюша! — мысленно поблагодарил я Загребельного. — Ляпнул первое, что на ум взбрело, а мне теперь пыхтеть, выкручиваться.
Тут до меня вдруг дошло, что Леший счел преждевременным открывать людям всю правду. Я хорошо знал подполковника ФСБ и сразу понял, что, видать, на то у него имелись свои серьезные резоны. Что ж, раз так, то и мне пока следует держать язык за зубами.
— Да, нам помогли, — начал я не очень уверенно. — Другая группа. Видел издалека. Скорее всего не местные. У них имелись гранаты с газом, и полагаю, что газ этот был не нашего производства. Наверняка разработки ханхов. По–другому быть просто не может. Уж очень быстро эта вещество подействовала на кентавров. — Моя заключительная фраза должна была направить мысли Клюева в нужном, правильном направлении. Поэтому я с недоумением произнес: — И где они их только отыскали?
— Ну, дела!
Десантник тут же начал что–то себе шифровать. Может и впрямь пытался понять откуда взялось это спецсредство, а может перебирал в памяти всех известных ему кандидатов на роль наших спасителей. Именно благодаря этой паузе у меня и появилась возможность подумать над продолжением разговора. Пожалуй, сейчас Клюева следовало огорошить простым и ненавязчивым вопросом, что–то типа «Как пройти в библиотеку?». На примете у меня как раз имелся один такой:
— Боязно мне что–то, — как бы разговаривая сам с собой, протянул я.
— Боязно? — Клюев среагировал моментально. — Почему боязно?
— Кто знает, как там наши наблюдатели?
— Призраки до них не доберутся, а больше ночью вроде как страшиться некого.
— Некого говоришь… — я тяжело вздохнул. — Тут, понимаешь ли, дело такое… Подопечные мои, Лиза с Пашкой, они чуток недолюбливают Сергея… Блюмера, я имею в виду. Если сцепятся…
— А–а–а, это… Вы не волнуйтесь, товарищ полковник, — прапор широко улыбнулся. — Загребельный с ними капитана Соколовского оставил. Этот всяких там глупостей не допустит, уж поверьте мне. Костя не человек, а кремень. У него, между прочим, четыре боевых ордена.
— Солидно.
Я вынужден был согласиться. И только я это сделал, как в темноте убежища послышался звук открывающейся двери. Через мгновение в глубь коридора проник серый, словно плотно нашпигованный пылью свет предрассветных сумерек.
Мы с прапорщиком тут же схватились за оружие, да только напрасно. Опасности не было. Со стороны входа в «Бункер» послышался хорошо знакомый голос:
— Свои! Не стрелять! — затем Соколовский добавил: — Подымайтесь! Скорее! Они ушли.

Глава 3

Все обстояло именно так, как мы и предполагали. Ворота Одинцовской колонии оказались открытыми, причем не просто открытыми, а я бы сказал распахнутыми настежь, если конечно такое определение можно применить к их конструкции. Старый оранжевый «Камаз», к задку которого был приделан запирающий щит, виднелся далеко в глубине периметра. Так что пятиметровый, сложенный из бетонных блоков и кирпича, коридор, именуемый Северными воротами, теперь был полностью свободен. В такой ситуации оставалось лишь надеяться, что мы успели первыми, и внутрь поселения еще не успели пробраться хищные, вечно голодные твари.
— Как говорится, с возвращеньицем, — Костя Соколовский бросил на нас с Лешим быстрый взгляд и горько усмехнулся.
— Да уж… — кивнул я, припоминая наше показательное, обставленное по всем правилам изгнание из поселка.
— Нечего время терять. Двинули! — Загребельный первым сделал шаг вперед.
Приближаясь к воротам, я внимательно оглядывался по сторонам. Сейчас периметр напоминал крепость, которая пала после яростного штурма. Серые стены, словно ожогами, разукрашены черными подпалинами ядовитой инопланетной плесени, через которые проложили себе путь грязно–белые известковые потеки — следы едких кислотных дождей. Витки спиралей Бруно, идущие по верхнему краю стены, кое–где оказались оборванными и свисали вниз огромными, слегка покачивающимися на ветру пружинами. Несколько битых прожекторов уныло глядели на мертвый город пустыми черными глазницами. Испортили их, видать, когда в спешке пытались снять, да так и бросили, добив вместо того, чтобы тратить время на ремонт. Дополняли картину уныния и разорения клубы черного дыми, которые поднимались от чего–то, что все еще тлело за стеной.
Я глядел на все это, и сердце мое сжималось. Сколько сил положено, сколько жизней принесено в жертву, и все зря! Ушли, бросили, оставили во владении тупых тварей, которые и так уже заполонили весь мир.
Только я подумал о монстрах, как они не замедлили появиться. Два наездника нарисовались на фоне оранжевого силуэта грузовика. Твари замерли, словно не зная что предпринять. Они явно были голодны, но противников было много, слишком много. Секундное замешательство обошлось хищникам очень дорого. Среди нас оказался человек, который по некоторым причинам недолюбливал именно этих отвратительных, похожих на высокие пятиногие табуретки, бестий. И на их беду этот человек в совершенстве владел оружием.
Короткая очередь перевернула одного из наездников и заставила его гулко шлепнуться о решетку радиатора старого «Камаза». Вторая тварь попыталась бежать. Она совершила отчаянный высокий прыжок, после которого грохнулась на землю… грохнулась уже смертельно раненой. Наездник попробовал уползти, отталкиваясь слабеющими, длинными как спицы ногами, но ему, конечно же, это не удалось. Лиза прикончила врага двумя одиночными выстрелами.
— Да–а–а… — только и протянул Загребельный, глядя на то, как девушка опускает автомат.
— Лизонька, выходи за меня замуж, — жалобно попросил здоровяк морпех. — Буду за тобой, как за каменной стеной.
Шутка понравилась, и все дружно заржали, не скажу, что очень уж весело, скорее нервно.
— Отставить смех, — приказал Леший. — Входим внутрь. Всем внимание. Получается, что мы тут не первые. Внутри уже имеются гости.
Пока преодолевали входной туннель, я то и дело поглядывал вверх. Все казалось, что какая–нибудь тварь вот–вот бросится со стены. Однако бог миловал. Мы без проблем вошли внутрь поселка.
Первый же взгляд по сторонам заставил меня вздрогнуть. Колония больше не походила на оазис мира и спокойствия. Практически все теплицы оказались разрушенными. Деревянные конструкции и полиэтиленовую пленку с них свалили в несколько огромных куч и подожгли. Именно дым от этих, уже практически догоревших костров, мы и видели на подходе к поселку. С одной стороны, конечно же, варварство, но с другой… С другой я понимал Крайчека. Восстанавливать почву больше никто не будет, так что и теплицы уже вроде как ни к чему. Зато свет… Свет жителям Одинцово прошедшей ночью был необходим позарез. Электрическое освещение периметра уже демонтировали, и огромные, до самого неба костры, это единственное, что могло защитить от призраков, дать возможность подготовиться к дальней дороге.
Но не только разрушенные теплицы да чадящие головешки создавали ощущение безысходной тоски и конца всего сущего. Немалую роль здесь играли вещи. Огромное количество разнообразных человеческих вещей, разбросанных по земле. Одежда, обувь, детские игрушки, книги, всякие там пузырьки и склянки. Было понятно, что все это добро не потеряли, а специально выпотрошили из рюкзаков и котомок у отправляющихся в изгнание одинцовцев. Однако и это, наверняка совсем непопулярное решение, я тоже понял. Нельзя было отягощать себя лишним грузом. Люди и так слабы, поэтому полное безумие разрешить им тащить с собой зачастую бесполезный балласт. Обзаведутся новым, если конечно останутся живы.
— Увидишь что–нибудь подходящее тебе по размеру, бери, — негромко обратился ко мне Загребельный. — Иначе загнешься от холода. Одежда пока чистая, а пролежит день–другой… Ну, короче, сам знаешь что с ней будет.
После общения со мной Леший стал раздавать приказы своим людям:
— Рассредоточиться. Цепью. Дистанция десять метров. Двигаемся в сторону убежища. Смотрите, не вляпайтесь в кровь наездников. Бегом…
Я не дал ему произнести «марш».
— Андрей, ворота…! Запереть бы.
Леший отрицательно покачал головой:
— Вдевятером мы «Камаз» не сдвинем. Надо скорее добраться до убежища. Глядишь, и отыщем помощников для этой работенки.
— Не пойдет, — заупрямился я. — Пока будем мотаться туда–сюда, внутрь периметра всякой нечисти видимо–невидимо набьется. Так что лучше оставайтесь здесь и держите вход. А я… — дойдя до этого места, я оттолкнул плечо Сергея Чаусова, который, несмотря на все мои успехи, продолжал подстраховывать и опекать покалеченного полковника бронетанковых войск, — … а я тем временем попробую постучаться в убежище.
На лице Загребельного отразилось сомнение. В этом предложении конечно же был свой резон, но отпускать меня самого Леший не решался. Пара наездников на входе это далеко не все твари, которые могли просочиться внутрь.
— Ничего со мной не случится. Убежище ведь вон оно… — я мотнул головой в сторону блочной четырнадцатиэтажки, выглядывающей из–за трехэтажного здания, в котором еще вчера размещался штаб Крайчека. — Метров двести пятьдесят, не более.
Я очень надеялся, что мое предложение будет принято. И это не только потому, что оно по всем статьям обставляло план Лешего. Был у меня тут и личный интерес. Там, в убежище, вполне вероятно находился один человек, с которым я бы хотел выяснить отношения с глазу на глаз, без косых оценивающих взглядов Лешего и его команды.
— Один не пойдешь, — Загребельный все же сдался, но поставил свое условие.
— Ну тогда дай мне… — я помедлил, подбирая подходящую кандидатуру.
— Товарищ командир, разрешите, я пойду с дядей Максимом? — звонкий мальчишеский голос заставил всех обернуться.
Пашка стоял рядом со своей сестры и носком ботинка колупал землю.
— У ворот, от меня толку мало, — пояснил пацан. — Автомат у меня короткий. Он для ближнего боя, а совсем не для того, чтобы издаля зверей бить. Только патроны зря тратить буду.
Это конечно была правда, но всем сразу стало понятно, что основная причина Пашкиного рвения кроется совсем в ином. Скучно ему тут в охранении. Куда приятней прогуляться в убежище, и, если там остались его старые знакомые, произвести на них эффект своим неожиданным появлением.
— Годится, возьму Павла, — не раздумывая, согласился я. Парень частично был в курсе моей истории и при беседе с Нестеровым не станет задавать ненужных вопросов.
— Ладно, шуруйте. Только быстро, — Леший поморщился. — А то что–то не нравится мне эта тишина.
— Во–первых, рано еще, только–только рассвело, — я постарался успокоить приятеля. — А во–вторых, Главный пообещал, что кентавры пока нам досаждать не будут.
— Это я помню, — Андрюха кивнул. — Но все равно как–то беспокойно на душе. Чутье что ли? — После этого, заданного самому себе вопроса, Загребельный махнул рукой, как бы отгоняя дурные предчувствия. — А, ладно… черт с ним. Все к воротам! Живо!
Бойцы мигом кинулись исполнять приказ командира. Все, кроме одного. Лиза, слегка прихрамывая, подошла к нам.
— Максим, поосторожней там, пожалуйста, — юный снайпер обняла меня, прижалась и украдкой прошептала на ухо: — Я так соскучилась.
— Я тоже, — шепнул я в ответ, и это по сути стало нашим первым объяснением в любви. Затем я оторвал девушку от себя и, заглянув ей в глаза, шутливо пояснил: — Нам, между прочим, надо всего лишь в соседний дом сходить, так что все эти прощания ни к чему. Через полчаса увидимся.
— А я с тобой не прощаюсь. Я с тобой здороваюсь, — не растерялась Лиза. — А то как–то при всех неудобно было.
— Тогда ладно.
Я притянул девушку к себе и быстро поцеловал. В губы поцеловал. И это был наш первый настоящий поцелуй. День видать сегодня такой, многое делается впервые.
— Еще, — попросила Лиза.
Я поцеловал ее еще, но только на этот раз в курносый носик.
— Ой, началось! — простонал скучавший рядом Пашка. Сказано это было так, словно он уже основательно устал от наших вечных нежностей. Получилось забавно, и мы с Лизой прыснули от смеха.
— Пора, товарищ полковник, — пятнадцатилетний пацан напустил на себя важности.
— Ну, пошли, коль пора, — я подмигнул девушке, поудобней перехватил «Калаш» и сделал первый шаг вглубь поселка.
Пару минут мы шли молча, пока не добрели до места, где начиналась россыпь конфискованных у Одинцовцев вещей.
— Павел, мне нужна одежда, — напомнил я пацану. — А то у меня уже сейчас зуб на зуб не попадает. Представляешь, что будет ночью?
— Что искать? — осведомился пацан.
— Брюки, какой–нибудь свитер, куртку потеплее… да, и что–нибудь годное на портянки. — Я опустил взгляд на свои ноги. — Сапоги, что ты мне раздобыл, хорошие, спору нет, но не век же их на босу ногу носить.
— Сейчас поищем, — с готовностью согласился мой напарник и направился к тому месту, где вещи лежали гораздо гуще.
Как говорится, на напарника надейся, а сам не плошай. Руководствуясь именно этим принципом, я тоже взялся за поиски. Естественно, сперва внимательно огляделся по сторонам. Тихо. Ничего подозрительного. Единственное место, где могла притаиться опасность, это соседние многоэтажки, в которых еще вчера жили люди. Но до них с полсотни метров. Вполне сумею среагировать и вовремя открыть огонь. Так что пока часть своего внимания вполне можно сосредоточить на поисках.
Я медленно брел вперед, пиная ногами баулы и подушки, вороша стволом автомата кучи с одеждой и мелкой домашней утварью. Ох, эти глупые людишки, неужели вот все это они намеревались переть на своем горбу ни много ни мало, а три сотни километров?!
В поисках мне повезло сразу. Уже через пару шагов обнаружился полиэтиленовый пакет с эмблемой «BMW», в котором лежали две пары джинсов. Не новые, но целые, чистые и главное вроде бы моего размера. Это хорошо. Мне давно не терпелось избавиться от синих спортивных штанов, до неприличия растянутых в мотне и на коленях — непременного атрибута алкоголика, который поутру натянул первое, что попалось под руку, и пулей кинулся в ликероводочный отдел ближайшего гастронома.
Долгое время джинсы оставались моей самой удачной находкой. Дальше я почему–то находил лишь женскую и детскую одежду. Один раз на глаза попался вполне приличный джемпер, но он оказался связан словно на какого–то пигмея. У Пашки дела шли не намного лучше. Я видел, что пацан раздобыл две хлопчатобумажные косынки, одна голубая, другая желтая. Такс–с–с… выходит портянки у меня будут в цветах украинского флага, — эта невесть откуда взявшаяся мысль меня немного развеселила. — Ничего, Украина не обидится, тем более что ее уже и нету вовсе. Проклятые земли всю под себя подобрали.
Возможно кто–либо другой поискал бы еще, но я категорически запретил себе даже думать об этом. Пока мы двигались в направлении убежища, можно было краем глаза осматривать брошенные пожитки Одинцовцев, но специально заниматься этим делом… Нет уж, увольте! Не сейчас. Тем более что странная необъяснимая тревога Лешего как инфекция передалась и мне. Где–то в глубине души зашевелились старые страхи, подозрения и тревоги. Подталкиваемый ими, я прибавил ходу.
Когда мы уже покидали обширное «поле чудес», я и увидел ее. Темно–серая стеганая телогрейка лежала рядом со стопкой книг. Типично интеллигентское соседство. Ватник был немного порван на рукаве, возможно именно поэтому был брошен, предпочтен какой–то более целой и новой одежонке. Вот лохи! Лишь только тот, кто никогда не промерзал до костей, предпочтет настоящей русской телогрейке что–то новомодное. Так что вопрос брать или не брать передо мной даже не стоял. Дырка не беда. Дырку залатаем. Будет как новая. Я почти вприпрыжку подбежал к ватной стеганой куртке и тут же сгреб ее в охапку.
Завладев своей добычей, я стал отряхивать ее от пыли. Особо измаравшиеся места пришлось выбивать рукой. Во время одного из таких шлепков моя ладонь хлопнула по карману. Сразу тало понятно, что там что–то лежит, что–то тяжелое и, похоже, плоское.
Честно говоря, сразу же подумалось о фляге. Знаете, есть такие плоские металлические фляги, в которые любители крепких напитков наливают марочный коньячок, а затем прячут сосуд с драгоценным эликсиром в карман дорогого костюма. Владелец телогрейки, естественно, наполнил емкость кое–чем попроще… А то, что наполнил, в этом не было ни малейшего сомнения. Предмет казался достаточно тяжелым.
Стремясь поскорее выяснить верна ли моя догадка, я сунул руку в карман ватника. Первое же касание обнадежило: металл, гладкий, габариты примерно соответствуют моему представлению о… Предвкушая удачу, я вытянул находку на свет божий.
В моей руке оказалась толстая прямоугольная пластина размером чуть побольше ладони. Сделана она была из похожего на бронзу металла. Точно в центре располагался круглый экран, стеклянная поверхность которого была так плотно прилажена к металлическому корпусу, что казалось составляла с ним одно целое.
Несколько секунд я тупо пялился на это чудо техники и безуспешно старался понять что такое таскал в кармане неведомый владелец телогрейки. То что у меня в руках какое–то устройство, в этом не было сомнения. Но только вот для чего оно предназначено и как включается? Я повертел в руках пластину. Может, сенсорное управление? Но тогда черт его знает куда давить, ни единого символа, ни единой метки.
Только я об этом подумал, как в центре экрана вспыхнула зеленая точка, которая вмиг породила такую же зеленую волну. Она прокатилась от центра экрана к его краям, словно круг на поверхности воды, расходящийся от только что брошенного камня. Длилось все это ровно мгновение, после чего экран вновь стал черным и таким же мертвым, как и раньше.
Любопытно. Очень даже любопытно! Если учитывать, что после мощнейших электромагнитных бурь в самом начале воны вся электроника начисто выгорела, то этот прибор является уникальным образцом. Правда не ясно для чего его применяли, но все равно факт интересный. Надо будет показать другим, Лешему, Нестерову…
Вспомнив о них, я встрепенулся. Цирк–зоопарк, какого ж я тут стою! Следует поскорее разыскать оставшихся в лагере людей и закрыть ворота. Иначе… Что произойдет иначе, мне объяснили буквально в ту же секунду. Грохот автоматных очередей прорезал тишину мертвого города.
Я оглянулся на ворота, через которые мы только что вошли. Никого из заградительного отряда видно не было. Оно и понятно. Леший и его люди сейчас находятся с другой стороны стены. Они истребляют хищников на подходе, не давая им приблизиться ко входу в поселок.
— Зверье поперло, — прозвучал рядом спокойный, даже с некоторой ленцой голос Пашки.
— Дружно палят… короткими очередями, — я прислушался.
— Если короткими, то значит стая пожаловала, — предположил юный разведчик. — Квакухи должно быть. Наши их уделают, вы не сомневайтесь, дядя Максим.
— Не сомневайтесь… — буркнул я и стал быстро скидывать свою тощую демисезонную куртку.
Произойти могло что угодно, а бросать заветную телогрейку уж больно не хотелось. Такие вещи на дороге не валяются, разве что сейчас подфартило. Кстати найденный прибор я сунул назад в карман. Тоже ценная находка. Будет время, разберусь.
Только я застегнул последнюю пуговицу, как со стороны ворот раздался громкий вой. Услышав его, я весь похолодел. И не один я. Пашка глядел на меня с побелевшим от страха лицом. Кентавры! Это и впрямь был разъяренный вой кентавра. Сразу за ним прогремел мощный взрыв, и над стеной поднялось облако серой пыли. Стрельба стихла, и нам с мальчуганом вдруг показалось, что произошло самое страшное, непоправимое.
Позабыв о себе, обо всем на свете, мы кинулись к воротам. Возможно это было безумие. Если заградотряд погиб, то и нам грозила неминуемая смерть. Что мы могли вдвоем? Кентавры разорвут нас на куски. Но все же мы бежали со всех ног. У ворот были наши друзья, наши близкие, и мы отчаянно желали либо помочь им, либо умереть вместе с ними.
Автоматная пальба возобновилась, и у меня отлегло от сердца. Живы! Хвала всевышнему, они живы! Лиза жива!
Своих товарищей мы увидели, когда обогнули замерший перед воротами «Камаз». Бойцы прижались к обеим стенам кирпичного коридора и поливали плотным огнем жиденькую группку кентавров, пытавшуюся прорваться через ровную пятидесятиметровую площадку, которую Одинцовцы предусмотрительно расчистили перед воротами. Правда жиденьким наступающий отряд ящеров стал только теперь. Около десятка дохлых шестилапых туш свидетельствовали, что вначале ряды нападавших были куда более плотными. Между прочим, и вооружены они были по самому последнему слову кентаврской военной техники. У ворот торчал целый частокол из толстых металлических дротиков, которые ящеры метали в наших бойцов. Удача, что вреда от них не было никакого, вернее, почти никакого. Я заметил, что у Сергея Чаусова на плече разорван бушлат. Выгоревшая камуфлированная ткань вокруг дыры окрасилась алой кровью, однако морпех словно не замечал ранения и продолжал угощать упрямо наползавших бестий все новыми и новыми порциями стали. Стоявший рядом с Сергеем Клюев готовил свой «Хашим» для нового выстрела.
— Саша, стой! — завопил я, пытаясь перекричать грохот боя. — Не трать гранату. Мы уже здесь. Мы поможем!
Не дожидаясь реакции гранатометчика, я вскинул АКС и поймал на мушку чешуйчатую грудь одного из монстров. Нажал на спуск и с превеликим удовольствием заметил, как тварь вся задергалась, «наслаждаясь» отправленными мной приветами. Рядом застрекотала АКСУха Пашки, и второй кентавр завертелся на месте. Вокруг него плясал десяток пыльных фонтанчиков, выбитых пулями из сухой растрескавшейся земли.
— К стене! Жи… — взревел Леший, но так и не договорил, вынужденный переключиться на снайпера: — Лиза, справа!
Девушка резко развернулась и тут же всадила три одиночных пули в кого–то, кто находился за пределами моей видимости. В тот же миг рядом гулко стукнуло что–то весьма увесистое. Оглянувшись, я увидел обломок бетонной перемычки, из которого торчали куски ржавой арматуры. Метнула его здоровенная хитрая тварь, которая подкралась к нашим позициям справа, прижавшись к самой стене. Страшно даже представить, что произошло бы удайся кентавру этот прорыв. Но Лиза остановила ящера. Одна пуля вошла в его короткую толстую шею, а две другие легли прямо меж огромных фасеточных глаз. Обычно желтые они сейчас стали черными и выпученными как два пушечных ядра. Что ж, тварь так и подохнет с могильным мраком в глазах.
Бой продолжался уже минут пятнадцать. Яростный и ожесточенный в самом начале теперь он будто выдохся, превратился во что–то рутинное и плавно текущее. Кентавры не демонстрировали свою обычную дьявольскую изобретательность и расторопность. Они просто перли на нас из руин напротив. Ползли словно через силу, словно чувствовали, что идут на заклание. Мы их убивали, но на смену павшим приходили все новые и новые твари.
Глядя на это нелогичное странное сражение, мне представилась длинная цепочка муравьев, которую наверняка видел каждый. Они ползут друг за другом, и кажется, что это движение не может остановить никто и ничто. Эта аналогия вдруг помогла понять: идет бой на изнурение, если конечно так можно выразиться. Победит тот, у кого окажется больше ресурсов: у нас патронов, а у них… Цирк–зоопарк, а ведь они в расходный материал зачислили самих себя, свои собственные жизни! Что–то новенькое. Никогда раньше не замечал со стороны кентавров такого полного пренебрежения своей шкурой. Они как и все прочие живые существа ценили жизнь, прятались, стараясь уйти из–под огня, хитрили. Что же изменилось сейчас?
Понять я так и не успел. Меня отвлек крик Мурата:
— Командир, патроны! Я расстрелял весь боекомплект!
Вот оно, началось! — пронеслось у меня в голове. — Количество патронов у нас оказалось куда меньше, чем количество кентавров, бродящих в окрестностях Москвы. И что теперь? Пока еще мы не на полном нуле отступать? Пытаться вломиться в наглухо закупоренное убежище? Успеем ли? сможем ли домчаться туда раньше, чем наши разъяренные преследователи?
Вопросы… вопросы… вопросы. Но ни на один из них мне, слава богу, не пришлось отвечать. И все потому, что неожиданно откуда–то сверху, со стены, ударила длинная очередь. В хриплом голосе оружия я с восторгом узнал акцент ручного пулемета Калашникова. РПК поддержали как минимум полтора десятка автоматных стволов. Грохот выстрелов и визг пуль разом наполнили все окружающее пространство. На миг мне даже показалось, что воздух стал тяжелым и плотным от нашпиговавшей его стали.
Удар, который я неожиданно получил, показался следствием этого ощущения. Я не удержался и рухнул на бок. Неужто зацепило? Чем? Копьем? Камнем? Черт, как обидно! В самом конце боя.
Ко мне тут же кинулась Лиза:
— Максим, что с тобой?! — девушка вцепилась в меня мертвой хваткой, поддержала голову.
— В бедро попало. Вот невезуха, — я прижал ладонь к тому месту, куда по моим ощущениям угодил выпущенный кентаврами метательный снаряд.
— Дай посмотрю, — Лиза оторвала мою руку.
Мы вместе с ней пристально и удивленно оглядели абсолютно целую полу телогрейки, а, приподняв последнюю, и гладкий трикотаж спортивных штанов.
— Точно сюда попало? — засомневалась моя подруга.
— Да вроде… — я не знал что и ответить.
— Чего разлегся? — к нам подскочил Леший в сопровождении Мурата и Сергея Блюмера. — Ранен что ли?
— Все нормально. Ударило только чем–то, — успокоил я приятеля.
— Вечно тебя угораздит! Причем под самый конец, — прошипел Загребельный и тут же приказал своим помощникам: — А ну, забирайте полковника. Будем закрывать ворота.

Глава 4

Мы стояли на краю стены и молча глядели на мертвый город. На этом же самом месте я находился два дня назад, когда мы все вместе отбивали штурм наползавших на колонию полчищ. Два дня… Прошло только два дня, хотя мне почему–то казалось, что минула целая вечность. Вон и здания на противоположной стороне Можайского шоссе совсем обветшали. Их стены заметно потемнели, из серых стали почти что черными.
Не соглашаясь с самим собой, я отрицательно покачал головой. Выдумываешь ты все, уважаемый Максим Григорьевич. Померещилось тебе. За два дня серьезных изменений произойти просто не могло. За это время даже ни одного кислотного дождя не было. Так что царящие вокруг кладбищенские серость и тоска они только у тебя в башке. И причиной этому та напряженность, которая царит сейчас в отношениях двух людей, когда–то поклявшихся друг другу в вечной дружбе.
— Ты мне ничего не хочешь сказать? — пожилой майор милиции по имени Анатолий Нестеров первым нарушил молчание.
— Пожалуй, ничего, — я продолжал задумчиво глядеть на погибший город.
— Ну и правильно, — согласился Нестеров. Затем он секунду подумал и добавил: — Я бы, наверное, тоже выбрал девчонку.
— Вас двоих мне было не спасти. И я посчитал, что у нее больше шансов, — я не оправдывался, я просто вспоминал.
— Знаешь, а меня даже гордость прошибла, — неожиданно заявил милиционер, и я почувствовал, что он улыбнулся. — Нет, не за тебя, не надейся. Когда злость внутри перекипела, подумалось какой же я все–таки молодец! Получается, что без всякой посторонней помощи выкарабкался из лап смерти, оттуда, откуда не смог вырваться никто другой. Совсем неплохо для старого мента!
— Неплохо, — согласился я и не стал напоминать Анатолию, что без моей помощи он бы так и остался лежать в глубоком, наполненном трупами и ядовитыми испарениями подвале.
Нестеров как бы не расслышал моих слов и продолжил, обращаясь больше к самому себе:
— Теперь бы еще выбраться из всего этого дерьма.
Да уж… Я прекрасно понимал, что дерьмо тут конкретное. Опасаясь нового штурма, Крайчек увел жителей поселка на запад. Они погнались за призрачной мечтой, именуемой «Плавучий город», мирно покачивающийся на волнах где–то у побережья Финляндии. Одинцовцы сделали свой выбор, спасительный для подавляющего большинства и смертельный для нескольких десятков раненых, которые не смогли отправиться в путь.
— Толя, почему ты не ушел вместе с Крайчеком? — Я глянул в глаза майору. — Ты ведь вполне прилично держишься на ногах.
— Это мой город, — не задумываясь, ответил Нестеров. — Я здесь родился, здесь хочу и помереть. Да еще и раненные… Кто же им поможет, если не я, человек, знающий всю округу как свои пять пальцев?
Честно говоря, примерно такого ответа я и ожидал, а спросил скорее чтобы уловить настроение Анатолия. Готов ли он изо всех сил сражаться за себя и своих людей или это все лишь благородный жест отчаяния — помирать, так всем вместе. Как выяснилось, боевой дух в груди старого милиционера был по–прежнему силен.
— Оружием, я так понимаю, вы обеспечены? — теперь я решил выяснить состояние местного арсенала. Боевой дух это, конечно, хорошо, но еще лучше, когда в комплекте с ним идут автоматы и пулеметы.
— Стволы и боеприпасы пока имеются, гранаты тоже. Крайчек просто физически не смог все унести. Да и спешили они очень. Брали только самое необходимое.
— Идиоты! — само собой вырвалось у меня. — Я же говорил Томасу, что у него в запасе имеется целых два месяца. Если уж надумали уходить, то это можно было сделать без спешки. Да и раненные вполне успели бы оклематься. Не пришлось бы бросать их здесь, практически на верную смерть.
— Ты же не сказал, откуда у тебя такая информация, — разъяснил ситуацию Нестеров. — А учитывая тот факт, что вас выдворили из поселка, существовала довольно большая вероятность, что вы намеренно подсовываете нам липовые сведения, желаете поквитаться.
Услышав эти слова, я аж заскрежетал зубами от злости:
— Неужели ты, Крайчек, Нина, Горобец… Неужели все вы могли так подумать?!
— Я не верил, Нина тоже… — понизив голос, признался майор. — Остальные колебались, но их убедили.
— Кальцев, заместитель твой, небось постарался? — прорычал я. — Встречу суку, убью!
— Ну почему же… Вам не доверял не только один Кальцев.
— А кто еще?
— Тебе так важно этот знать?
— Скорее интересно. Конечно не со всеми я в десна целовался, но врагов точно не заимел. И вдруг такое… — я скорчил гримасу отвращения. Подобное отношение к моей персоне казалось тупостью и нелепостью.
— Не думаю, что мнение Кальцева и Скубы касается тебя лично, — Нестеров отрицательно покачал головой. — Вы ведь и знакомы–то были едва–едва. Скорее они рассматривали чисто гипотетическую возможность мести с вашей стороны. Подстраховывались, не хотели ошибиться.
Скуба… Скуба… Скуба… — повторил я про себя слегка подзабытую фамилию. Как–то эта темная личность выпала из поля моего зрения. Столько всего приключилось, что думать об одноглазом прототипе Главного не было времени. А может зря? Кто он такой этот лесник? Зачем притащился в Одинцово? При нашей встрече у меня мелькнула мысль, что он агитатор… ну, или если хотите, вербовщик. Что его послали хозяева «Плавучего острова». Так ли это на самом деле? И так ли хорошо и безопасно на Балтике, как он рассказывал? Я почесал затылок. Надо будет грузонуть данной темой одного знакомого подполковника ФСБ. Это его специальность, пусть пораскинет мозгами.
Только я подумал о Лешем, как тут же приметил его мощную широкоплечую фигуру. Загребельный шагнул на стену номер шесть через основательно расширенную балконную дверь третьего этажа жилого дома. Эта двенадцатиэтажка как и семь других окрестных домов входила в состав периметра. Здание являлось крайней угловой точкой огромного прямоугольника оборонительных сооружений и смотрело на юго–восток, прямо на кольцевую развязку Можайское шоссе — улица маршала Неделина. Важнейшее стратегическое направление. Именно с этой стороны и была предпринята последняя, пожалуй, самая опасная атака на поселок. Не удивительно, что Леший решил посетить оборудованный на крыше наблюдательный пункт и оттуда как следует осмотреться.
Вволю налюбовавшись окрестностями, он наконец спустился на стену. Направляясь к нам, Андрюха еще раз глянул на город, правда, в отличие от меня, в его взгляде не было ни проблеска лирики, один пристальный, выверенный и взвешенный практицизм. Им же оказались наполнены и слова подполковника:
— С этой стороны все чисто.
— А что с севера? — в голосе Нестерова звучали тревога и неуверенность.
— Мы прошли до улицы Жукова, кентавров нет. Ушли.
— Но они в любой момент могут вернуться, — продолжал сомневаться милиционер.
— Майор, нам нужен этот БТР, — жестко и требовательно произнес Леший.
— Не должны они вернуться, — я поддержал Загребельного. — По нашим сведениям…
— По вашим сведениям?! — фыркнул Анатолий. — Ты говорил, что в ближайшие два месяца атак больше не будет. А что же, позвольте спросить, мы наблюдали всего пару часов назад?
Хороший вопрос. Как говорится, прямо серпом по яйцам. Попробуй, ответить на такой… Я попробовал:
— Это была какая–то… — пришлось потратить пару секунд на поиск подходящего определения, — какая–то аномалия, что ли.
— И причину этой аномалии ты конечно же знаешь? — Нестеров выжидательно на меня уставился.
— Увы, не знаю, — пришлось бессильно развести руками.
— Прекрасно! — милиционер хотя и улыбнулся, но и коню было понятно, что ему сейчас совсем невесело. — Допустим, разберем мы баррикаду на Южных воротах, а кентавры тут и пожалуют.
— Не скрою, шансы на такую неприятность остаются, — согласился Леший. — Но давайте подойдем к делу с другой стороны. К примеру, сможем ли мы остановить эту атаку и продержаться пока заграждение не будет восстановлено? — Загребельный задал вопрос и сам же на него ответил. — Сегодняшний бой показал, что да. Крупных сил противник собрать не успеет, так что полтора десятка стволов должны справиться. Кроме того на подступах к воротам растяжек можно понатыкать. Они зверье будь здоров останавливают.
Нестеров надолго задумался, а когда вновь поднял на нас глаза, то спросил:
— Куда вы собираетесь ехать, когда откопаете машину?
— Есть одно дело… — я мельком переглянулся с Андрюхой. — Несколько странное дело… Оно больше походит на самоубийство.
— Исчерпывающий ответ, — улыбнулся майор. Затем он в сердцах махнул рукой. — Эх, ладно. Разрешу вам ломать периметр, но только при одном условии.
— Каком?
— Пообещайте, что перевезете раненых в Подольск.
— Да мы уже и сами думали… — начал было я, но Нестеров решительно перебил.
— Так какого рожна тянете? День–то не резиновый. Живо приступайте к работе!
Когда из–под груды кирпичей, досок и кусков старого железа показалась башня моей «восьмидесятки», я едва не прослезился. Грязная и ободранная, с битыми смотровыми приборами, расплющенными пусковыми установками «Тучи» и погнутыми пулеметными стволами. В моем восприятии БТР сейчас был трупом родного человека, который эксгумировали в присутствии близкого родственника, меня, значит. Чтобы с чувствительным свидетелем не случился сердечный приступ, его само собой не допустили к могиле, а лишь разрешили смотреть издали. Высоты восьмиметровой оборонительной стены для этого вполне хватило. Отсюда не видно крови и не слышно ужасной трупной вони.
Я вдруг понял, что это не только ассоциации или всякие там метафоры, рожденные в моем, наверное, уже немного подвинутом мозгу. Это правда, это страшная реальность. Ведь там, на броне…
— Осторожней, мужики! — мои мысли прервал прозвучавший внизу возглас Лешего.
— Кто–нибудь, принесите брезент, — это был уже голос Кости Соколовского.
Я увидел как один из Одинцовцев, тот, что ближе других стоял к краю баррикады, спрыгнул на землю и потрусил в сторону мастерских. В это время Загребельный и Соколовский вытянули ножи и стали резать веревки, которыми к крыше БТРа был надежно привязан бурый, приплюснутый, словно измазанный в солидоле, сверток или мешок. Только очень присмотревшись в нем можно было узнать человеческое тело.
— Эх, Лёха–Лёха… не повезло тебе, брат, — простонал я, вспоминая улыбающееся лицо пулеметчика. — Очень многим в тот день не повезло…
Когда принесли брезент, бойцы аккуратно переложили на него останки погибшего товарища, а затем спустили с баррикады и отнесли подальше. Потом его похоронят, ну а сейчас лучше не слышать этот тошнотворный запах разложения, запах гибели.
Видать отвратный лик смерти подействовал не только на полковника Ветрова. Все, включая моих напарников — автоматчиков, засевших на стене номер шесть, заметно занервничали. День уже давно перевалил за полдень, а заветный БТР–80 все еще оставался в каменном плену. Но добыть его оттуда это только пол дела. После этого еще следовало восстановить барьер, защищающий нас от визитов разнообразной хищной нечисти.
— Полковник! — неожиданный окрик заставил меня вздрогнуть, и не мудрено. В своих мыслях Максим Ветров уже начинал бой с наползающими из сумрака бестиями.
— Чего тебе? — я встал с небольшого кирпичного штабеля и поглядел на мощную фигуру Загребельного, стоящего на практически очищенной крыше бронетранспортера.
— Если разобрать завал только позади БТРа, ты сможешь его выдернуть? Задним ходом? Иначе… — подполковник невесело покачал головой. — Иначе до ночи прокопаемся.
— Только позади…?
Я призадумался, вспоминая чем именно завалили мою машину в тот самый день, когда она своей бронированной грудью закрыла поселок от неистовой атаки кентавров. Вроде сперва кидали только кирпичи из тех штабелей, что были приготовлены для достройки Южных ворот. Это уже потом в ход пошли части строительных лесов, металл с разобранных гаражей и оборудование, доставленное из мастерских. Очень хорошо. Значит чего–то объемного, способного намертво заблокировать колеса, в основание баррикады не запихнули. Так что вполне может и получиться.
— Попробуем! — я не стал более раздумывать. — Разбирайте! Я уже иду!
Прежде чем покинуть огневую позицию на стене номер шесть, я наклонился, обнял за плечи и поцеловал в висок сидящего рядом бойца:
— Я пошел, Лизок. А ты тут держи оборону, как говорится, за себя и за того парня.
— Тебе помочь спуститься? — девушка сделала попытку подняться.
— Не надо, — остановил я ее. — Я почти в порядке. Кроме того не по лесам полезу, а через дом, по лестнице.
— Только лифт не вызывай, — сострил какой–то мужичок с перебинтованными ногами, сосед Лизы с другой стороны. — А то долго ждать придется.
— Не волнуйся, я грамотный. Когда поднимался, видел табличку «Лифт на ремонте», — без всякой злобы отшутился я, прекрасно понимая, что люди, которые вот уже пятый час ожидают вражеской атаки, просто должны время от времени выпускать пар.
Внутри здания царил серый пыльный полумрак. Я оставил за спиной одну из квартир и, шагнув за ее порог, оказался на лестничной площадке. Маленькие окошки здесь и раньше–то не особо способствовали подобающему освещению, а уж теперь–то, в эпоху «Большой мряки», когда небо надежно зашторено гардинами из плотных серых облаков, и подавно. Короче, интим обеспечен.
Проходя мимо лифта, я улыбнулся. Естественно, никакой таблички тут не было, а вот аккуратная надпись «Без парашюта не входить!», выведенная черным маркером прямо на пластике двери, присутствовала. Вообще в подъезде было полным–полно всяких изречений и довольно похабных рисунков. Эпоха всеобщей грамотности не прошла для нашего народа даром. Он так завелся, что не мог остановиться даже теперь, когда ценителей этого творчества явно поубавилось, разве что если авторам везло и удавалось отыскать козырное местечко, куда все еще время от времени забредали люди. Здание, которое являлось частью периметра, для этого годилось как никакое другое.
Не скажу, что по мере спуска меня уж очень занимало чтение адресов побывавших здесь людей, их сердечные излияния, выраженные в классической форме «Маша + Витя…», а так же разглядывание неумелых карикатур, изображающих большинство жизненных форм из новейшей истории Земли. Однако кое–какие надписи все же заставляли на мгновение замедлить шаг. Вот в штукатурке глубоко выцарапана строка, очень походящая на какое–то библейское изречение: «Спаси если не тело, то душу…». Рядом менее напыщенный и куда более легко выполнимый совет: «Трахай все, что движется». Целая серия рисунков под надписью наглядно объясняла как именно это следует делать.
Двумя пролетами ниже я обнаружил столбик стихов: «Зачеркнуть бы всю жизнь, да сначала начать…». По–моему это был Есенин, хотя могу и ошибаться. Не был я большим знатоком поэзии. Хорошие стихи мог слушать сколько угодно, но только вот имена авторов в голове почему–то не держались.
Находясь под впечатлением, вернее окунувшись в воспоминания, которые нежданно–негаданно нахлынули от только что прочитанных строк, я спустился на первый этаж. И вот тут–то замер как вкопанный. Прямо передо мной на квадрате стены, освещенном падающим из окна снопом света, поблескивала большими печатными буквами темно–красная надпись. Всего три размашисто, будто в спешке написанных слова: «Помни о кораблях». Вроде бы ничего не значащая фраза, и ко мне она никакого отношения не имеет. Написал какой–то моряк смерть как тоскующий по морю. Но только вот почему я уже целую минуту стою здесь и как заклинание повторяю: «Помни о кораблях»? Что это за надпись? Что в ней такого? Кто написал? Когда?
Словно пытаясь ответить на последний из своих вопросов, я подошел к стене и прикоснулся к первой букве. Палец слегка прилип к краске, а когда я оторвал его, оказался измазанным в красную субстанцию. Субстанция… Именно субстанция. У меня язык не поворачивался назвать это краской. Скорее… Цирк–зоопарк, да это действительно походило на кровь. Достаточно свежую, не успевшую еще до конца свернуться кровь.
Первым моим порывом было облизнуть палец и попробовать ее на вкус. Но я вовремя одумался. Мало ли чья это кровь. Ну и что, что она красная. У некоторых тварей в венах течет такое, что… Стоп! — Приказал я самому себе. Что это ты, Григорич, понавыдумывал? Откуда здесь взяться крови, да еще свежей? Краска это. Понял, краска! Так что засунь куда подальше эту свою идиотскую фантазию и шуруй заниматься делом.
Точно… Заниматься делом… Я вспомнил о БТРе, о том, что меня ждут и устыдился своей мнительности и впечатлительности. Повернулся к выходу из подъезда, сделал пару шагов, но все же не удержался и оглянулся назад. «Помни о кораблях», — прочитал я в последний раз странную надпись. Что же это все–таки могло значить? Так и не отыскав ответа, я пожал плечами и резонно рассудил, что неизвестный автор обращался явно не ко мне.
Прохладный ветер и дневной свет быстро отогнали все посторонние мысли. Осталась лишь одна, главная — каким таким макаром вырвать бронетранспортер из каменных тисков?
Когда я подошел к воротам, то понял, что времени поразмыслить у меня будет предостаточно. Завал позади БТРа разобрали только наполовину. Загребельный и Нестеров, рыча и матерясь, ворочали камни, бревна и листы железа, заодно подгоняя своих взмыленных подчиненных.
Глядя на милиционера я немало удивился. Цирк–зоопарк, человек только–только выкарабкался с того света, а как работает! Майор иногда хватался за такие предметы, которые были не под силу даже здоровяку Лешему. И самое удивительное, что он их поднимал, выдергивал из тела баррикады и отшвыривал прочь. Правда, справедливости ради следует отметить, что потом Анатолий долго отдувался. Но черт побери, от этого его трудовые подвиги выглядели ничуть не мельче.
Само собой, оставаться в стороне и безучастно взирать на то, как надрываются мои товарищи было просто невозможно. Тогда я повесил автомат за спину и принялся как мог помогать. За большие и тяжелые предметы, естественно, не хватался, а вот кирпичи мне были вполне под силу. Глядя на эти старания, Леший ничего не сказал, только лишь неопределенно покачал головой. Зато милиционер поинтересовался:
— Ну, ты как? В порядке?
— Нормально.
Я был благодарен Анатолию за этот вопрос. Все–таки в нем содержалось не только недоумение, а еще и беспокойство за раба божьего Максима. Данный факт вселял надежду, что, может быть, когда–нибудь мы снова сможем назваться друзьями.
Как ни странно мое появление привнесло в коллектив некое спокойствие и уравновешенность. Дальше работали молча, размеренно и слаженно, как хорошо отрегулированная машина. Результат этого не замедлил проявиться. Где–то минут через тридцать на свет показалась заслонка водометного двигателя. А за следующие четверть часа мы, наконец, высвободили задние колеса.
Глянув на правую шину, я сокрушенно вздохнул. Вся она была в глубоких рытвинах и порывах, из которых торчали нити стального корда. Вьюнок, гад, постарался! Именно от цепкой хватки его вредоносных щупалец и остались эти отметины. Хорошо, что повреждено только заднее колесо, которому сейчас не предстояла жестокая схватка с грудами острых камней.
— Все, Максим, пора пробовать, — Леший похлопал меня по плечу. — Давай, танкист, заводись!
— Угу, — я кивнул и, даже не поглядев на приятеля, полез на спину своей старой боевой машины.
В уме я перебирал проблемы, которые могли возникнуть. В каком состоянии двигатель? Подвеска… Как перенесла она схватку с многотонным весом баррикады? И только последним в этом списке стоял вопрос преодоления завала. Сперва завестись, стронуться, а уж там будет видно.
Попасть внутрь бронетранспортера сейчас было возможно только лишь через два десантных люка, расположенных позади башни. Слава богу, они не были заперты изнутри. Когда мы в спешке покидали БТР, естественно, никому даже в голову не пришло это сделать. Я с ходу кинулся к тому из них, что находился справа. Протянул руку к рукояти на прямоугольной крышке да так за нее и не ухватился. Сам люк и часть бронированной крыши вокруг него оказались покрыты отвратной слизистой пленкой. Местами она была прозрачной, а местами уже взялась мутными грязно–серыми разводами.
До меня мигом дошло что это такое. Цирк–зоопарк, здесь лежало тело пулеметчика, и броня «302–го» оказалась измазана в продукты разложения, которыми истекало его мертвое тело. В подтверждение этому я почувствовал запах. Ветер на мгновение стих, как бы специально предоставляя мне возможность окунуться в океан тошнотворных испарений.
Черт побери, как быстро сейчас трудятся гнилостные бактерии! Словно весь воздух нашей планеты это для них благодатная питательная среда. Остается лишь дождаться, когда в него впрыснут катализатор под названием смерть. Вот тут–то и начинается пир!
Я вздрогнул, будто каждой клеточкой своего организма почувствовал присутствие смертоносных микроорганизмов. Победить их не так легко. Да какой там нелегко? Практически невозможно! Существует лишь одно средство — повернуть время вспять, возродить нашу планету. Как когда–то говорил мистер Крайчек в одной из своих пропагандистских речей: «…согретая солнцем, вычищенная соленым морским ветром, напоенная ароматом целебных трав…». Хорошо сказал, мерзавец! Все это так и представилось. За все это сразу захотелось бороться.
Проклиная себя за преступное промедление, я ринулся ко второй бронированной дверце. Распахнул ее и тут же сиганул вниз. Во время этого чересчур резвого спуска ударился боком о край люка. Боль в еще не до конца сросшихся ребрах заставила тело изогнуться и мелко задрожать. Скрипя зубами, я перетерпел приступ и уже более осторожно полез в водительское отделение.
Внутри БТРа я почувствовал себя дома. Это был мой мир, на сто процентов понятный, проверенный и надежный, согретый жаром мотора, продезинфицированный металлом, напоенный целебным ароматом пороха и солярки. В этом мире богом был я, и он крутился в ту сторону, в которую я пожелаю, жил по установленным мною законам.
Законы были немудреные, но требовали четкого и неукоснительного исполнения. Именно повинуясь им я и стал действовать, готовя двигатель к пуску. Перво–наперво переключился на правый топливный бак. Насколько я помнил, он был залит под завязку, в то время как в левом уже почти ничего не оставалось. Решил что окончательно осушу его как–нибудь потом, когда момент будет не столь ответственным. После этого подключил аккумуляторные батареи и генераторы. Не забыл прокачать топливную систему ручным топливоподкачивающим насосом, и только после этого, поудобней устроившись в водительском кресле, выжал до отказа педали сцепления и подачи топлива.
Когда протягивал руку и вдавливал кнопку «стартер», я словно совершал магический ритуал, заклинал холодную мертвую материю, вызывал ее к жизни. Двигатель должен запуститься. Он не может не запуститься, ведь этого требует полковник Ветров — человек, который своими руками перебирал его, весь, до последнего винтика, холил и лелеял как арабского жеребца за миллион баксов.
Стартер крутил нормально, но дизель молчал. Только после отведенных инструкцией пятнадцати секунд в цилиндрах послышались первые вспышки. Конечно, логично было бы не насиловать далее машину, а обождать минуту–другую, и уже затем повторить попытку, но в меня вдруг вселился страх. Показалось, что если я не запущу мотор сейчас, то не запущу его никогда. Именно поэтому палец уверенно продолжал давить и давить на небольшую круглую кнопку.
— Заводись, родная! — буквально молил я.
Где–то не тридцатой секунде, когда, подчинившись разуму, я все же решил прекратить издевательство над техникой, на смену ритмичному стрекотанию стартера наконец пришло басистое, с некоторой простуженной хрипотцой рычание.
Фух, порядок! Из моей груди вырвался вздох облегчения. Благодаря за службу, я погладил БТР по приборной панели. Когда двигатель прогрелся выше сорока градусов, пару раз надавил на педаль газа, вслушиваясь, как он набирает обороты. Вроде все нормально. Вот именно теперь настало время выяснить, не отвалятся ли у меня колеса при первом же рывке.
Прежде чем коснуться рычага переключения передач я развернулся на сидении, запустил руку в прикрепленную за спинкой сумку и вытянул оттуда старый танкистский шлемофон. Новый пропал вместе со всеми остальными вещами, когда я гостил у кентавров, а вот этот, хранившийся только потому, что было жалко выкинуть, уцелел. Я надел шлемофон и тут же ощутил какая мягкая и приятная у него подкладка, как она отдает легким запахом курева и тройного одеколона. Сразу почувствовал себя малость поспокойней и вместе с тем порешительней. Наверное это свойство всех старых, верой и правдой служивших нам вещей. Слышал когда–то, что спортсмены на самые ответственные старты старались одевать свою старую «боевую» форму. Она не только не давит и не жмет, она придает уверенность, напоминает, что месяцы тренировок не прошли даром, что ты готов, что ты это можешь.
Вот как раз сейчас именно такой случай. Старт ответственней некуда. И тебе уважаемый Максим Григорьевич придется продемонстрировать все свое мастерство.
— Хватит тянуть! — приказал я себе, — Поехали!
Я включил заднюю передачу и аккуратно попытался стронуться. Машина дернулась, но так и осталась стоять на месте. Кроме скрежета трущихся о резину и броню кирпичей других звуков слышно не было, ничего не хрустнуло, не затрещало. Не плохо для начала. С души свалился огромный камень. Надежная торсионная подвеска выдержала выпавшие на ее долю испытания. Ну, а если такая великолепная машина цела и исправна, то грех не использовать все ее замечательные возможности.
Во время следующего предпринятого мной отчаянного рывка БТР ревел мотором и судорожно маслал проскальзывающими колесами, но с места почти не двигался. Еще одна, третья по счету попытка оказалась не намного удачнее двух предыдущих. Что–то не пускало, что–то надежно держало машину в каменной ловушке.
Именно когда я раздумывал об этом, в люк над моей головой настойчиво забарабанили. Я привстал и открыл крышку. Ну, конечно же, это был Леший.
— Ты чего остановился?! — прокричал подполковник. — Давай! Осыпаются ведь! Вон, уже пол морды освободил. Даже крышки смотровых люков теперь можно открыть.
Я немедленно последовал совету приятеля и открыл крышки. Внутрь кабины тут же ворвался дневной свет. Однако от него я даже не зажмурился. Странные фокусы выкидывают мои глаза. А может дело вовсе не в глазах? Может это сам свет? Он уже не такой яркий, и это первый звонок, первый намек на приближающиеся сумерки.
— Андрюха, держись! — прокричал я и вновь заставил мотор взреветь.
На этот раз я применил новую методу. То рвал вперед, то сдавал назад, пытаясь раскачать, расшатать машину, словно это был ржавый гвоздь, плотно засевший в старой доске. Что из этого выходило, было видно плохо, но наблюдатель у меня над головой все подначивал и подначивал:
— Давай–давай! Кажись, получается! Еще чуток и пойдет!
Цирк–зоопарк, ну когда же пойдет? Я злился на БТР, на Лешего и на самого себя.
— Пошла, родимая! — вдруг громко завопил Загребельный. — Поддай газку, Максим!
Мне ничего не оставалось как послушаться. Мотор взревел как сумасшедший, бронетранспортер заходил ходуном, снаружи послышался оглушительный грохот, визг и скрежет. Что там происходило я так и не понял, но только баррикада впереди начала удаляться. Машина, покачиваясь, медленно отползала назад.
Глядя на два вдрызг разорванных колеса, я сокрушенно покачал головой.
— Кто ж знал, что там железобетонные балки, да еще и арматура из них торчит? — пожал плечами сконфуженный Леший. — И когда только эту дрянь успели туда скинуть? Я, по крайней мере, не видел.
— Бой был, — напомнил я. — Ты что, сильно обращал внимание из чего строили баррикаду?
— Вообще не обращал, — признался Загребельный.
— Так чего ж треплешься тогда?
— Сказать то чего–то надо. Отмазаться. А то ты сейчас на меня с кулаками кинешься.
— Не кинусь, — пообещал я. — Самому думать надо было, когда этот скрежет пошел. Может тогда бы только одним колесом поплатились.
— На двух доедем? — поинтересовался мой приятель.
— Зачем же на двух? — я почесал затылок. — Переставлю одно с левого борта. По три получится с каждой стороны. На трех доедем.
— Тогда начинай, — Леший глянул на часы. — А мы тем временем строительством займемся, время–то поджимает.
— Чаусова ко мне пришли, — потребовал я. — Мне сейчас колеса ворочать, откровенно сказать, не по силам.
— Ладно, пришлю, — пообещал подполковник, явно расстроенный утратой такого ценного работника.
На месте Лешего я бы не жался и отдал в мое распоряжение не одного морпеха, а еще как минимум человека два. Баррикада ведь теперь не главное. На кой черт ее строить на века! Этому редуту Одинцовской обороны, как впрочем и самому поселку, осталось продержаться всего один день. А вот БТР… Сейчас «302–ой» это самая большая, если не единственная наша надежда.

Глава 5

В убежище теперь было далеко не так спокойно и уютно как прежде. Оставшийся без топлива, дизель–генератор молчал, а, стало быть, об электричестве можно было забыть. В столовой горели лишь пара керосиновых ламп, да пяток масляных коптилок. Собственно говоря, и сама столовая уже не походила на тот зал, где обычно собиралась шумная толпа поселенцев, где стоял гул сотен голосов, звучали шутки и смех, разгорались жаркие споры. Она превратилась в мрачную вонючую пещеру, своды которой тонули во мраке. Почти все столы и стулья были сдвинуты к стенам и для пущей экономии места поставлены один на другой. Освободившееся пространство, которое по большей части примыкало к проходу на кухню и коридорам, ведущим в жилые помещения, было занято лежавшими прямо на полу матрасами, подушками и прочими частями от мягкой мебели. На них сидели и лежали люди. Практически все они были перемотаны окровавленными бинтами, подвязаны самодельными шинами. Полумрак и неверный трепещущий свет делал всех кто находился в убежище участниками какого–то жуткого спектакля, повествующего то ли о конце света, то ли куда хуже — о самой преисподней.
Подавленный этим зрелищем, я тихо спросил:
— Сколько человек осталось в поселке?
Нестеров медленно и устало повернул ко мне голову:
— Тридцать шесть раненых и шестеро здоровых, включая меня. — Милиционер тяжело вздохнул. — Еще утром раненых было тридцать восемь, но мне сообщили, что двое уже умерли.
— Почему вместе с Крайчеком не ушли здоровые люди? — поинтересовался слышавший наш разговор Загребельный.
— Есть пара придурков типа меня, — Анатолий грустно усмехнулся. — Остальные родственники раненых.
— Все люди здесь, в этом зале? — уточнил подполковник.
— Да, здесь, — майор кивнул. — Перебазировали санчасть в столовую. Так удобней. Все вместе, все на виду. Рядом еда, вода и отхожие места.
— И выход, — встрял в разговор Костя Соколовский.
— И выход, — согласился Нестеров.
— Кстати, насчет выхода… — Леший резко обернулся к капитану. — Костя, пока еще не расположились на ночлег, надо кое–что тут модернизировать.
По усталому лицу Соколовского пробежала болезненная волна, но Загребельный ее словно не заметил.
— Входную дверь видел? — продолжил он. — Это не дверь, а ворота прямо какие–то, да к тому же весьма хилые. Так что возьми ребят, и завали их как следует.
— Нормальная дверь, подполковник. Чего ты… — начал было милиционер, но Леший не дал ему договорить.
— Это когда она внутри освещенного и охраняемого периметра была, тогда да… тогда нормальная. А вот сейчас… — Окончание фразы Загребельный заменил на сокрушенное покачивание головой.
— Делайте как хотите, — сдавшись, махнул рукой Нестеров и тут же проворчал себе под нос: — От больной головы ногам покоя нету.
Анатолий обессилено пожал плечами и поплелся к старому обшарпанному столу, на котором стояла большая масляная коптилка, сделанная из стеклянной пол–литровой банки. Глядя ему вслед, я подумал, что майор очень устал. Пятьдесят пять лет плюс недавно перенесенная… Как бы это так лучше выразиться? Довольно близкое знакомство с призраком. Да уж… Анатолий держится на ногах только благодаря невероятно сильному чувству долга и пролетарской злости. Как тогда… в ангаре, где мы с ним прятались.
Завязнуть в воспоминаниях мне не дал голос Соколовского:
— Я пошел, товарищ подполковник. — Костя уже хотел повернуться, но на секунду притормозил. — Андрей Кириллович, вы разузнайте тут, пожалуйста… Может пожрать у них чего найдется? Вкалывали ведь как лошади. А попрыгунчик, он уже того… давно переварился.
— Я узнаю, Костя, — пообещал Леший.
Мы разошлись в разные стороны. Константин отправился поднимать людей, а мы с Лешим на негнущихся ногах подковыляли к милиционеру. Нестеров сидел за столом. Он сложил руки перед собой и уткнулся в них лбом. На мгновение даже показалось, что пожилой одинцовец уснул.
— Э… милиция, подъем, экстренный вызов, — Загребельный не стал церемониться.
— Чего еще? — пробубнил майор не поднимая головы.
— Хотели узнать. С оружием у тебя воде как порядок, а вот как насчет харчей?
— На кухне… Все, что есть… — голос Анатолия стал еще на пол тона тише, и я понял, что он и в самом деле отключается.
Проявить заботу об одинцовском ветеране мне не дал Леший. Он остановил мою руку, протянутую к плечу Нестерова, и отрицательно покачал головой:
— Оставь.
— Его лучше уложить.
— Оставь, — повторил подполковник. — Сперва накормим, а то утром у него сил и вовсе не будет.
Резонно. Мне ничего не оставалось как согласно кивнуть головой.
На кухне оказалось гораздо темнее, чем в общем зале. Свет исходил лишь от одной масляной коптилки да от грубо сваренной железной плиты, заслонка на которой оказалась распахнутой настежь. Сразу стало понятно, что здесь уже кто–то хозяйничает. Но только вот кто? Мы с любопытством огляделись по сторонам. Из мрака выглядывали стеллажи с кастрюлями, жаровнями и сковородками, разделочные столы, какие–то шкафчики, похоже взятые от обычных кухонных гарнитуров, мойка, емкости с водой, по углам грязные картонные коробки и засаленные мешки. И ни единой живой души.
— Кто–то должен был разжечь огонь и поставить на плиту кастрюлю, — Леший кивнул на уже начинавшую парить двадцатилитровую алюминиевую емкость с полустершейся надписью «салаты».
— Согласен.
Я отыскал большую крышку и накрыл кастрюлю, закипит быстрее и парить не будет. А то тут и так дышать нечем. То что на кухне стоял спертый тяжелый дух, наполненный дымом, влагой, запахами прогорклого жира и гнили, это была истинная правда. Единственный плюс, который я обнаружил, так это то, что здесь было тепло.
— Ладно, — принял решение Загребельный, — начнем тут кашеварить, а нагрянут помощники… что ж, милости просим. — Подполковник бросил вещмешок и автомат на один из разделочных столов.
— В наряде по кухне я уже лет так двадцать семь как не бывал, — я устало усмехнулся.
— Это ты намекаешь, что жрать готовить не умеешь? — сделал вывод Леший, снимая бронежилет, а затем и камуфлированный бушлат.
— Все зависит из чего готовить. Суп из топора у меня получается отменный, — я последовал примеру приятеля. Повесил автомат на вделанный в стену крюк и стал расстегивать телогрейку.
— Сейчас поглядим, что тут у нас имеется в наличии, — Леший принялся за ревизию местных запасов и жестом пригласил меня ему помочь.
Буквально через пять минут мы поглядели друг на друга с некоторым недоумением, которое все больше и больше пропитывалось горечью и возмущением.
— Здесь почти ничего нет, — я первым обрел дар речи.
— Крайчек им ничего не оставил, — подполковник ФСБ более точно обрисовал ситуацию. — Только соль и немного перловки.
— Может в подвале… — начал было я, но осекся, видя как Андрюха отрицательно покачивает головой.
Несколько минут мы молчали. Булькала закипевшая вода, в плите потрескивали дрова, где–то в районе главного входа слышался размеренный стук. И все… больше ничего. Только холодные атрибуты неживой материи. Это место словно само открещивалось от людей. Все человеческое покинуло его навсегда.
— Может не стоит…? — Загребельный заговорил первым.
— Что не стоит?
— Не стоить спасать этот гребаный мир. Сдохнем, так нам и надо. Не достойны!
— Запасов провизии в Одинцово было совсем мало. Именно поэтому местные с таким рвением и принялись искать тот проклятущий магазин, — я не оправдывал Крайчека, я просто пытался поставить себя на его место.
— Поэтому они подчистую списали своих тяжелораненых? — вспылил Загребельный.
— Тихо ты! Чего орешь? — я рявкнул на приятеля, а сам покосился в сторону раздаточного окна. Ни к чему людям в зале слышать такие речи, такой страшный приговор.
— Я знал, что Крайчек уйдет, — продолжил Леший уже более спокойным тоном. — Знал, что оставшиеся здесь раненные обречены. Единственное, чего я не мог предвидеть, так это то что они умрут от голода. Вспомни, Максим, ведь всегда так было, если ты оставляешь раненного товарища, то отдаешь ему все: оружие, еду, одежду. А сам уж перебьешься, сам уж как–нибудь… Возможно это глупо, бессмысленно и нелогично, но это по–человечески. Ты оставляешь товарищу не только все эти вещи, ты даришь ему надежду. А как поступили эти… — тут Загребельный запнулся, захлебнувшись гневом. Когда приступ ярости прошел, он с горечью добавил: — А мы ради них еще жизни свои ложить собирались. Нет уж, всех на удобрение!
— Ишь ты, разошелся, — сердцем я чувствовал правоту приятеля, но умом понимал, что не все так просто. — Крайчек хотел увеличить шансы идущих с ним людей. Они могли не найти пропитание.
— Они здоровы, сильны и до зубов вооружены, прокормились бы одной охотой.
Едва Леший произнес это, как в дверь кухни ввалились две взмыленные личности. Одна женского пола лет восемнадцати, другая мужского, не старше пятнадцати. В руках и у первой и у второй были грязные холщевые мешки, родные братья тех, что валялись по углам кухни.
— Здрасьте, — пролепетал Пашка. Он явно не ожидал встретить нас на кухне.
— Виделись уже, — пробурчал Леший. — Где пропадали?
— Тут дело такое… — замялся пацан.
Зная этого юного прохвоста, я сразу заподозрил, что дело нечисто.
— Что в мешках? — не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — тайна скрывается именно там.
— Тут это… — ища поддержки, Пашка покосился на сестру.
— Крестовики, — девушка собралась с духом и ответила за брата.
— Кто?! — Загребельный скривился как если бы вместо водки он всадил стакан ослиной мочи.
— Крестовики, — второй раз Лиза произнесла название тварей уже более уверенно и даже с какой–то обидой, мол, мы не оценили всю ценность и полезность их трофея.
— Где вы наловили эту гадость?
Я с отвращением вспомнил здоровенных волосатых пауков. При взгляде сверху, кажется что четыре их лапы образуют крест. Видать отсюда и название.
— Крестовиков есть, между прочим, можно, — проинформировал Пашка. — Только знать надо какие места. Не все в них ядовито.
— Рыба фугу, только инопланетного разведения, — сумничала Лиза.
— Я сейчас вам такую фугу устрою! — я прекрасно понял, что мои юные друзья потихоньку пытаются съехать с темы «откуда взялись крестовики» и пытаются заменить ее информацией «ах как вкусно!».
Загребельный тоже об этом догадался.
— За периметр лазили, — Леший даже не спросил, а просто поставил меня в известность.
— А что, лучше с голоду пухнуть? — Пашка обижено засопел. — Лизка сказала, что видела их, когда растяжки ставили. Вот мы и решили… Для всех же старались!
— Наружу? И всего вдвоем… — начал было я.
— В первый раз что ли? — Лиза очаровательно улыбнулась.
— Да там сейчас зверья… — попробовал я снова.
— Нету никого. Одна мелочевка шастает, — девушка была готова и к этому вопросу.
— А кентавры нагрянут? — в ход пошел последний аргумент.
— Поздно уже, да и не крутится она, — Лиза опустила свой мешок на пол и полезла в карман «Аляски». Оттуда она ловко выудила маленькую квадратную коробочку. Под прозрачным пластиком безжизненно повисла сделанная из искрящегося голубого металла ажурная рамка. — Видите, туннелей поблизости нет.
— Лучше тебе, Максим, у нее эту штуку отобрать, — глубокомысленно произнес Загребельный. — Спокойней будет.
Лиза тут же среагировала и спрятала приборчик за спину:
— Нет уж… подарок, а подарки назад не забирают.
Как бы стараясь выработать отношение ко всему этому безобразию, мы с Андрюхой переглянулись. Я так и не выработал, о чем засвидетельствовал беспомощно разведя руками. Глядя на всю эту сцену, подполковник от души рассмеялся:
— Чего ржешь? — я вмиг насупился.
— Будем.
— Не понял?
— Я говорю, будем спасать мир. Ради них будем, — Загребельный кивнул на сконфуженных, ничего не понимающих Лизу и Пашку. — Ради таких как они.
— Ну, слава богу, одумался, — пришел мой черед улыбнуться. — Как ты думаешь, а спасение нас от голода может стать первым шагом к спасению мира?
— Вполне, — Леший кивнул и, обращаясь к брату и сестре Орловым, приказал: — Давайте, попробуем что–нибудь приготовить. Время–то идет.
Лиза тут же спохватилась:
— Вода уже закипела? — девушка задала вопрос и быстрым шагом направилась к плите.
Я проводил ее взглядом и подумал, что она уже почти не хромает. Может помог рецепт Загребельного, понукавший Лизу не жалеть себя, не отсиживаться по углам, а постоянно тренировать, расхаживать ноги. А может… Лиза ведь тоже находилась неподалеку от Главного. Правда не так близко, как я, но все же… Его непонятная, можно даже сказать сверхъестественная энергия вполне могла подействовать и на нее.
Пока я предавался размышлениям, подполковник ФСБ принялся помогать юным охотникам, не забывая между делом расследовать все обстоятельства совершенного ими проступка:
— Вы когда ушли? — поинтересовался Загребельный, подкидывая в плиту дрова, они же куски порубленной на части мебели.
— Минут тридцать назад, — Лиза кинула в кастрюлю несколько больших ложек соли. — Тут плита не очень… Вода долго закипает. Так что…
— Тридцать минут… — Леший не дал девушке договорить. — Главные двери убежища тогда уже были закрыты.
— А мы через резервный ход, — простодушно объяснил Пашка. — Вы же помните, товарищ подполковник, вы с дядей Максимом сами им пользовались.
— Помним мы, помним, — я подтянул к плите мешок с перловкой, хотя «подтянул» это слишком сильно сказано, скорее поднес, так как крупы в нем оставалось от силы килограмм десять.
— А дальше через лаз, — по тону Лешего можно было подумать, что он разговаривает сам с собой.
— Лаз как раз с этой стороны, в здании рядом с Южными воротами, — Лиза выдала тайну, которая раньше хранилась за семью печатями. Теперь–то этот секрет уже оказался полностью бесполезным, и девушка это прекрасно понимала.
— Вот и сказочке конец, — подвел я итог допросу, так как дальше вроде все было яснее ясного.
— Не совсем.
В голосе Загребельного прозвучали грозные нотки, и Лиза, черпавшая мерной кружкой крупу, замерла в предчувствии неприятностей.
— И где только ваши головы были?! — прорычал Андрюха. — Услышь кто вашу пальбу… Весь лагерь на уши поднялся бы. А нам это надо?!
Как ни странно после этого обвинения девушка, как впрочем и ее брат, заметно расслабилась, я бы сказал, вздохнула с облегчением.
— Зачем же стрелять? — моя подруга возобновила прерванную работу.
— Как зачем? — удивился я. — А как же вы тогда этих тварей добыли?
— Крестовиков руками можно ловить, — пояснил пацан, гордый тем, что может хоть чему–то поучить взрослых дядек.
— Руками?! — по–моему, мы с Лешим задали этот вопрос одновременно.
— Ну, не совсем руками… — после того, как должный эффект был произведен, Пашка пошел на попятную. — Набросишь на них какую–нибудь тряпку… куртку или, к примеру, одеяло, крестовики сразу и замирают. А потом прямо через ткань хрясь прикладом, и готов голубчик!
— Все! — своим восклицанием Лиза оповестила, что перловка загружена. — Вариться каша будет долго, мясо добавим под самый конец, а то разварится и распадется.
Мясо? Где ж там у них мясо? — подумал я, представляя гадких волосатых созданий. Как выяснилось, вспоминать их было вовсе не обязательно. Через минуту крестовики во всей красе предстали перед нашими глазами. Развязав один из мешков, Лиза вывалила на пол пяток перемазанных в бурую кашу тарантулов.
— Фу, гадость какая! — я скривился.
— Когда желудок пустой, пойдет и такое, — со знанием дела заявила девушка.
— Никогда бы не подумал, что их можно есть, — Загребельный пнул носком ботинка ближайшую из тварей.
— Мы тоже не думали, — согласился Пашка. — Но дядя Витя Сотников научил.
При упоминании об этом человеке я вздрогнул. День нашей с ним встречи был не самым лучшим днем на моей памяти. Так уж вышло, что жизнь Виктора Сотникова оборвал я, размазав его по асфальту колесами своего БТРа. Но другого выхода не было. Я только лишь оборвал мучения несчастного.
Жуткая отвратительная сцена из прошлого словно получила свое продолжение в настоящем. Естественно не столь ужасное, как смерть человека, но не менее отвратительное на взгляд каждого кто ее наблюдал. Лиза голой рукой схватила здоровенного паука за толстую волосатую лапу и подняла его с пола. Тварь размером с крупного дальневосточного краба повисла в воздухе, безвольно свесив остальные три конечности.
— Пашка, поднеси сюда коптилку, — приказала девушка.
Мальчишка со светильником в руках подошел, и Лиза начала урок зоологии:
— У крестовика самое опасное место это лапа с ядовитым шипом. Вот она, я сейчас как раз за нее и взялась. — Лиза поднесла конец волосатой конечности к свету и продемонстрировала острый, слегка изогнутый коготь сантиметра четыре длиной. — Поэтому всегда лучше держать за нее. Крестовик даже если и дернется, в смысле если он еще не до конца пришибленный, то все равно ударить не сможет.
— Этот–то, дохлый? — спросил я, беспокоясь за свою подругу.
— Этот… — Лиза подняла инопланетного паука повыше, так чтобы круглое туловище того оказалось как раз напротив ее глаз. — Этот точно дохлый.
— Дальше, — потребовал Загребельный.
Лицо подполковника выражало неподдельный интерес… и еще некоторое сожаление, может даже досаду. Я сразу смекнул, что в памяти у Лешего прокручиваются фрагменты из его героического прошлого, и подполковник очень жалеет, что тогда ничего не знал об источнике пищи под названием крестовики.
— Съедобны у них только лапы, — тем временем продолжила Лиза. — Три лапы, — тут же поправилась она. — Ту, на которой шип, трогать ни в коем случае нельзя. Внутри проток с ядом. Как ни старайся, все равно его раздавишь.
— Только три лапы… — задумчиво произнес я, намекая, что от такой дичи не очень–то разжиреешь.
— Мяса получается всего грамм триста, но это хорошее мясо.
Лиза сперва пояснила, а затем, выудив откуда–то из темноты небольшой топорик, ловко отделила три съедобные конечности. Она отшвырнула бесполезное, теперь уже одноногое туловище и стала обухом топора, словно орехи, колоть покрытые хитином лапы. Внутри каждой из них обнаруживались продолговатые кусочки белого мяса, очень похожие на давно позабытый деликатес под названием крабовые палочки.
— Если в углях запекать, то надо лапы целиком ложить, а уж потом колоть и есть, — проинформировал Пашка, опуская коптилку на пол.
— Но сейчас–то мы кашу с мясом готовим, — заметила его сестра. — А значит, сперва чистим, а уж потом варим.
— Давай помогу, — предложил я и стал подыскивать на полках что–либо похожее на кухонный топор Лизы.
Не скажу, что мне очень уж хотелось копаться в паучьих потрохах, но, во–первых, долг джентльмена, а во–вторых, надо же было доказать самому себе, что я тоже могу прикоснуться к этой мерзости. Когда под руку подвернулся тяжелый хорошо оточенный тесак, стало понятно, что испытание моей выдержки начинается.
Ощущая под пальцами колючую щетину, вымазываясь в бурую жижу с резким запахом аммиака, я рубил многосуставные, как гибкая телескопическая антенна, конечности. Затем переворачивал тесак тупой стороной и крошил твердую оболочку. Хватаясь за каждую новую лапу, я заставлял себя не кривиться. После разделки третьего или четвертого крестовика это стало получаться, ну или почти получаться. Гримасу отвращения на моем лице сменило что–то совсем иное.
— Ты сейчас на маньяка похож, — пошутил Загребельный. — Такой же тупой и кровожадный взгляд. — Подполковник на пару с мальчишкой занимались тем, что ножами выковыривали мясо и собирали его в кривую, битую эмалированную миску.
— Ха–ха, как смешно, — огрызнулся я. — Ты давай, работай и не умничай.
Сказал я это так… чтобы отмазаться. На самом деле подгонять Андрюху не было нужды. Они с Пашкой трудились куда проворней, чем мы с Лизой, и в миске уже накопилось килограмма два паучьего мяса. Вот только вид и аромат у него были весьма подозрительными.
— Когда промоем от крови, почти весь запах уйдет, — Лиза перехватила мой озабоченный взгляд. — А когда сварится, вообще ничего такого не аппетитного чувствоваться не будет.
— Надеюсь, — я подкинул Лешему последнюю из обработанных мной паучьих конечностей и с несказанным наслаждением наконец распрямил спину.
Пока ужин варился, у нас появилось немного свободного времени. Лиза хотела употребить его на уборку, но Загребельный не позволил.
— Незачем суетиться и попусту тратить силы, — пояснил он. — К завтрашнему вечеру здесь все равно не останется ни одной живой души. Так что и посуда, и уборка… К дьяволу их! Убежище, как и все Одинцово, это уже прошлое.
Лиза знала о наших планах по перемещению раненых в Подольск, а поэтому поняла что имел в виду подполковник и возражать не стала. Общими усилиями мы собрали очистки в мешки, сунули их в грязную миску и запихнули все это в дальний угол кухни. Авось до утра не завоняются.
Основательно вымыв руки, благо дефицита воды в убежище не наблюдалось, мы стали одеваться.
— А мне уходить нельзя, — сообщила девушка. — Кто же будет за едой приглядывать?
— И я останусь, — Пашка повернулся спиной к своим пожиткам. — Тепло тут.
На кухне стало действительно тепло, почти жарко. И эту благодать даже не мог испортить чад, который исходил от плиты. С вытяжкой явно что–то произошло, поэтому часть дыма теперь шла внутрь помещения. Он подымался к закопченному потолку, словно цеплялся за него и призрачными извивающимися червяками полз в направлении входной двери и раздаточного окна.
Я вспомнил слова Загребельного. Кажется, тот говорил, что в наглухо закрытых помещениях огонь лучше не разводить. Однако это он имел в виду костры, которые жгут всю ночь. Сейчас же огонь в плите развели только, чтобы приготовить пищу. Всего через какие–нибудь полчаса его затушат или он погаснет сам. Подумав о приближении холода, я поежился.
— Знаешь, Андрей, давай и мы останемся. Костер, хорошая компания… Что еще надо человеку? — произнося эти слова, я взъерошил Пашкину белобрысую шевелюру.
— Почему нет? — Лешего не пришлось долго уговаривать. — А ну, молодежь, сгоняйте за стульями, а то старые дядьки едва на ногах держатся.
Стоило Лизе с Павлом покинуть кухню, как я зашипел на приятеля:
— Э… ну ты, полегче с определениями. Какие же мы старые?
— Что, седина в бороду, бес в ребро? — осклабился Загребельный. — Скажи ей, что тебе тридцать, а выглядишь на полтинник потому как… — Леший прыснул и припомнил бородатую шутку: — У верблюда два горба, потому что жизнь борьба.
— Лиза знает сколько мне, — я уже и сам был не рад, что начал этот разговор.
— Тогда вообще не вижу смысла обижаться, — мой приятель в недоумении развел руками.
Когда я угрюмо промолчал, Андрюха пошел на попятную:
— Ладно уж, больше ни слова о возрасте. Обещаю. — Леший помедлил и добавил: — Только один совет…
— Ну.
— Побрейся. А то рожа у тебя, прямо как у криминального элемента с Кавказа, — название «Кавказ» Загребельный произнес с колоритным грузинским акцентом.
Вот чего–чего, а грузином меня никогда не величали. Может именно поэтому я тут же поднес руку к лицу и ощупал его словно слепец. Худые впалые скулы и квадратный, слегка тяжеловатый подбородок поросли недельной щетиной. Однако не думаю, что это уж очень делало меня похожим на горячих горных абреков. Насколько я помнил, их основными отличительными чертами всегда были орлиный нос и кепка–аэродром.
Цирк–зоопарк, нос! Я мигом коснулся своей переносицы и обнаружил на ней хорошо прощупываемый горб. Вот блин, проклятый ФСБшник, накаркал таки со своим верблюдом. Один горб у меня уже образовался. Притом все как и говорил Леший… борьба тогда была не на жизнь, а на смерть. Я тут же припомнил часы, проведенные в плену у кентавров. Мне тогда переломали не только нос, но и ребра. А о сотрясении мозга и прочих повреждениях моего бренного тела не стоит и вспоминать.
— А вот и мы!
На кухню протиснулись брат и сестра Орловы. Каждый из ребят тащил по два стула.
— Садись, Максим.
Лиза поставила рядом со мной просторное и удобное пластиковое кресло, такие обычно выставляли на открытых летних площадках или кафе. Остальные три стула были простыми деревянными, сконструированными без особых претензий на удобство.
— Везет же некоторым, — с наигранной завистью вздохнул Загребельный, и я понял, что он не только о кресле.
Минут пять мы сидели молча. Просто наслаждались покоем и видом весело горящего огня. Кроме этого кухня потихоньку наполнялась запахом готовящейся пищи, что само собой поднимало настроение, способствовало некоторой расслабленности и мечтательности. Нажраться и на боковую! А что, вполне приличная мечта для мира, в котором удачей уже считается дожить до следующего дня.
Все испортил Леший. Подполковник ФСБ не мог не думать о проблемах:
— Никак не могу взять в толк, почему они сегодня напали? — протянул он задумчиво.
— Ты о кентаврах? — переспросил я, с трудом возвращаясь из сладкого мира грез.
— О них, родимых. О ком же еще?
— Да, странно, — согласился я. — ОН не обещал, что шестилапые воспылают к нам горячей любовью, но гарантировал, что в течение двух месяцев атак не будет.
— Кто «ОН»? — громко спросил Пашка.
— Тс–с–с… — я приложил палец к губам, давая пацану понять, что не стоит влезать в разговор старших как по возрасту, так и по званию.
— Давай просто послушаем, — Лиза поняла мой намек и осадила брата.
— Вот это правильно, — похвалил ее Загребельный и тут же вернулся к прерванной теме: — Сегодня кентавры нападали уж очень прямолинейно, почти как год назад, когда мы встретились с ними впервые. Это странно, ведь с тех пор они серьезно эволюционировали, многому научились.
— Обкурились наверное, — я отшутился, так как свежих мыслей по этому поводу почему–то не родилось.
— Смешно, — ответил подполковник ФСБ даже не улыбнувшись. — Неужели в этом и заключалась помощь Главного? Погрузить этих тварей в полусонное состояние и дать нам возможность валить их как в тире.
Услышав имя «Главный», Лиза с Пашкой переглянулись, но на этот раз удержались от расспросов.
— Честно говоря, я надеялся что он имел в виду нечто совсем иное, — мне ничего не оставалось, как сокрушенно покачать головой.
— Я тоже, — Леший со злостью сплюнул. — Все–таки сволочь этот Главный. Никому верить нельзя!
В тот самый момент, когда Андрюха произносил эти слова, через порог кухни перешагнул Костя Соколовский.
— Вкусно пахнет, — на его лице заиграла счастливая улыбка. — Вы этим ароматом раненых прямо на ноги подняли. Вон, стоят за стеной, вдыхают будто живительный эликсир.
Услышав эти слова, подполковник ФСБ резко развернулся и глянул в сторону раздаточного окна. Снаружи и впрямь стоял человек. Только к тому моменту, когда на него глянул я, раненый уже повернулся и медленно удалялся прочь. Все, что удалось разглядеть, так это старую солдатскую шинель и перевязанную окровавленным бинтом голову. Бежать за ним и расспрашивать кто такой и что делал около окна казалось глупостью. Что он тут мог делать? Просто голодный, причем настолько, что пришкандыбал сюда в надежде первым получить заветную пайку.
Придя к такому выводу, я слегка успокоился и решил посоветовать Андрюхе сделать тоже самое. Однако, глянув на приятеля, я понял, что мой совет вряд ли подействует. Загребельный сидел хмурый, с плотно сжатыми губами и сдвинутыми бровями.
— Ты чего? — я попробовал его растормошить.
Леший медленно перевел на меня взгляд и негромко произнес:
— У него ранение в голову. Половина лица изувечена и нет левого глаза.
При этих словах я вздрогнул. Это действительно было словно предупреждение, напоминание о прошлом.

Глава 6

Ужинать мы сели в отдельной комнате, которая находилась в глубине убежища. Чтобы добраться сюда из общего зала, предстояло преодолеть метров пятнадцать узкого извилистого коридора с темными, жутковатыми в своем безмолвии и своей бездонности провалами дверей. Это помещение Леший выбрал не случайно. Сегодня он хотел наконец поведать членам группы о наших дальнейших планах, после чего предложить им сделать свой выбор. На всякий случай мы с подполковником решили, что эта информация не должна коснуться чужих ушей. Как говорится, береженного бог бережет.
По периметру небольшой комнаты стояли грубо сколоченные двухярусные нары, в центре круглый, когда–то полированный стол и четыре стула. Это было именно то помещение, в котором обычно ночевал Крайчек вместе с другими ответственными лицами колонии. Отсюда и столь роскошная меблировка. В других жилых комнатах убежища кроме матрасов, лежащих прямо на полу, вряд ли можно было отыскать что–либо еще.
— Приступить к принятию пищи! — для порядка скомандовал Загребельный.
На него с любопытством покосились восемь человек, которые в этот момент уже доедали свои порции.
— Спасибо, что разрешил, — хмыкнул… нет, скорее зевнул я.
— Порядок есть порядок, — ответил подполковник.
— Хорошо пошло, — смачно отрыгнул Сергей Чаусов. — Что за мясо такое? Раньше никогда не ел.
— Тебе лучше не знать, — я улыбнулся и сделал это специально, чтобы не скривиться.
— Так точно, лучше не знать, — мигом согласился громила морпех.
По его физиономии стало понятно, что Сергею глубоко наплевать чем набивать желудок. Если скомандуют «можно», он будет жрать крестовиков прямо живьем. Замечательное качество для солдата, а для солдата мрачной эпохи постапокалипсиса так вообще — сказка.
Стук ложек по мискам и котелкам постепенно стихал. Его сменило бряцанье кружек. Запивали просто кипятком, наливая его из пузатого закопченного чайника. Горячая жидкость текла по горлу, согревала и расслабляла. Понимая, что еще чуть–чуть и у людей начнут слипаться глаза, я подтолкнул своего соседа плечом:
— Давай, начинай.
— Угу, — Загребельный запихнул в рот последнюю ложку каши и принялся спешно запивать ее кипяченной водой.
Именно в этот момент в коридоре отчетливо послышались шаги. Обычные человеческие шаги. Вроде обращать на них внимание или чего доброго опасаться причин не было, однако почему–то все бойцы Красногорского спецназа мигом напряглись. А Соколовский даже потянулся за автоматом.
— Капитан, мы в убежище, — вполголоса напомнил я.
— Да, конечно… — Костя кивнул и убрал руку с оружия.
Все молча ожидали появления гостя. Шаги приближались. Вслушиваясь в них, я стал различать шарканье то ли усталого, то ли больного человека. Больного или раненого? Раненый! Подобно вспышке молнии в мозгу родилось предчувствие. Я был почти уверен, что знаю кто сейчас появится на пороге. Это будет тот человек с изуродованным лицом, одноглазый в окровавленных бинтах. Это судьба! Это просто не может быть никто иной!
— Вижу, вы не спите, — под аккомпанемент знакомого, слегка охрипшего голоса из темноты появился Анатолий Нестеров. — Свет горит… Голоса…
Фух! Я вздохнул с облегчением. Слава богу, никаких сюрпризов.
— Ну, свет, допустим, мы гасить не собираемся, — ответил Костя Соколовский. — И вам не советуем.
— Понятное дело, не будем, — согласился с предложением капитана милиционер. — Как можно, у нас ведь раненые.
— Толя, проходи, садись. Чего в дверях стоять? — я указал на свободную койку.
— Собственно говоря, я не надолго, — Нестеров секунду поколебался, но затем все же вошел и сел. — Пришел для того, чтобы спасибо сказать, — майор мял пальцы на руках и неотрывно глядел в пол перед собой. — Вы нам жизнь спасаете. Без вас бы нам полный каюк.
Майор запнулся. Было понятно, что он собирается с духом перед тем, как сказать что–то важное, хотя и весьма для него болезненное.
— Я понимаю, вас вышвырнули из Одинцово, но…
— Раненные поели? — перебил я милиционера.
— Что? — Нестеров не сразу понял вопрос. — А… да… поели.
— Ну вот и славно, — я поднялся на ноги. — Все остальное чушь собачья. Забудь. Завтра переберемся в Подольск, и все будет просто замечательно.
Анатолий хотел что–то ответить, но я ему не позволил. Остановил жестом руки, одновременно обращаясь к Загребельному:
— Ваша очередь, товарищ лектор.
Леший внимательно поглядел на Нестерова, а затем угостил вопросительным взглядом и меня.
— Хочу, чтобы Толя тоже послушал, — настоятельно потребовал я.
Подполковник продолжал колебаться. Чтобы дать ему время и это не выглядело нажимом с моей стороны, пришлось пойти на маленькую хитрость:
— Дай закурить. У тебя ведь, кажись, еще оставалось?
Леший полез за кисетом, а я, пользуясь моментом, незаметно наступил ему на ногу. Тот вздрогнул и поднял на меня глаза. В ответ пришлось состроить страшную рожу, давай, мол, не выпендривайся.
Свернув самокрутку, я направился к двери.
— Не хочу отравлять легкие двух юных созданий, — объяснил я и поглядел на этих самых созданий. Что–то они неестественно тихо отнеслись к моей шутке.
Причина этой тишины стала ясна с первого взгляда. Лиза с Пашкой спали, прижавшись друг к другу, на одной из коек нижнего яруса. Там же где до этого и ели.
Участников нашего полуночного военного совета стало на двоих меньше. А может оно и к лучшему? Честно говоря, я вовсе не горел желанием тащить детей на Проклятые земли. А так придумаю что–нибудь, попрошу их подождать меня в Подольске.
С души свалился тяжеленный камень. И теперь, облокотившись о дверной косяк, я с наслаждением затягивался горьковатым дымом, ждал, когда Леший начнет.
— Значит так…
Первые слова подполковника были произнесены довольно громко, и Соколовский поймал его за локоть. Костя взглядом указал на спящих Пашку и Лизу, и Загребельный согласно кивнул.
— Значит так, — продолжил он уже значительно тише. — То, что сейчас будет сказано, является истиной правдой и вопросы «откуда мы это знаем?» здесь неуместны. Все поняли?
Леший обвел пристальным взглядом своих бойцов, Блюмера и милиционера. Пятеро из них тут же согласно закивали, а Нестеров неопределенно пожал плечами. Загребельному реакция майора не очень–то понравилось, но Андрюхе пришлось ее проглотить.
— Перед нами стоит непростой вопрос: «Что делать дальше?», — подполковник справился со своим недовольством и продолжил: — Кое–кто скажет, что это не вопрос. Перебраться в какую–нибудь колонию поюжнее, в Чехов или Серпухов, например, и жить там мирно, долго и счастливо. Так?
— Лучше в Домодедово, — буркнул себе под нос Соколовский. Вырвалось это у него совершенно случайно, поэтому капитан, извиняясь, тут же приложил руку к груди.
Все Красногорцы поглядели на Соколовского с пониманием, а у Лешего на лице даже проскользнула легкая тень вины. Я сперва не понял почему, а затем все же догадался. Ни о каком Домодедово, Чехове или Серпухове речь идти не будет. В наши планы входило совершенно иное.
— Короче так… — Леший собрался, чтобы случайно не соскочить с начатой им линии разговора. — О «мирно» и «счастливо» можете забыть. Насчет «долго», тоже очень и очень сомневаюсь.
— Это я так понимаю, товарищ подполковник намекнул, что ситуация все ухудшается и ухудшается, — сделал вывод милиционер. — И от этого, как там в песне поется: «…не спрятаться, не скрыться».
— Совершенно в дырочку, — подтвердил Андрюха.
— И откуда все это известно?
— Я знаю что говорю, — произнес Леший, добавляя в свой голос побольше металла. — Поверьте опыту и чутью старшего офицера ФСБ, которые к тому же основываются на кое–каких сведениях.
— Ты ФСБшник? — удивился милиционер и это удивление, как мне показалось, даже не позволило ему расслышать главное — словосочетание «кое–какие сведения».
— Толя, ты пожалуй единственный из здесь присутствующих, кто этого не знает, — подал голос я, выпуская очередное кольцо дыма.
— Теперь знаю, — Нестеров с иронией хмыкнул себе под нос: — Надо же, угораздило…
Однако в данный момент личное отношение милиционера к Службе Безопасности мало кого интересовало. Все были угрюмы, напряжены и ждали самых скверных новостей. И они не замедлили прозвучать:
— Где–то через два месяца атаки кентавров возобновятся… а может и не только кентавров. Сперва все это начнется здесь, а потом докатится и до юга. Сто процентов. Голову на отсечение даю.
— Мы знаем как бороться с кашалотами. Кентавры больше не смогут захватить наши поселения, — вставил свои пять копеек Сергей Блюмер, правда сделал он это очень робко.
— Молодец, сообразил! — по–отечески похвалил его Леший. — Хорошо, пусть даже мы надежно укроемся за стенами. Только теперь подумай и скажи, как людям, живущим за счет собирательства и охоты, выдержать длительную осаду. Может мяско радиоактивное по вечерам собирать?
Блюмер тут же втянул голову в плечи и умолк. Мне показалось, что после такого наезда у него пропало всякое желание высовываться. А вот старого битого милиционера смутить оказалось гораздо сложнее:
— Я так понимаю, подполковник, ты нам собираешься что–то предложить?
— Вообще–то это предложение касалось только моих людей, — Загребельный испытывающе сверлил взглядом Анатолия. — Но твое, майор, мнение нам тоже интересно.
— Буду рад помочь.
Нестеров иронично улыбнулся и тут же поглядел на меня. Старый лис сразу же смекнул, что это «нам» относится не ко всем присутствующим, а конкретно ко мне и Лешему. Так оно и было. Загребельный даже не подумал это скрывать. Наоборот, он тут же передал инициативу в мои руки.
— Начнет пожалуй полковник Ветров. Эта история как раз по его части.
Теперь уже не только Нестеров, но и Блюмер, и все Красногорцы уставились на меня. Что ж, нечего тянуть. Вступительной части не требовалось, поэтому я тут же начал с главного:
— Сомнений нет, мы проигрываем. Договориться с противником невозможно. Отступление это лишь временная мера. Так что остается лишь один–единственный выход: отыскать новые средства борьбы, новое оружие. Тогда мы будем уничтожать кентавров прямо на выходах из туннелей, а затем затыкать и сами порталы.
Произнеся заранее подготовленную и отрепетированную речь, я вдруг подумал о том, как она сочетается с наставлениями Главного: «разум, человечность, любовь, доброта…». Честно говоря, особой связи пока не обнаруживалось. Может дальше что–либо выплывет? К примеру, буду мочить этих гадов из какого–нибудь лучемета и рыдать от горя, любви, человечности и доброты. И еще… Главный оставил на Земле не простые транспортные модули, а именно боевые платформы, тобишь летательные аппараты с мощным вооружением. А это ведь неспроста. Это ведь должно что–то означать.
Такие рассуждения добавили уверенности. Мне даже стало казаться, что мы на верном пути, что я понял сделанный нам намек.
— Какие еще туннели? — Нестеров перебил все мои мысли.
Ах да, Анатолий ведь ни сном ни духом! Он не в курсе, что кентавры попадают к нам через дыры в пространстве… Ладно, я потом ему объясню. Не пересказывать же на ночь глядя всю эту длиннющую историю.
— Потом, Толя, расскажу потом, — я поспешил озвучить свои мысли. — Сейчас главный вопрос это оружие.
— И где его взять? — как–то хмуро, через силу что ли, выдавил из себя Соколовский.
— В Белоруссии, где–то под Могилевом, спрятаны две боевые платформы ханхов… — начал было я.
— Ага, знаю, — зевнул милиционер.
— Откуда? — сразу среагировал подполковник ФСБ.
— Эта байка гуляла по Одинцово почти целый месяц, — Анатолий очень медленно, устало пожал плечами. — Ума не приложу, кому в голову пришло сочинить такую чушь?
Я сделал вид, что не расслышал слов милиционера… или даже не так, притворился, что их вообще не было. А посему продолжил в прежнем тоне:
— Предлагаю добраться туда, поднять платформы в воздух и перегнать их в наши края.
— Звучит заманчиво, — Соколовский говорил тихо и задумчиво, тупо уставившись в пустоту. — Только до Могилева еще нужно дойти. Потом разобраться с устройством и управлением платформ. А затем не мешало бы не угробиться на обратном пути. Получается, что шансы практически равны нулю.
— Другого выхода просто нет! — я отшвырнул давно уже погасший окурок, который все это время мусолил в руках, и тяжелым, усталым шагом вышел на середину комнаты. — Итак мы с подполковником Загребельным решили смотаться в Белоруссию. Дело это сложное и, не буду скрывать, опасное. Вдвоем нам его не осилить. Так что потребуется команда. Приказывать мы никому не хотим. БТР в состоянии взять десять человек. Двое, как вы понимаете, уже есть. Может, кто из вас и пожелает составить нам компанию…
— Я с тобой! — звонкий девичий голос прозвучал как эхо от моих слов, и Лиза тут же села на койке.
— Я тоже! — поддержал сестру Пашка, подымаясь рядом с сестрой.
— Цирк–зоопарк, вы же спали! — само собой вырвалось у меня.
— Не спали, а делали вид, что спим, — сознался пацан.
— Павел, какого черта… — я сурово сдвинул брови.
— Лизка сказала, что вы нас вышвырнете за дверь, если серьезный разговор начнется. А так мы сможем остаться и все услышать.
— Ну и умная у тебя сестра! — похвалил Лизу Соколовский.
Окружающие поддержали капитана улыбками и дружными кивками, во время которых испытывающе поглядывали на меня. Ждали, подлецы, что же такого я отвечу. Интересно им, видите ли. Ох, человеки–человеки… хлебом не корми, дай сунуть нос в чужие дела. Я, конечно же, не дал:
— Заявления принимаются начиная с завтрашнего утра. Подумайте. Хорошенько все взвесьте. Шагнем за границу Проклятых земель, назад дороги уже не будет.
Упоминание о запретных территориях подействовало на всех удручающе. Даже те скупые улыбки, которые все еще задержались на губах, вмиг исчезли. Проклятые земли они ведь потому и называются проклятыми, что обычным живым людям там не место. Это царство страха и смерти.
— А теперь всем спать! — Загребельный закрыл собрание. — Идти с нами или не идти, без разницы что вы выберете, но день завтра будет нелегкий.
— А когда они бывали легкие–то? — пробурчал Клюев, растягиваясь на койке около самого входа.
Все остальные тоже стали располагаться на ночлег. Ранее ни я, ни Леший не планировали ночевать именно в этой комнате. Но раз уж оказались здесь, нагрели ее теплом своих тел и своего дыхания, какого черта искать что–либо иное, тем более что коек здесь оказалось предостаточно.
— Поспим сегодня как белые люди, на кроватях, — с вожделением высказался Сергей Чаусов и сладко зевнул.
— Смотри, занозу в мягкое место не загони, — Мурат стукнул носком ботинка по доскам, из которых была сделана доставшаяся ему лежанка. — У нас из такого дерева даже загоны для баранов не строили. Оно прямиком в печку шло.
— Не нравится, спи на полу, — буркнул Клюев.
Примерно в таком же «конструктивном» ключе протекали и все прочие разговоры усталых, измученных тяжелым трудом людей.
— Пойду, пожалуй, — Анатолий Нестеров уперся руками в колени, готовясь подняться с койки.
— Погоди!
Я взял в руки коптилку, подковылял к нему и сел рядом. Поставив светильник у наших ног, негромко заговорил:
— Спросить хочу.
— Спрашивай, — милиционер обессилено облокотился о стойку второго яруса.
— В ту ночь… Я имею в виду, когда мы пробивались к поселку…
— Угу, — майор слабо кивнул, давая понять, что он понимает о каком событии идет речь.
— Мы выскочили из погрузчика и на нас тут же накинулись призраки… Помнишь?
— Кое–что помню, — Нестеров закрыл глаза.
Он очень хотел спать. Я понимал, что мучаю усталого немолодого человека, но тем не менее мне необходимо было знать… Видел или не видел? Помнит или нет? Нестеров был мне глубоко симпатичен, на него можно было положиться. Так что если майор вспомнит Главного, нам сразу найдется о чем поговорить. Анатолию будет легче все объяснить, легче во все поверить. Когда он узнает всю правду, у нас с Лешим появится еще один союзник. Я верил в это. А может даже повезет, и Нестеров изъявит желание отправиться с нами. Его знания и опыт в экспедиции ох как бы пригодились!
— Толя, а то как мы спаслись… ты…
Я глянул в лицо милиционеру и понял, что тот меня уже не слышит. Он глубоко и спокойно дышал, сопровождая каждый выдох негромким сипением, которое вот–вот грозило перерасти в настоящий храп.
— Хорошо поговорили, — с досадой протянул я. Затем ухватил Анатолия за плечи и стал медленно опускать его на койку.
— Пойду я… — пробормотал тот так и не открыв глаза.
— Куда ж ты пойдешь? — проворчал я. — Спи уже здесь.
Я позволил милиционеру плавно повалиться на бок, сунул ему под голову какую–то грязную, похоже набитую ветошью подушку, а затем закинул на кровать его ноги.
— Спи.
Напоследок я еще раз оглядел плоды своих стараний, поднял с пола коптилку и поплелся в сторону свободной койки нижнего яруса. По приказу Лешего ее оставили свободной персонально для меня.
Когда я уже собирался опуститься на матрас, прямо возле моего уха послышался шепот:
— Максим, наконец, ты пришел.
Подняв глаза, я увидел перед собой лицо Лизы. Оказывается она заняла койку прямо над моей и до сих пор не спала. Девушка ждала моего прихода.
Я протянул руку и запустил пальцы в ее густые каштановые волосы. Лиза потерлась о мою ладонь, как трется домашняя ласковая кошка.
— Хочешь, я спущусь к тебе? — прошептала она, и я заметил как у моей подруги блестят глаза. Голодный такой блеск молодой волчицы.
Возбуждение девушки передалось мне. Я не касался женщины уже месяца полтора, да и те что у меня были не шли ни в какое сравнение с Лизой, и по возрасту, и по привлекательности, а главное по чувствам. Может именно благодаря им — чувствам, мне и удалось обуздать вставшие на дыбы гормоны, запустить мозг. Все это должно произойти совершенно не так. Мы должны заниматься любовью, а не сексом. Горячее дыхание, стоны Лизы должны принадлежать мне и только мне. Я не желаю делиться ими еще с десятком посторонних людей.
— Пойдем, — я потянул девушку к себе и буквально сдернул ее с койки. И откуда только силы взялись?
Но как бы мне этого не хотелось, нести Лизу я все же не смог. Резкая боль в боку заставила задрожать и заскрипеть зубами.
— Я тебя опущу, малышка, — очень тихо произнес я.
— Конечно, — девушка сразу все поняла. — Тебе больно? Прости, я не подумала…
— Что ты… Ничего страшного… Уже все прошло.
— Может не сейчас…? — Лиза словно опомнилась.
Какой там «не сейчас»?! Меня уже трясло как от лихорадки, а джинсы были готовы вот–вот лопнуть от давления в районе ширинки. В такие мгновения не отступают, в такие мгновения неудержимо несутся вперед.
Вперед… Куда вперед? Не смотря на пылающий во всем теле дикий огонь желания, у меня все же хватило мозгов, чтобы задать себе этот вопрос. В другую комнату? В точно такой же гадюшник, насквозь пропитанный запахом сырости, плесени и человеческого пота? Прижимать нежное тело Лизы к грязным, смердящим матрасам? Нет, она достойна лучшего. Мы достойны лучшего!
— Иди за мной.
Я сжал своей пылающей рукой не менее горячую и влажную ладонь девушки и потянул ее за собой. И Лиза пошла, покорно и не раздумывая. Я понял, она пойдет со мной куда угодно, она сделает все, что я потребую, она полностью в моей власти. От этих мыслей я завелся еще сильнее. Благодарю тебя, судьба! Ты сделала мне воистину королевский подарок!
Я потащил Лизу по коридору. Впереди колебалось желтоватое свечение общего зала. Конечно же, мы направлялись не туда. Мы только пройдем через него и доберемся до входного тамбура. Там есть маленькая дверка, и ведет она в примитивную бойлерную. В поселке использовали только кипяченую воду, и грелась она именно в этой комнатушке.
Я разведу огонь, и у нас с Лизой будут свет и вода. Много–много теплой, чистой как слеза воды. Я омою тело девушки, а потом, покрывая его поцелуями, буду вдыхать дурманящий аромат ее кожи. Сладостные видения нахлынули, и я задышал часто и шумно, как паровоз, внутри которого вовсю пылала раскаленная топка.
В зале на нас никто не обратил внимания. Мы прошмыгнули у самой стены, оставшись вне поля зрения большинства находящихся там людей, половина которых к тому же уже спала. Вот и славно. Мы не мешаем им, а они не должны мешать нам. И все будут довольны.
Однако, в тот самый момент, когда мы с Лизой уже готовились юркнуть в тамбур, я почувствовал чей–то взгляд. В затылок будто ударил ледяной порыв ветра, от которого по телу поползли мелкие противные мурашки.
Резким рывком я обернулся и пристально оглядел тускло освещенное помещение. Вроде все как и раньше. Ничего такого… необычного. В нашу сторону по–прежнему никто не смотрел. Цирк–зоопарк, должно быть просто померещилось.
Как бы там ни было, но это происшествие, или вернее сказать наваждение, оставило на мне свой отпечаток. Черт бы его побрал! Да, я по–прежнему хотел Лизу, но только вот желание это слегка трансформировалось. Если раньше на свою подругу должен был наброситься голодный, ни в чем не ведающий страха лев, то теперь к спариванию готовился хищник поменьше и послабее, вынужденный прислушиваться к каждому шороху окружающих джунглей.
Слава богу, в джунглях пока было все тихо. Где–то вдалеке слышался приглушенный человеческий голос, где–то тихий, вырвавшийся во сне стон, где–то капала вода, где–то потрескивало попавшее в огонь масло. Все это были сугубо мирные звуки, которые скорее успокаивали, чем вселяли тревогу. И я действительно расслабился.
Уже через несколько секунд мы оказались перед дверью бойлерной. Я подмигнул своей подруге и рванул ручку на себя. Добротная деревянная дверь дернулась, стукнула, но не открылась.
— Что за цирк–зоопарк! — прошипел я и, нагнувшись, пригляделся к дверному косяку.
Сантиметров на двадцать ниже ручки красовался небольшой висячий замок. Повесили его, судя по всему, совсем недавно, причем сделали это скорее для порядка, чем для сохранности находящихся внутри дров, труб, вентилей и железных емкостей с водой. Два стальных кольца, одно из которых было вделано в дверной косяк, а другое в саму дверь, мог выдернуть кто угодно. Не руками, конечно. А вот засунуть под замок какой–нибудь металлический прут и надавить как следует… Кольца вылетят как миленькие.
— Нестеров… — Лиза взглядом указала на замок и назвала автора сего усовершенствования.
— Как пить дать он, — согласился я. — Вот старый…
— Тогда пойдем поищем другое место, — Лиза одной рукой уцепилась за пояс моих джинсов, а второй как бы невзначай провела по вздувшейся ширинке.
Лучше бы она этого не делала. Тогда бы может и ушли. А так… Видение горячего костра и струй воды, текущих по ее обнаженному телу заставило меня действовать. Какого хрена я должен отказываться от этого наслаждения, от этой красоты?!
Я тут же стал оглядываться по сторонам. Искал то, что могло бы стать рычагом, фомкой, с помощью которой можно вырвать этот проклятущий замок. Первое, что попалось на глаза, была конечно же баррикада, воздвигнутая Соколовским и его людьми. Красногорцы разобрали одну из внутренних перегородок и добытым из него кирпичом завалили входную дверь. Чтобы построенный штабель был как можно устойчивее и устоял против натиска извне, капитан приказал поставить распорки. Три длинные обеденные стола, взятые из общего зала, подошли как нельзя лучше. Одной своей стороной они уперлись в штабель, а другой в мощный простенок, который находился напротив входа. Что ж, нормальная идея!
Когда я заметил, что два стола имеют тонкие, сваренные из квадратного профиля ножки, мне эта идея понравилась вдвойне. Вот где можно раздобыть необходимый мне инструмент!
— Подожди минутку. Сейчас все устроим, — я чмокнул девушку и плавно высвободился из ее объятий.
Работа действительно казалась пустяковой. Главное без особого шума оторвать необходимую железяку, а то еще чего доброго подумают, что это баррикада трещит под натиском какого–то монстра, который рвется снаружи. Я улыбнулся, представив какой может начаться переполох и поудобней ухватился за стальную ножку крайнего стола, затем поднапрягся и потянул. Именно в этот момент мне и показалось, что массивный кирпичный штабель слегка покачнулся.
Вообще–то чисто теоретически, в густом полумраке тамбура я не мог этого заметить. Сейчас здесь были различимы лишь крупные предметы. Ну, а чтобы разглядеть колебание стен… Я вновь почувствовал, что штабель содрогнулся. Это был удар, причем абсолютно беззвучный. Складывалось впечатление, что само пространство в этом месте изогнулось, и все предметы, находящиеся в нем, будь то толстая железная дверь или тонна силикатного кирпича, пришли в движение.
Ошарашенный всем происходящим, я замер. Цирк–зоопарк, да что тут творится в самом–то деле? Явь или галлюцинация? Видела ли все это Лиза? Я уже начал поворачивать к ней голову, когда рядом со мной в темноте вспыхнула яркая зеленая точка. Она тут же создала вокруг себя зеленую светящуюся окружность, которая стала быстро увеличиваться. Распухнув до размера чайной сушки, свечение вдруг пропало, не оставив после себя и следа.
В этом огоньке, в порожденной им световой волне было что–то знакомое, виденное совсем недавно. Пытаясь вспомнить, я стоял неподвижно, глядел в ту точку, где только что сияла маленькая зеленая мишень. Я не верил, что она вновь зажжется, я просто соображал, пытался изловить то и дело ускользающее воспоминание. Но тут произошло неожиданное. Огонек вспыхнул вновь, и все повторилось: тот же зеленый круг и в том же месте.
На этот раз я среагировал моментально. Протянул руку и накрыл еще не успевшую погаснуть зеленую окружность. Пальцы прикоснулись к гладкой полированной поверхности. Ощупав ее, я обнаружил толстую прямоугольную пластину, прикрепленную прямо к кирпичному перестенку точно напротив входной двери.
Пластина… Зеленый огонек… Бегущая по круглому экрану зеленая волна… Я вспомнил! Цирк–зоопарк, точно такой прибор лежал в кармане найденной мной телогрейки. Различие заключалось лишь в том, что этот работает в каком–то ускоренном режиме. Импульсы посылаются гораздо чаще.
Словно прочитав мои мысли, прибор послал новую волну, и погруженный в сумрак тамбур моментально на нее отреагировал. Посыпались кирпичи, заходили ходуном подпиравшие штабель столы, а главное и самое ужасное, жалобно заскрипела входная металлическая дверь.
— Что это? — вскрикнула испуганная Лиза.
Что это? Хороший вопрос. Кабы я знал что это такое? Было ясно лишь одно, все это непонятное движение и маленький, испускающий световые сигналы прибор связаны. Отсюда сам собой напрашивался вывод: если я хочу остановить разрушение баррикады, а то, что она разрушается, в этом уже не было ни малейшего сомнения, я должен вырубить этот проклятый прибор.
Мои пальцы тут же вцепились в края пластины, попробовали оторвать ее. Ага, черта с два! Полированный металл словно сросся с кирпичом кладки, и голыми руками его было не отодрать. Вот тут–то я и вспомнил о первоначальной цели своего похода. Металлическая ножка от стола! Вот что мне поможет! Вот тот инструмент, с помощью которого я смогу раздолбать ненавистный маяк! Определение «маяк» само собой всплыло в мозгу, и я понял, что так оно и есть. Это устройство действительно служило ориентиром. Оно–то и наводило на нас жутких инопланетных чудовищ.
С этого момента я уже не думал о соблюдении тишины. С грохотом перевернул самый массивный стол и уцепился за его толстую, сделанную из никелированной трубы ножку. Рычаг оказался достаточный. Ножка с хрустом вырвала все четыре шурупа, которые привинчивали ее к столешнице.
Как только в руках оказалось оружие, я тот час нанес первый удар. В темноту, наугад, туда, где, как мне казалось, и находился зловещий маяк. Но я ошибся. Зеленый огонек загорелся сантиметров на двадцать ниже и левее.
— Лиза, свет! Мне нужен свет! — заорал я во всю глотку. — Неси лампу! Немедленно! Бегом!
Я не слышал ответа и не понял, подчинилась ли девушка моему приказу. Накатило какое–то затмение. Единственное, что отчетливо доходило до моего мозга, так это то, что я остервенело, с воплями молочу по кирпичной стене, молочу не видя и не слыша ничего вокруг. И как, словно надсмехаясь над этими моими потугами, из мрака все мигал и мигал хищный зеленый глаз.
В чувства меня привел довольно сильный удар по ноге. Я взвыл от боли и инстинктивно поглядел вниз. Это был всего лишь кирпич. Темной громады штабеля за моей спиной уже не существовало. Он разваливался, даже не смотря на поддержку мощных деревянных столешниц. Открывшееся позади штабеля пространство сейчас заполняло что–то черное, гладкое и, как мне показалось, выпуклое. Цирк–зоопарк, неужели так теперь выглядит толстая металлическая дверь убежища?
Когда невдалеке заплясали отблески огненных языков, я убедился в своей правоте. Железная створка выгнулась внутрь, словно вздувшаяся водянка. Это выглядело невозможным, нереальным. По стальному листу не били, его не гнули, его просто постепенно продавливали внутрь, в результате чего металл становился все тоньше и тоньше. Я не верил своим глазам. Это же металл, а не резина! Что может привести его в такое состояние? И вдруг я вспомнил: грязное зарешеченное стекло… плотно облепившая его ткань, спутанная, ветхая, словно от древности, очень похожая на саван давно истлевшего мертвеца… Эта дрянь тогда растворила кабину погрузчика за считанные секунды.
Вспомнив о призраках, я весь похолодел. И вот как раз в это самое мгновение, как видно, чтобы накативший на меня страх превратить в настоящий ужас, из–за двери послышалось то самое шипение. Странное дребезжащее эхо делало его похожим на заунывные женские голоса, нараспев тянувшие одно и тоже слово «шабаш… шабаш…». Загипнотизированный этими голосами, я стоял неподвижно. И черт его знает чем бы все это закончилось, не прозвучи рядом девичий вскрик:
— Максим!
Лиза высоко подняла керосиновую лампу и в ужасе оглядела картину царящего в тамбуре разорения. Рядом с ней стояли еще два человека. Я узнал их. Эти мужики весь день работали с нами у Южных ворот.
— Призраки! — выдохнул я, указывая на медленно, но уверенно вздувающуюся дверь.
— Ты зачем баррикаду ломаешь?! — рявкнул на меня один из пришедших.
— Идиот…
Я начал и осекся. Тут некогда было разговаривать и объяснять, тут следовало действовать, причем действовать немедленно. Развернувшись к стене, на которой с доводящей до бешенства настойчивостью пульсировал невесть откуда взявшийся маяк, я вновь размахнулся своей стальной дубиной и нанес удар. Теперь отлитая из неизвестного металла пластина был прекрасно видна, и она, будто издеваясь надо мной, продолжала мигать ненавистным зеленым оком. Ах ты, зараза! Вслед за первым я нанес второй, третий и четвертый удар. Все без толку. Ни на стекле экрана, ни тем более на металле не появилось ни единой, даже малейшей царапины.
— Держи его! — с этим воплем на меня накинулся один из мужиков. — Держи, а то он тут все разнесет!
Дополнительного приглашения его напарнику не требовалось. Тот факт, что полковник поехал мозгами и теперь среди ночи пытается вырваться наружу не вызывал ни малейшего сомнения. Допустить этого, конечно же, никто не мог. А посему на меня навалились сразу двое.
— Призраки! Призраки рвутся внутрь! Смотрите! Смотрите на дверь! — орал я, взывая к их рассудку.
— Да утихни ты, полковник. В порядке дверь! — мне ответили со злостью и раздражением, причем ни один из Одинцовцев даже не глянул в сторону входа.
Ну что тут поделаешь? Мужики попались крепкие, а я был не в самой лучшей форме. Так что ткнуть их мордой словно слепых щенков не получалось… никак не получалось! Да и кроме того, кто ж из нас, русских, отвлечется на такие пустяки, как какая–то там дверь, когда представилась завидная возможность засадить по рылу, причем не кому–нибудь, а целому полковнику?
Судя по всему, у меня оставался лишь один–единственный выход:
— Лиза, помоги!
Я надеялся, что девушка не зачислила меня в буйно помешанные, а значит по–прежнему любит и верит. Раз так, то должна помочь, обязательно должна!
Рядом послышался глухой удар, и один из моих противников, тот, что справа, как–то сразу обмяк.
— Колюня, ты чего? — забеспокоился крутивший мне левую руку мужик.
— Сдулся твой Колюня, — прорычал я и немедленно пошел в атаку.
Избавившись от одного противника, я смог развернуться и со всей дури засадить коленом в живот другому. Когда тот согнулся пополам и ослабил хватку, я просто оттолкнул его в сторону. У нас же тут не турнир по рукопашному бою и не уличные разборки, а просто мелкое недоразумение. Кроме того мы все тут на волосок от смерти, и если не предпринять чего–либо немедленно…
— Лиза, оружие! — я вдруг в ужасе понял, что поддавшись любовному затмению, нарушил свое главное железное правило — ни шагу без оружия.
— Я не взяла… — девушка глянула на меня расширенными от ужаса глазами.
Черт! Стрелять в дверь, конечно же, безумие. Кто же своими руками рушит последнюю преграду, отделяющую нас от самого жуткого кошмара современно мира? А вот для этого гребанного маяка я бы ей богу не пожалел целого рожка!
Вот только пришлось все свои желания засунуть куда подальше и пойти по единственно возможному пути — делать ноги.
— Бежим! — я схватил Лизу за руку и рванулся к выходу из тамбура.
В голове вертелась лишь одна мысль — остановить! На вопрос «как?» находящийся на грани паники мозг подсказывал лишь одно, самое примитивное, самое прямолинейное решение — восстановить завал, а лучше нарастить его, свалить в тамбур все, что только возможно. Хвала всевышнему, это помешательство длилось недолго. Через несколько секунд я задал себе вопрос: «Разве баррикада из стульев и столов сможет остановить призраков?». И на него я вынужден был ответить отрицательно: «Нет, конечно же, не сможет». Тогда что сможет? Чего призраки боятся как огня? Огонь! Свет! Эти слова и стали настоящим озарением. Заполнить тамбур огнем. Сжечь там все, что может гореть.
— Тревога! — вскричал я, когда мы с Лизой влетели в зал. — Призраки! Всем немедленно…
Я осекся, глядя на перемотанных бинтами людей, которые от такого известия начали со стонами и криками ползти вглубь убежища. Те несколько человек, что составляли добровольную обслугу, тут же принялись искать своих близких и помогать им. Ни о чем другом все эти люди не могли даже думать.
Цирк–зоопарк, что ж так хреново! Я понял, что кроме группы Лешего здесь вряд ли на кого–нибудь можно рассчитывать. А посему…
— Лиза, поднимай наших! — я тут же толкнул девушку в черный проем ближнего коридора, того самого, что вел к месту ночлега Красногорцев, того самого, по которому мы с ней прошли всего несколько минут назад.
Едва я успел это сделать, как со стороны тамбура послышался приглушенный хлопок. Вслед за ним огоньки всех без исключения светильников дружно заколыхались. Ну вот и конец! Оборона прорвана. В убежище хлынул студеный воздух ночи, а вместе с ним и полчища ужасных летучих демонов. Я словно кожей почувствовал их присутствие, и не я один. Вопль ужаса прозвучал из тамбура. Я не хотел туда смотреть, но голова сама собой повернулась, и я увидел…
Масляные светильники гасли один за одним. Мрак, ранее таившийся по углам, хлынул в центр зала. Он был необычайно густой, но вместе с тем подвижный. Казалось, что это волны… или нет, гигантские, бьющиеся на ветру паруса, сотканные из антрацитовой, тонкой, словно марлевка, ткани. Самое страшное, что увиденное мной не было галлюцинацией, и я лучше других знал это.
— Максим, сюда! — Лиза не оставила меня. Она вцепилась в мою руку и с неожиданной для девушки силой втянула вглубь темного портала. — Призраки! Призраки! — перекрикивая грохот беспорядочной пальбы и дикие вопли обезумевших от страха людей, кричала она. — Призраки ворвались!
Мы успели пробежать метров десять, когда почувствовали, что в коридоре уже не одни. Первородный, глубинный мрак мчался по нашим следам, и будто шорох невидимых крыльев узкую каменную нору наполняло непрерывное хищное «шабаш… шабаш…».
— В сторону! С линии огня!
Команду прогорланили откуда–то спереди. Хорошая команда! Я не привык игнорировать такие и всегда выполнял их с максимальным проворством и резвостью. Вот и сейчас, не раздумывая, толкнул Лизу в ближайший дверной проем, черное пятно которого неожиданно прорисовалось в окружающем полумраке. Толкнул, а затем прыгнул сам. Что там и как разбираться было некогда. Все что успел заметить покидая коридор, это силуэт человека с поднятым на плечо гранатометом.
Будь что будет! — таковой была моя последняя мысль за миг до того, как где–то рядом прогремел мощный взрыв.

Глава 7

— Максим, Лиза, вы живы?
Далекий, неестественно глухой голос пробился сквозь плотное облако пыли, клубящегося вокруг нас. Вслед за ним в глубину этого грязно–серого океана пробился узкий луч света. Собственно говоря, некоторое бледное сияние и раньше маячило где–то сбоку, но только оно не гарантировало что все окружающее, все видимое мной это реальность. А вот луч, голос… Они никак не могли принадлежать вечному миру спокойствия и забвения, в который мы с Лизой едва не угодили.
— Помогите, черт бы вас побрал! — собравшись с силами, я наконец сумел прохрипеть ответ.
Мой сиплый крик услышали, причем не только искавшие нас люди. Лиза, которую я прикрывал своим телом, пошевелилась, застонала. Мое лицо как раз утыкалось ей в ухо. Воспользовавшись этим, я торопливо зашептал:
— Потерпи, малышка. Все будет хорошо. Сейчас я тебе помогу… сейчас нам помогут.
Это оказалось истинной правдой. Уже через несколько секунд я почувствовал как меня схватили подмышки и стали аккуратно поднимать.
Та же комната с двухярусными нарами, тот же стол со стоящей в центре одинокой коптилкой и даже та самая койка, на которую, уходя, я зашвырнул свою телогрейку. Единственное, что появилось нового, так это пыль. В воздухе медленно оседала серая цементная пыль. Только ее никто не замечал. Все внимание было приковано к нам с Лизой.
— Как ты?
Леший приподнял мне голову, а затем влил в рот пару глотков воды. Я проглотил и, скривившись, пожаловался:
— Голова гудит.
— Это его взрывом глушануло, — поставил диагноз стоящий рядом Саша Клюев.
— Главное, чтоб без дырок, — я словно молил о чуде, — а то сколько же можно…
— Крови вроде не видно, — Леший еще раз окинул меня взглядом, а затем, подняв глаза на гранатометчика, одобрительно тому кивнул: — Хороший выстрел, прапорщик.
— Я фугасом бил, — пояснил десантник. — Старался подальше от той двери, в которую они шмыгнули. А то бы не откопали.
— Да уж, вполне мог нам могилку оформить, — пробурчал я и тут же протянул Клюеву руку. — Спасибо.
— Не за что, — прапорщик крепко стиснул мою пятерню.
— Как Лиза? — воспользовавшись рукопожатием как страховкой, я попытался подняться.
— Я в порядке, — девушка подала голос с соседней койки.
— Это хорошо, что в порядке.
Мне все–таки удалось сесть. Обхватив голову руками, я не только боролся с головной болью, но и пытался собраться с мыслями, вспомнить, понять. Первое, что смогло пробиться в пришибленное сознание, оказалась горечь утраты. Сорок человек! Призраки прикончили сорок человек! Тут вдруг до меня дошло, что кроме Лешего и Клюева в комнате больше никого нет, ни Соколовского, ни Пашки, ни остальных наших ребят.
— Где все? — я почти что закричал.
— Не паникуй, живы. — Загребельный схватил меня за плечо и не дал вскочить на ноги. — Нестеров увел. Они перекрывают соседний коридор. Призраки не должны прорваться вглубь убежища. Иначе до утра нам не дожить.
— Андрей, а если они не смогут? Если…
Я не успел договорить. Глухой взрыв докатился до нас из чрева темного туннеля. Прислушавшись к нему, Леший одобрительно кивнул:
— Кажется смогли.
Эх, мне бы его спокойствие и уверенность! А вдруг что–то пошло не так, и этот взрыв не смог закупорить проход? Тогда… Неизвестность и наше полное бездействие начали серьезно действовать на нервы. Продолжалось это ровно до тех пор, пока в коридоре не загрохотали тяжелые шаги.
— Порядок, — вошедший в комнату Соколовский бросил на стол автомат.
Следом за ним появились Нестеров, Блюмер, Пашка и Мурат. Последним в дверной проем протиснулся громила морпех. Все мрачные и понурые, словно пеплом припорошенные серой цементной пылью. Они молча рушились на стулья и койки. Все, кроме Пашки. Пацан подошел к сестре, погладил ее по руке, а затем забился в угол около койки. Усевшись прямо на пол, он уткнул голову в руки. Было темно, а поэтому плохо видно, но мне показалось, что Пашка плачет.
— Не могу понять, как такое могло произойти? — Нестеров первым нарушил тягостное молчание. — Как призраки прорвались?
— Дверь дерьмовая, я же говорил! — прорычал Загребельный. Продолжением этого гневного вердикта стал вопрос адресованный капитану: — Костя, какого хрена…? Я же приказал…!
— Мы все сделали, — спецназовец пожал плечами. — Все было надежно, на совесть.
— Это правда. Все было очень надежно, — подтвердил я. — Видел баррикаду собственными глазами.
— Тогда я ни черта не понимаю, — Леший обескуражено развел руками.
— Зато я, кажется, понимаю.
Пошарив рукой по койке, я нащупал свою телогрейку. Подтянул ее, зажал под мышкой и направился к столу, возле которого все еще оставался один свободный табурет. Стол, в центре которого стоит зажженная коптилка — это как раз то, что и надо. Ровная поверхность и света вполне достаточно. Годится, чтобы все могли разглядеть. Моя находка была на месте. Я мог судить об этом по слегка оттопыренному карману и общему весу ватника. Это замечательно! Ни у кого не возникнет подозрения, что я брежу или чего хуже лгу.
Тяжело опустившись на стул, я обвел всех взглядом и громко объявил:
— Сейчас покажу кое–что интересное.
В напряженном молчании мои товарищи следили, как я залезаю в карман телогрейки, как вытягиваю руку и, разжимая кулак, высыпаю на стол пригоршню поблескивающих металлических опилок.
— Ну, и что это такое? — наморщил лоб Леший. Он во всю силился понять, как эта труха могла быть связана с прорывом призраков.
— Это все, что осталось от прибора, — я был растерян, подавлен, но все же сумел сообразить.
— Именно эту дрянь ты и хотел нам показать? — в восклицании Нестерова было больше раздражения, чем стремления понять в чем, собственно говоря, суть проблема.
— Я хотел показать вам сам прибор.
Наезд милиционера словно пробудил меня, заставил сопротивляться несправедливости, причем всем ее формам, начиная с недоверия, сквозившего в голосах верных товарищей, и заканчивая непостижимым разрушением моего единственного доказательства.
— Что–то, товарищи офицеры, я не возьму в толк, о чем вы тут толкуете? — в разговор старших по званию бесцеремонно вмешался сержант морской пехоты.
Честно говоря, это он вовремя сделал! Во–первых, потому что не дал мне вспылить. Во–вторых, Чаусов напомнил, что важнее самой металлической игрушки были те события, которые с ней связаны.
— Слушайте, — я повысил голос, вложив в него побольше уверенности. А как же иначе? Без уверенности безумные истории просто не рассказывают.
Вообще–то в начале моего повествования не было ничего сногсшибательного. Ну, нашел какую–то электронную штуковину… Ну, каким–то непостижимым образом она потихоньку работала… Ну и что с этого? У слушателей не возникло ни малейшего желания вызывать рассказчика на бис. Зато когда события переместились в тамбур убежища и выяснилось, что около построенной Красногорцами баррикады мигало точно такое же устройство… равнодушных в комнате не осталось. Правда большинство решило, что это была прозаическая бомба. И только Леший покосился на меня с немым вопросом в глазах. Я ответил ему легким кивком и только тут заметил, что наша пантомима находится под внимательным оценивающим взглядом милиционера.
— И кто ж это нам такую гадость сотворил? — здоровяк морпех сжал кулачища. — Своими руками придушил бы падлу!
— Неужто Крайчек приказал? Вот сволочь! — предположил прапорщик ВДВ, который откровенно недолюбливал Одинцовского лидера, особенно после истории с гранатометом, который у него едва не отобрали.
Почему–то о существовании первого, найденного мной устройства, равно как и о его предназначении, все позабыли. Хотя оно и понятно. Эта штуковина ничего плохого людям не сделала… или вернее не успела сделать.
— Теперь расхолаживаться не придется, — угрюмо заявил Костя Соколовский. — Будем все время начеку. Нам вполне могут еще один такой же подарочек подсунуть.
— Да кто?! — не выдержал Чаусов.
— Кто–кто… конь в пальто! — рявкнул в ответ капитан. Через пару секунд он взял себя в руки и уже более спокойным тоном добавил: — Не нравится мне это место. Что–то в нем не так.
— Разберемся, — Леший уцепился за слова капитана. — Всем сидеть здесь. Выставить охрану. Можете спать, если, конечно, заснете. А мы с полковником пойдем, глянем что там и к чему. — Загребельный уставился на меня и поинтересовался: — Ты как, сможешь?
— Вдвоем? — удивился Соколовский. — Товарищ подполковник, возьмите еще кого–нибудь.
— Хватит и нас двоих, — я как можно уверенней поднялся на ноги.
После такого ответа все без исключения поняли, что наш поход совсем не разведка, а скорее разговор с глазу на глаз. Я надел телогрейку, подсумок, взял в руки АКС, подбодрил Лизу далеко не бодрым кивком и двинул вслед за Лешим.
Лабиринт комнат и коридоров, спертый воздух, запах плесени, мрак и конечно же пыль. Этот поход навевал тягостные ощущения. Мы шагали по огромному склепу. Да, конечно, его построили живые люди, но сделали они это исключительно, чтобы затем передать свое творение в полноправное владение смерти. Она была тут, точно тут. Только пока не вышла навстречу дорогим гостям.
— Не заблудимся? — я с подозрением оглядывал все новые и новые помещения.
— Идем по стрелке.
Леший ткнул пальцем в надпись на стене. Пляшущие черные буквы на ней сообщали: «Выход № 2». Рядом располагалась неряшливая стрелка, на которую у автора этой композиции едва хватило краски.
— Андрей, ты действительно хочешь проверить запасной выход?
— И это тоже.
— Полагаю, того кто ставил маяки, в убежище уже нет.
— Маяки? — Леший резко затормозил и осветил меня фонариком. — Дай посмотреть, — Андрей протянул руку.
— Что посмотреть?
— Труху эту… Ту, что осталась от прибора.
— Сколько угодно, — я высыпал ему на ладонь немного металлического песка.
— Маяк, говоришь… — подполковник покатал меж пальцев крупные колючие песчинки.
— На его сигнал твари перли как очумелые, без страха, без колебаний. Они даже делали то, что в обычных условиях им вовсе не свойственно. Кентаврам было запрещено нас атаковать, но против этой дьявольской машины они устоять не смогли и кинулись на штурм периметра. Призраки не умели взламывать укрытия, однако сегодня им этому пришлось научиться, и тоже не по своей воле.
— Похоже, — Загребельный согласно кивнул. — Вот почему кентавры вели себя так странно. Вначале бездумно шли на смерть, а ровно через секунду в панике кинулись наутек.
— Если мы не ошибаемся насчет прибора, то наутек шестилапые могли кинуться только после его отключения, — тут я наморщил лоб. — Что–то плохо помню концовку боя, меня ведь тогда зацепило.
— Зацепило? — с иронией в голосе Леший меня передразнил. — Это чем же тебя зацепило?
— Черт его знает! Будто что–то взорвалось рядом.
— Не рядом, а прямо у тебя в кармане, — подполковник сокрушенно покачал головой. — Не понял что ли? Это твой прибор рванул, самоликвидировался.
— Точно!
Я словно прозрел. Но Загребельный не обратил на это никакого внимания. Он о чем–то крепко задумался. О чем именно, я понял когда Андрюха спросил то ли у меня, то ли у самого себя.
— Не могу понять, почему, для какой цели все это понадобилось Главному? Он ведь обещал…
— Ты думаешь Главному? — я с сомнением поглядел на друга.
— А кому еще?
— Допустим, его противникам. Тем, кто желает видеть Землю кишащую кентаврами, призраками или еще какими–нибудь мерзкими склизкими гадами.
— Слушай, друг мой Максим, — Леший вдруг переменился в лице. — А как бы события развивались дальше, не заверни мы в Одинцово? Ведь наша группа, к примеру, преспокойно могла двинуть на юг, к Подольску или еще куда–нибудь.
— Могла, — чуток поразмыслив, согласился я.
— Кентавры сквозь открытые ворота беспрепятственно могли проникнуть в лагерь, и вот тогда из убежища уже точно никто и никогда бы не вышел.
— Из всего этого может следовать лишь одно, — я почесал затылок. — Хотели прикончить совсем не нас, а тех, кто остался в поселке.
— Для чего? — Андрюха наморщил лоб. — Они бы и так… — Загребельный оборвал фразу на полуслове и прислушался, словно сторожевой пес. Затем зыркнул на меня: — Кто–то идет, — прошептал он тихо и взял автомат наизготовку.
Шаги слышались с той стороны, откуда мы только что пришли. Я был почти уверен, что знаю кто отправился вслед за нами. Когда человек оказался уже совсем близко, я прокричал в темноту:
— Толя, ты что ли?
— Я, кто же еще.
Нестеров показался на пороге комнаты, в которой мы с Лешим притормозили. Милиционер заслонился от бьющего в его сторону луча света.
— Убери, какого дьявола в глаза светишь? — потребовал майор.
— Ты без фонаря? — удивился Загребельный, отводя в сторону луч.
— Для меня тут дом родной. Даже если с завязанными глазами и спиной вперед, то все равно не заблужусь.
Услышав такой ответ, мы с Лешим переглянулись. Андрюха промолчал, а я неопределенно пожал плечами, мол, это его дело, как хочет, так и ходит. Хоть, как он выразился, «спиной вперед».
— Мог бы у ребят фонарь одолжить, — в конце концов буркнул Леший. — Со светом–то удобней и быстрее.
— А я не спешил. Дал вам спокойно пообщаться, — милиционер невесело улыбнулся. — Ну что, все выяснили? Теперь расскажите мне. А то держите за идиота. Раз тут у нас такое паскудство началось, то я должен знать все.
Паскудством Анатолий явно окрестил случай с подсунутым в убежище маяком. И чисто по–человечески, вернее сказать по–мужски, я его прекрасно понимал. Какая–то падла отправила на тот свет всех людей майора, всех, кого тот взялся оберегать и защищать. Такого не прощают.
Не доверять Нестерову причин не было, тем более у меня, человека, которому он спас жизнь. Именно поэтому я выложил все начистоту:
— Мы тут судили–рядили и выяснили одну очень интересную вещь. Организаторы этой гребаной диверсии хотел свести счеты совсем не с нашей группой. Его основная цель — вы, люди, оставшиеся в поселке.
— И чем это вы так помешали ханхам?
Подполковник ФСБ задал вопрос не таясь, не скрывая информацию о присутствии чужих. Нестеров это сразу просек:
— На Земле еще остались ханхи?
— Кое–кто остался, — кивнул Загребельный.
— Плохо.
В полумраке подземелья было скверно видно, но я был готов поклясться, что в глазах Анатолия мелькнул страх. И я не ошибся. Подтверждением этому стал его тяжелый горестный вздох:
— Они меня обязательно найдут.

Глава 8

Мы стояли перед небольшой металлической дверью. Я, Нестеров, Соколовский и Сергей Чаусов — первая группа, заданием которой стало высунуться из убежища и произвести разведку. Все остальные наши товарищи находились за второй внутренней дверью шлюзовой камеры. Они были должны либо по сигналу отправиться вслед за нами, либо сквозь толстый металл двери слушать наши предсмертные вопли. Так было решено. Вокруг Одинцово творилось что–то непонятное и зловещее, поэтому снаружи нас могло ожидать что угодно, возможно даже такое, с чем люди до сих пор еще не сталкивались.
— Шесть утра, — Нестеров сунул мне под нос циферблат своих часов. — Пора.
— Пора, — согласился я, тут же поймав себя на том, что совершенно не гляжу на стрелки его старенького «Востока».
Взгляд мой словно прикипел к паутинке вен, которая покрывала кисть Анатолия. На первый взгляд вены как вены, только уж чересчур крупные и симметрично расположенные, этакий правильный веер, расходящийся от запястья к пальцам. Нестеров заметил мой взгляд и поспешил убрать руку.
— Повторяю задачу, — голос Соколовского оторвал меня от неуместных сейчас мыслей. — Осматриваемся. Проверяем БТР. После этого возвращаемся за остальными. И я бы очень попросил, товарищи офицеры, без всякой там самодеятельности.
— Само собой, — я хлопнул Костю по плечу. — Ну что, командир, гасим фонари?
Свет погас лишь на одно короткое мгновение. Ржавая металлическая дверь заскрипела и медленно отворилась, пропуская внутрь грязно–серые утренние сумерки, насквозь пропитанные плотным клубящимся туманом. Все мы как по команде тут же затаили дыхание. Знаем мы эти туманы. Пару вдохов и легких как не бывало, сгниют к чертовой бабушке.
Капитан с морпехом тут же полезли за противогазами. Везет им! А вот у нас с Нестеровым масок, как назло, не оказалось. И что теперь прикажете делать? Закрыть дверь? Так мы же эту дрянь уже все равно впустили. Прорываться назад в убежище? Таким поступком можно не только себя, но и всех остальных на тот свет отправить. Получалось, что единственный выход — просто вдохнуть. Чем черт не шутит, может на этот раз и пронесет.
Собрав все свое мужество, я действительно сделал глубокий вдох. Воздух оказался влажным, горьковатым, с легким запахом сероводорода, короче, такой как обычно, каким ему и положено быть на умирающей планете. Приученный не доверять первым ощущениям, я сделал еще пару вдохов. Вот сейчас все и выяснится. Если в груди появится тяжесть, а в глотке начнет пересыхать…
— Нормально, — рядом прозвучал воодушевленный голос Анатолия Нестерова. — Просто туман.
— Тихо! — Соколовский схватил милиционера за локоть и заставил замолчать. Затем прислушался и, удовлетворенный царящей вокруг тишиной, приказал: — Пошли. Только осторожно. — Капитан передвинул за спину сумку с так и не понадобившимся противогазом и первым шагнул в неизвестность.
Традиционно хмурое серое утро выдалось сегодня еще и невероятно мокрым. Водный конденсат размягчил вездесущую черную плесень, и она ожила, превратившись в лужицы темно–бурой слизи. В общем–то, штука не особо опасная, только от нее кажется, что все вокруг замарано потеками сырой нефти, которую лишь минуту назад закончили разливать из пожарного брансбойта. Противно, мерзко, неуютно, жжется если попадет на кожу, да только что поделаешь, не ждать же в самом–то деле пока все это высохнет.
Осторожно крадучись вдоль подножья рукотворного холма, в глубинах которого и находилось убежище, мы стали продвигаться в сторону главного входа. Не знаю как кто, а я порядком нервничал. Что там с «восьмидесяткой»? Цела ли? А вдруг рядом с искореженными воротами валяется точно такой же изувеченный шестиметровый остов, помеченный бортовым номеров «302»? И угораздило же меня оставить машину именно в этом месте! Вот и вправду говорится: хотелось как лучше, а получилось как всегда.
Только когда в густом сером мареве проступили знакомые очертания боевой машины, я слегка успокоился. Башня, колеса… вроде все на месте. Цела родимая, а значит будем целы и мы.
Добравшись до БТРа, группа тем самым выполнила свою первую задачу. Мы никого не видели, нас никто не атаковал, выходит можно предположить, что в округе чисто. Конечно же, по большому счету стоило проверить весь периметр. Только вот сколько на это потребуется времени? Пару часов как минимум. А вот этих то часов у нас как раз и не было. Скоро на Землю придут кентавры. А учитывая все последние события, мы не могли доверять заверениям Главного об их временной лояльности. Мы могли рассчитывать только на себя, на свою изобретательность и расторопность, на свой опыт и свое чутье.
Именно опыт и чутье подсказали командиру нашей группы план дальнейших действий:
— Начинаем осмотр машины, — негромко произнес Соколовский. — Чаусов на башню. Наблюдать за местностью. Не зевать и вертеть головой на триста шестьдесят градусов. Товарищ майор, — обратился Костя к Нестерову. — На вас наружный осмотр. Владелец машины займется осмотром моторного отсека, а я покопаюсь в водительском и десантном отделениях. Большая просьба… — Соколовский отдернул себя. — Стоп! Отставить! Это приказ. Повнимательней, мужики. Повнимательней и поосторожней.
Осматривая машину, я понимал, что мы действуем согласно обычным человеческим стандартам. Ничего такого примечательного мы здесь не обнаружим. Если бы нас захотели взорвать, то уже давным–давно бы взорвали, причем вместе со всем убежищем и возвышающимся над ним многоэтажным домом. Однако неведомый противник поступает совершенно по иному. Он гадит нам чужими руками, сам оставаясь в стороне, словно он тут вовсе и не причем. Это подтверждает и самоуничтожение маяка. Ведь если науськивание чудовищ больше не требовалось, прибор можно было просто выключить. А тут нет же, его взорвали, разнесли в пыль, которую невозможно идентифицировать.
Эта мысль заставила меня покоситься в сторону разрушенных, словно прожженных кислотой, ворот убежища. Было бы любопытно глянуть как там второй прибор. Цел или подобно своему брату–близнецу превращен в груду металлической трухи?
Я подавил в себе искушение спрыгнуть с брони и заняться осмотром мертвого убежища. Помогла мне в этом одна страшная мысль, одно жуткое воспоминание. Там, в глубокой каменной западне, расстались с жизнями десятки людей. Их распылили до молекул, а затем жадно высосали, впитали, как песок пустыни впитывает воду. Кто знает, может часть этой страшной взвеси, часть этой энергии до сих пор витает под темными сводами? Может именно она и называется душами умерших? И эти души, все как одна, будут глядеть на меня, корить за то, что выжил, проклинать за то, что не помог.
Бр–р–р! Я поежился как от ледяного пронизывающего ветра и постарался сосредоточиться только на работе. Что там и как думают мертвые, это никому не ведомо, ну а вот живые… Живые все как один желают поскорее убраться из этого места. И вот им–то твоя помощь, Максим Григорьевич, ох как нужна!
Осмотр моторно–трансмиссионного отделения, как я и предполагал с самого начала, ничего не дал. Никаких сюрпризов. Точно такие же результаты оказались и у моих компаньонов. Так что оставалась лишь самая последняя задача — завестись и подкатить к аварийному выходу № 2. Вроде бы пустяковая работа, но каждый из нас по–прежнему оставался на чеку.
Памятуя что береженного бог бережет, мы решили, что во время запуска двигателя в бронетранспортере я буду один. Идея принадлежала Нестерову, и с ней все согласились.
— Не закрывай люки, — крикнул мне в спину милиционер, когда я уже поднимал ногу, чтобы ступить на подножку распахнутой десантной двери.
— Отойдите подальше и разойдитесь, а то стоите толпой, — советом на совет ответил я.
До водительского места я добрался за несколько секунд. Привычно плюхнулся в кресло, пробежался взглядом по приборной доске, погладил черную баранку руля. На первый взгляд все нормально, все как всегда… да и Костя здесь пошуршал. А от его внимательного и пытливого взгляда вряд ли что–либо укроется. Так что, как говорится, поехали!
Перед тем как включить двигатель, я отыскал свой старый танкистский шлемофон, надел его, а затем еще раз глянул через водительский смотровой люк. Как там наша команда? Убралась ли на подобающее расстояние? Через замызганное стекло были видны две фигуры: здоровяк морпех и сутулый, немного нескладный Нестеров. Они стояли метрах в двадцати от носа «восьмидесятки». Соколовского видно не было. Наверняка капитан занимал позицию правее, тем самым контролируя пространство по правому борту. Ладно, пойдет, — решил я и положил руку на рычаг переключения передач. Сделал я это чисто автоматически, без всякой задней мысли, просто ощупывал очередной орган управления, с которым придется работать, напоминал своему телу дистанцию до него.
Как только ладонь легла на черную пластиковую рукоятку, я тут же ощутил какой–то странный дискомфорт. Что–то было не так, что–то было неправильно. Пытаясь разобраться в причинах этого странного ощущения, я повернул голову и покосился на рычаг переключения скоростей.
Цирк–зоопарк! Я тут же все понял. Он был переключен в положение «задний ход». Какого хрена? Конечно, вчера я был не в лучшей форме, но, не смотря на это, оставить его вот так просто не мог. Это противоестественно, тем более для водителя, который провел за баранкой не один год своей жизни.
Раздумывая над загадкой, я нервно теребил рычаг. Само собой, психовать как бы пока рановато. Может Соколовский пробовал, а может и моя вина. Как говорится, и на старуху бывает проруха. Вот только что теперь делать? Звать подмогу и разбирать коробку передач в поисках того не знаю чего? Полный бред! На это потребуются соответствующие инструменты, а главное куча времени, которого у нас просто нет. Тогда существует другой вариант — наплевать и забыть. Цирк–зоопарк, великолепный выход! А главное все разрешится уже через несколько секунд.
С рыком «Да пошло оно все!» я переключился на нейтралку. Знакомый щелчок и больше ничего… Как я ни прислушивался, внутри «302–го» оставалось по–прежнему тихо.
— Фух, пронесло!
Уже более уверенно я вдавил педали сцепления и подачи топлива, а затем включил зажигание. Сипение стартера мигом переросло в богатырский рокот мотора. И опять ничего неожиданного. Я несколько раз газанул и, когда понял что двигатель работает нормально, почти расслабился. Все это чушь собачья! Вот сейчас тронемся, и вообще все забудется.
Именно в этот момент в мозгу промелькнула невесть откуда взявшаяся мысль: «Вперед или назад?». Вперед это нормально, вперед это как обычно, вперед — именно так поступил бы каждый на моем месте. А вот назад… Почему назад? Потому, что была включена задняя передача? И что с того? Я задал вопрос и тут же на него ответил. А вдруг это знак, сигнал? И говорит он вперед нельзя, только пятиться, только задним ходом.
Почему–то эта уверенность росла во мне с каждой секундой, переполняла, заставляла пальцы нервно подрагивать. Вскоре я уже не мог ничего с собой поделать, не мог удержаться. Включив задний ход, я рванул машину с места. Все быстрее и быстрее, все дальше и дальше от того места, где стояли ошарашенные Чаусов и Нестеров.
Тряска меня слегка отрезвила, привела в норму, заставила инстинкты утихомириться под напором разума. Все нормально, ничего такого не происходит, ты же видишь, что…
Именно в этот момент впереди что–то взорвалось. Это был очень странный взрыв, тусклый, серый и абсолютно беззвучный. Земля вздыбилась, а затем из нее в воздух взметнулся целый сноп длинных, гибких, как осьминожьи лапы, плетей.
Чтобы разобраться в происходящем, мне потребовалось лишь мгновение. Вьюнок! Цирк–зоопарк, это же вьюнок! Вот тварь ползучая, и откуда выползла?!
Я уже отвел машину достаточно далеко, чтобы не опасаться нападения хищника. Но вот мои товарищи… Сергей, майор, Соколовский, они ведь все еще оставались там… в пределах досягаемости смертоносных щупалец.
Загрохотавшие автоматные очереди оповестили, что мои товарищи еще живы. Слава богу!
— Держитесь! Я уже иду!
С этим криком я рванулся наверх, в настежь распахнутый водительский люк. На ходу передернул затвор АКС. Оказавшись снаружи, я буквально взвыл от пронзившей душу острой, жгучей боли. Зрелище было жуткое. Вьюнок праздновал победу. Большая часть его серых, покрытых россыпью черных точек щупалец сплелась в большой веретенообразный кокон. В тех местах, где жирные, сочащиеся ядом лапы сомкнулись еще недостаточно плотно, между ними проглядывали лоскутья выцветшего камуфляжа.
— Сука! — я заорал и как обезумевший стал палить в похожую на ожившее дерево тварь, которая нежданно–негаданно выползла из старой ливневки.
Кто оказался жертвой чудовища, понять было невозможно. Рассмотреть оставшихся в живых и выяснить кого не хватает слишком долго и немыслимо сложно. Ослепленный ненавистью и злостью мозг требовал лишь одного — убивать. Немедленно убивать! И я выполнял этот приказ с упрямством и поспешностью умалишенного. Перед глазами стояло лишь пятнистое, поблескивающее, будто мокрая резина тело, которое вздрагивало при каждом попадании пули. Вздрагивало да и только. Щупальца не разжимались, и человек в их объятиях уже практически перестал биться. Сильный был человек, раз так долго боролся с таким могучим врагом… Матерь божья, сильный… камуфляж… рост… До меня вдруг дошло.
— Серега, нет!
Перед моим мысленным взором совершенно ясно встала рослая фигура морского пехотинца, его добродушная улыбка, его крепкие руки. Руки запомнились больше всего. Это потому, что видел я их гораздо чаще, чем лицо Сергея. Слабого и больного Сергей таскал меня на себе, оберегал и защищал. И перед моим лицом всегда были его руки, те самые, которые сейчас растворяет беспощадная едкая кислота.
— Нет, Серега, нет!
Обезумев от отчаяния и ярости, я кинулся вперед. Скатился по броне, грохнулся наземь, даже не почувствовав боли вскочил и помчался прямо на чудовищную гигантскую актинию так стремительно расцвевшую посреди мертвого поселка. Я успел пробежать метров десять, расстрелял целый рожок, но тут меня грубо схватили за плечи.
— Назад, полковник! — прямо в ухо прогорланил Соколовский. — Уже все… Уже кончено.
— Кончено?
Я в гневе повернул к нему лицо и окаменел. По щекам несгибаемого спецназовца текли слезы. Не стесняясь и не вытирая их, Костя прокричал Нестерову:
— Еще одну очередь, майор… чтобы наверняка.
Выпущенные Анатолием пули ложились точно в центр кокона, который вьюнок свил вокруг тела своей жертвы. Однако на сей раз все они предназначались совсем не для чудовищного инопланетного монстра.
Леший ввалился внутрь БТРа через люк над местом командира, грузно упал на сидение справа, и мрачно прогудел:
— Двигаем!
Как эхо от его голоса громыхнула закрывшаяся десантная дверь левого борта, и это означало, что все уже внутри.
— Двигаем, — согласился я и стронул машину с места.
Туман немного рассеялся, да и новый день медленно, но уверенно вступал в свои права. Так что с ориентацией проблем не возникло. Серая громада стены и крупная оранжевая точка, запирающего Северные ворота «Камаза», размеренно покачивались за бронестеклом водительского смотрового люка. Под стальное брюхо «302–го» то и дело ныряли какие–то темные пятна, и мне пришлось поднапрячься, чтобы узнать в них те самые вещи, которые были вынуждены бросить отправляющиеся в неизвестность Одинцовцы. Однако все увиденное лишь на мгновение задерживалось в мозгу. Там сейчас царила полная глухая пустота, и не находя за что бы зацепиться, картинки уносились прочь, словно опавшие осенние листья, сдутые резким ледяным шквалом.
— Всем приготовиться! — громкая команда Загребельного помогла вернуться к реальности. — Ертаев, Павел, на выход. Остальным прикрывать. — После общей команды Андрюха повернулся ко мне: — Уверен, что пропихнешь или может все–таки оттянем назад?
— Уверен, — я упрямо кивнул головой и тут же нажал на тормоз.
Ловкие и стремительные две невысокие фигуры юркнули в открывшиеся двери бортовых люков. Буквально через секунду я уже видел как Пашка с Муратом выбивают колодки из–под колес грузовика. Точку в их задании поставил казах, когда снял «Камаз» с тормоза.
— Готово! — помахал он из водительской кабины.
— В машину, живо! — прогорланил в ответ Загребельный. Затем он втянул голову в люк и продублировал это известие персонально для водителя: — Слыхал? У них все готово!
Я все прекрасно слышал и ждал лишь, чтобы ребята вернулись. Когда оба наших десантника оказались внутри, врубил первую передачу и с лязгом вонзил нос бронетранспортера в передок самосвала.
Я давил и давил, и тяжелый грузовик начал отступать. Приваренные к его бортам стопоры, которые ранее оберегали машину от выката за пределы каменного коридора, прогнулись и, оставляя глубокие рваные борозды, скребли по кирпичным стенам. Слыша этот оглушительный скрежет, наблюдая как сминается оранжевая кабина, я понимал, что несу разрушения, перечеркиваю старания сотен людей, положивших свои жизни на строительстве этого оборонительного бастиона, одного из последних форпостов обреченного человечества. Да только видно так уж суждено. Сегодняшний день был последним днем Одинцово.

Глава 9

Когда мы покинули город и за бортом поплыли поля с колышущейся на ветру мертвой грязно–желтой травой, мне немного полегчало. И это не потому, что я такой черствый, толстошкурый гад, моментально забывший о погибшем товарище. Просто так всегда бывает. Оставляя за спиной очередной город, мы оставляем в нем и целый ворох воспоминаний. Хороших или плохих, без разницы. Все это происходило там… в прошлом, с которым нас уже ничего не связывает, лишь нематериальная эфемерная субстанция, именуемая памятью. Да только вот память, дама ох какая капризная. Что хочет, то и творит. Будто в калейдоскопе она перемешивает самые разнообразные факты и события, а затем, повинуясь какой–то своей, частенько непредсказуемой логике, выплескивает их перед нашим мысленным взором. А уж если найдется за что зацепиться…
Именно в этот момент моя память зацепилась за полдюжины ржавых, искореженных от взрывов боекомплектов, угловатых силуэтов. Они появились прямо по курсу. Небольшая колонна замерла прямо посреди проезжей части. Четыре БТР–90 и два БМП–4. Для меня существование этой погибшей колонны не являлось новостью. Я много раз проезжал мимо и знал, что она стоит именно здесь, на въезде в Лесной городок. Знал, да только под натиском последних событий эта информация начисто вылетела из головы. А вот сейчас пришлось вспомнить.
Так уж вышло, что я стал свидетелем их гибели. Вернее не самого боя, а его окончания. Было это в самом начале войны. Мы не успели всего минут на десять. Когда бронегруппа подошла, челнок ханхов уже скрылся за облаками, а шесть наших боевых машин были охвачены пламенем. Горело все, включая в теории не горючие шины и краску на бортах. В тех местах, где она уже выгорела полностью, виднелся голый металл, который от разогрева тускло светился темно–малиновым цветом. И самое страшное… как всегда… ни одного выжившего.
— Полковник!
Из омута тягостных воспоминаний меня вырвала серия несильных, но настойчивых тычков в бок. Очнувшись, я скосил глаза на сидящего рядом Лешего:
— Чего тебе?
— Это твой обычный маршрут? — подполковник кивнул в направлении смотрового люка. — Ничего подозрительного не заметил?
— Ничего, — буркнул я.
С полминуты Загребельный молчал. За это время мы успели поравняться с погибшей колонной.
— Молодец, что машину спас, — Леший угрюмо глядел на проплывающие за бортом, изъеденные странной зеленовато–бурой ржавчиной остова. — Заберись эта тварь внутрь… тогда все… тогда бы ножками топали как миленькие. А времени и так, сам знаешь, в обрез.
Слова Андрея заставили меня вспомнить. Включенная задняя передача… Неужели это все–таки была подсказка? Если так, то почему такая незначительная, робкая? Ведь окажись на моем месте кто–либо другой… Другой? Я задумался над этим словом. Разве мог за баранкой «302–го» оказаться кто–то другой? Пока я жив, врядли. Цирк–зоопарк, тогда что же это получается? Знак был дан именно мне! Кто мог стать автором этого послания? Вариантов не много. Вернее всего один. Главный! Холера его забери, неужели он вновь взял надо мной шефство? Или нет? Или это все игра моего разыгравшегося воображения?
Своими мыслями я решил пока ни с кем не делиться, даже с Андрюхой. Уж очень они сумбурные и противоречивые. Ну, а если я все–таки окажусь прав, и Главный играет на нашей стороне, то тем более не стоит расхолаживать коллектив. Как говорится, на Главного надейся, а сам не плошай.
Когда переезжали железку около Осоргино, Леший завел разговор вновь:
— Как дальше поступим? Сразу рванем к Нарофоминску или еще какие планы имеются? — подполковник глянул на грязную потертую карту. — Надо решать, а то для шарканья из стороны в сторону у нас топлива маловато.
— Утро уже, — протянул я, задумчиво глядя на дорогу.
— Ну и…
— Наш дальнейший маршрут во многом зависит от решения людей. Насколько я помню, время мы им дали до утра. — Я невесело усмехнулся: — Или хочешь поступить как в былые времена? Никакой демократии. Все мобилизованы. Ради великой цели чего не сделаешь!
— Нет уж, — Загребельный отрицательно покачал головой. — Берем только добровольцев. На такое задание из–под палки не ходят.
— Добровольцы… — я задумчиво повторил это слово. — Двоих я, кажется, знаю.
— Пацан и девчонка, — догадался Андрюха.
— Они, — я кивнул.
Леший крепко задумался, покривился, прокашлялся, а потом выдавил из себя:
— Положа руку на сердце, скажу: не хочется мне тащить с собой всю эту насквозь штатскую компанию. Двое детей, вечно перепуганный заучка плюс темная–претемная лошадка по фамилии Нестеров. Я уже и сам не рад, что при них завел весь этот разговор. — Андрюха наклонился ко мне и едва слышно добавил: — Может лучше высадить их в Подольске, а в группу подобрать пяток крепких надежных парней? — В конце фразы по лицу моего приятеля вдруг скользнула какая–то мрачная тень, он невесело вздохнул и словно для себя самого добавил: — Ну, или больше… если понадобится.
То, что Загребельный усомнился в своих людях я пропустил мимо ушей. Это он так… для страховки ляпнул. Ребята у него железобетонные, не струсят, не подведут. А вот что касается всех остальных… Оставить их в Подольске — на первый взгляд вполне разумное решение. Но, правда, только лишь на первый… Если вдуматься как следует, то выходило, что без аспиранта Харьковского Авиационного нам никак не обойтись. Кому еще под силу разобраться в хитроумных инопланетных летательных аппаратах, коли не ему? Получалось, что Сергей Блюмер это не обуза, а невероятно ценное приобретение, настоящая находка.
Теперь Павел и Лиза Орловы. Я сразу вспомнил, что и впрямь хотел оставить их в Подольске. Точно! Так и сделаю! Хотя… Лиза отличный снайпер. Пашка смышленый и верткий разведчик. Единственное, чем они уступали «крепким надежным парням», о которых мечтал Леший, так это своими возможностями в рукопашной схватке. Да только вряд ли нам предстоит кулачное махалово. С кем махаться то? С кентаврами что ли? Мысль о шестилапых монстрах, а так же куда более серьезных опасностях поджидающих нас на Проклятых землях, заставила опомниться. Нет! Ни за что! Оставлю ребятню в поселке и точка!
Последним в списке стоял Нестеров. Вот к его–то кандидатуре отношение выработать никак не удавалось. Майор мог одновременно быть как необычайно ценной боевой единицей, так и источником повышенной опасности. Кроме этого, его персона делала нас объектом возможной диверсии. Вопрос «с чьей стороны?» я пока решил опустить. Черт его знает с чьей. Тыкать пальцем в сторону ханхов было несколько преждевременно. Так что учитывая все вышесказанное…
Сделать вывод я так и не успел. Из–за спины послышался негромкий окрик:
— Дядя Максим!
Пашка подобрался совсем близко, его белобрысая, неумело подстриженная голова возникла чуть ли не возле самого моего плеча.
— Чего тебе? — буркнул я, наскоро обернувшись назад.
— Вам товарищ капитан просил передать, — пацан запнулся, словно припоминая текст донесения. — Там… на востоке… Будто горит что–то.
«Там… на востоке», это совершенно иное, чем «там… с левого борта». «Там… на востоке» означало где–то очень далеко. А значит прямой немедленной опасности пока нет. Понимая это, мы с Лешим едва заметно друг другу кивнули. Это был еще и знак согласия. Ни у меня, ни у Андрюхи не имелось возражений против короткой остановки.
Парковать БТР у обочины не имело смысла. Остановился прямо посреди широченной ленты Киевского шоссе, на которую мы выкатили минут десять назад. Оглядевшись сквозь люки, амбразуры и уцелевшие приборы наблюдения, мы не обнаружили ничего подозрительного. Что ж, раз так, то, пожалуй, будет совсем не грех вдохнуть свежего воздуха.
Едва приоткрыв крышку люка, я сразу понял, что утро сегодня какое–то не такое, можно даже сказать особенное. Низкие плотные облака, надежно скрывавшие солнце, отливали отнюдь не своим обычным грязным золотом. Сегодня в их окрасе преобладали багровые тона. Багровый восход! Кто–нибудь когда–нибудь видел багровый восход? Закат — да, но восход…! Я поглядел на восток, туда, где по моим расчетам, сейчас и находилось дневное светило. Горизонт пылал красками расплавленного металла. Воздух там был плотным и тяжелым. Он будто состоял из миллионов раскаленных нитей. Желтые, оранжевые и красные, они намертво сшивали небеса с земной твердью.
— Красиво, — подал голос Леший. Подполковник полностью выбрался из люка и, распрямившись во весь свой богатырский рост, замер рядом с башней.
— Это случаем не Подольск горит? — предположил я, присаживаясь на край люка.
— Нет, не Подольск, — Загребельный отрицательно покачал головой. — Чтобы так рассветить, надо сотню Подольсков сжечь.
Судя по сему наш диалог услышали внизу. С лязгом распахнулись десантные люки позади башни, хлопнула откинутая дверь левого борта. На броню вскарабкались Нестеров и Соколовский, а все остальные члены нашей команды дружно высыпали на клейменый пунктиром дорожной разметки асфальт.
Сперва все молчали. Величие и масштабность зрелища к сему очень даже обязывали. Только ведь так не могло продолжаться вечно. Насладившись багровой мистерией, попривыкнув к ней, неугомонный человеческий мозг стал искать себе новое занятие. Теперь ему позарез требовалось выяснить: а что ж это за диво такое тут нарисовалось? Версия с пожаром уже прозвучала и была отвергнута, поэтому следовало срочно измыслить что–нибудь иное, этакое…
— Прямо вулкан какой–то! — воскликнул Клюев, обернувшись к нам.
— Э…, прапор, ты когда–нибудь вулкан видел? — толкнул его в спину Мурат Ертаев.
— По телеку только, — сознался десантник.
— А я видел, на Курилах, — казах потер лоб, припоминая. — Не похоже ни хрена.
— Солнце это восходит, мужики, — подал голос Соколовский. — Ничего кроме солнца быть не может.
— Солнце? — пожал плечами Мурат.
— Скорее всего солнце, — согласился Сергей Блюмер.
— Точно солнце, — Нестеров приложил ладонь ко лбу, соорудив тем самым солнцезащитный козырек.
Все продолжали смотреть, как восток все больше и больше окунается в кроваво–красное свечение. И было в этом что–то сверхъестественное, опасное, но вместе с тем притягательное и завораживающее. На такое зрелище хотелось смотреть и смотреть, может даже до того последнего мига, когда самого тебя поглотит великое благодатное пламя.
— Никогда не видела такого восхода. Будто мы и не на Земле вовсе. — Лиза произнесла это очень задумчиво, можно даже сказать печально.
— Что–то подобное обнаружили автоматические станции, которые изучали Венеру, — поддержал девушку Блюмер. На пару секунд Сергей задумался, а затем добавил. — Но мы же не на Венере. Земля и Венера планеты совершенно не похожие друг на друга.
Для кого–то слова аспиранта ХАИ стали намеком на тайну, для кого–то отголоском старой мечты о покорении далеких звезд, а вот на такого старого скептика и прожженного реалиста как я они возымели совсем иное действие. Я вздрогнул и не удержался от негромкого проклятия:
— Твою мать, это ведь…
— Что еще?
Леший спросил очень тихо, но с таким напором, с каким умеют спрашивать только опытные чекисты, люди, которым отвечают все и всегда. Хорошо что мне нечего было скрывать:
— Возможно светятся инертные газы или еще какие–нибудь другие примеси в верхних слоях атмосферы, — я поднялся на броню и встал рядом с приятелем. Разговаривать так было гораздо удобней.
— И что это значит? — Загребельный сразу насторожился. Чутьем старого матерого волка он почувствовал, что происходит что–то неладное, нехорошее, да только пока не мог въехать что именно.
— Их чересчур много. Необычайно много для Земли.
— Нас травят? — подполковник непроизвольно сжал кулаки.
— Полагаю, дела обстоят гораздо хуже. — Так вышло, что сказано это было достаточно громко, а потому на меня тут же уставились еще и Соколовский с Нестеровым. Пришлось расширить круг участников разговора до четверых: — Какая–то хрень твориться с атмосферой… она меняется, подстраивается под что–то…
— Или под кого–то, — добавил Мурат Ертаев, оповещая, что за ходом нашей беседы следят и внизу.
Похоже мы и впрямь стали говорить слишком громко. Неведомый, невидимый некто подслушал. Он тут же решил лишить полковника Ветрова всех доказательств его смелой гипотезы. Багровый восток стал быстро тускнеть. Краски выцвели, картинка смазалась. Складывалось впечатление, что художник, набросавший этот смелый эскиз, вдруг опомнился, устыдился своих фовистских экспериментов и тут же кинулся приводить пейзаж к канонам грязного, серого и до тошноты жизненного импрессионизма. Буквально через несколько минут вокруг уже простирался тот самый мир, который мы так хорошо знали.
— Все, представление окончено, — мне оставалось лишь констатировать очевидный факт. — Солнце поднялось выше. Очевидно под таким углом эффект не наблюдается.
Мне никто не ответил, да и вообще вокруг повисла гробовая тишина. Слышалось лишь дыхание стоящего рядом Лешего. Он глубоко втягивал ноздрями воздух, как видно стараясь уловить в нем новые незнакомые примеси. Зря старался. Очень немногие газы можно вот так запросто учуять на нюх.
— Почему мы не видели этого раньше? — наконец осмелилась подать голос Лиза.
Как по команде все повернулись ко мне. От этих жаждущих правды глаз, от горящей в них надежды, что сейчас подскажут и научат я почувствовал себя Лениным на броневике.
— Наверное, это стало заметно совсем недавно. Может свою роль сыграли температура атмосферы, всплеск солнечной активности или еще что… — Пришлось отвечать первое, что взбрело на ум. Скорее всего именно поэтому уверенности в моем голосе было малость поменьше, чем у вождя мирового пролетариата.
— А мы то, идиоты, надеялись, что воздух очищается, — горестно и вместе с тем зло прорычал себе под нос Нестеров. Милиционера словно оставили последние силы, и он грузно опустился на башню.
— Видать нас и вовсе вычеркнули из списка… окончательно и бесповоротно, — Загребельный задумчиво пробурчал у меня за спиной. — Если дело уже и до атмосферы дошло…
Это было сказано только для меня. А если бы кто и услышал, то все равно вряд ли понял. Зато я понял, ох как понял!
— Но мы ведь до сих пор не чувствуем этих изменений, — из группы, стоящей у борта бронетранспортера, донеслось негромкое восклицание Сергея Блюмера.
— Пока не чувствуем, — поправил аспиранта Соколовский, — только лишь пока.
От этого замечания авиастроитель как–то сразу скис. Похоже, у него имелась какая–то теория, но капитан одним махом вышиб из–под нее весь фундамент.
— И чего теперь делать? — несколько потерянным голосом поинтересовался прапорщик ВДВ. — Эта хрень… она ведь происходит повсюду, от нее ведь не спрячешься, не сбежишь.
Не знаю как кто, а я воспринял этот вопрос напрямую адресованным именно ко мне. И на него у меня имелся лишь один вариант ответа:
— Сперва найдем эти чертовы платформы, а потом видно будет.
— Платформы? — Нестеров поглядел на меня, как на маньяка–взрывателя, который собрался воспользоваться своей бомбой на борту ввинчивающегося в штопор авиалайнера.
— На кой хрен нам теперь это оружие, пусть даже и суперсовременное? — развил идею милиционера Клюев. — Застрелиться можно и из нашего, проверенного.
Что я мог на это ответить? Рассказать им правду? Пересказать туманные намеки Главного, мол, «не важно куда идти, главное для чего». Потребовать немедленно, сию секунду, проявить разум, человечность, любовь и доброту? Убеждать, что если исполнить все это, то на Землю снизойдет прощение, и мы заживем как и прежде? И самое приятное — уже не придется никуда идти!
Когда я оторвался от своих раздумий и вернулся к реальности, то обнаружил, что все смотрят на меня и ждут объяснений.
— Я точно знаю, что надо идти в Белоруссию.
Объяснение у меня получилось не ахти какое. Серое вещество еще вроде как не синтезировало ответ, а язык его уже вытолкнул. И произошло этот как–то очень быстро и легко, словно вовсе и не я говорил, словно слова произнес кто–то другой, стоящий у меня за спиной. Захотелось даже оглянуться и поглядеть туда, правда сделать этого я так и не успел.
— Ну, товарищ полковник… Ну, вы ты точно того… — позабыв о всякой субординации, Клюев повертел пальцем у виска. — Не в себе маленько.
Сразу стало понятно, что это «не в себе маленько» — самое мягкое выражение, которое прапорщик сумел подобрать. На самом деле ему жуть как хотелось выдать кое–чего покрепче.
Тут меня и клемануло. Цирк–зоопарк, думаю, ради тебя же, червяка ничтожного, стараюсь, ради всех вас! А вы вон как! Развели мы тут с Лешим демократию, хочу — не хочу… В жопу все это! Построить всех и бегом марш исполнять приказ…
— Товарищ полковник, — тихий и какой–то слегка потерянный голос Кости Соколовского прозвучал совсем рядом, — подкиньте до Подольска, очень прошу.
Вот и все! После этих слов у меня внутри что–то сразу сломалось. Пропала и злость, и решимость, и боевой запал. Стало как–то пусто и уныло. Пришло понимание: мы с Андрюхой теперь одни, никто в нас не верит, никто за нами не пойдет. Даже Лиза с Пашкой, казалось бы самые верные и преданные друзья, и те призадумались.
— Грузитесь, — произнес я обреченно. А когда никто не двинулся с места, с сердцем гаркнул: — В машину, я сказал!
Стараясь заглушить душевную боль и разочарование, я гнал БТР на полной скорости. Я стремился слиться с машиной и в этом единении обрести хоть немного покоя, хоть каплю былой уверенности и рассудительности. Как там с покоем, не знаю, но рассудок ко мне понемногу стал возвращаться. Именно это и позволило заметить, что «восьмидесятка» как–то подозрительно раскачивается. Пришлось тут же сбросить скорость.
Сидевший на соседнем сидении Леший узрел в моих действиях совершенно другой мотив:
— Да, вот там, метров через полста, сворачивай.
Загребельный указал на расположенный по центру автомагистрали отбойник. Метров двадцать заграждения было начисто снесено, а стальные стойки, которые его удерживали, смяты и вдавлены в асфальт. Во всем этом безошибочно угадывался автограф, оставленный колонной тяжелой бронетехники.
— Сворачивать? — я не сразу понял, что Андрюха имеет в виду.
— Не обязательно тащиться аж до Алабино, — подполковник еще раз сверился со своей замусоленной километровкой. — На Подольск можно свернуть и здесь, как раз развязка будет. Тогда двинем через Троицк. Дорога может и похуже, зато вдвое короче.
Голос у Загребельного был спокойный, такой как всегда, будто ничего и не произошло. А может и впрямь ничего? От этой неожиданной мысли я сперва даже опешил. Однако когда при съезде на разбитый большак нас хорошенько тряхнуло, мозг, наконец, сумел преодолеть ступор и заработал в нужном направлении.
Задача перед нами стояла особая, такую еще никто и никогда не решал. Значит и команда для нее должна подобраться тоже не совсем обычная. Кто знает, вдруг какая–нибудь старушка божий одуванчик с ее тихой житейской мудростью будет нам в сто раз полезней, чем этот узколобый прапор с гранатометом? Ну, про старушку это я, конечно, загнул, но ход мыслей в общем–то правильный. Спасать мир должен тот, кто этого достоин, а не какие–то там совершенно случайные люди, пусть даже великолепно владеющие оружием.
Твердо решив перетрясти весь Подольск сверху донизу, но разыскать таких, я вновь почувствовал себя человеком, на которого возложена необычайно важная миссия. И ее первая часть — добраться до Подольска. Осознав это, я тут же сосредоточился на дороге.
В этих местах я бывал всего один или два раза, и то очень давно, в самом начале моей, так сказать, коммерческой деятельности. Раньше в Троицке тоже жили люди. Вернее не в самом городе, а в каком–то селе на подъезде к нему. То ли Ильинка, то ли Игнатовка, короче, будем проезжать, вспомню. Я как–то пробовал предложить им свои услуги, да только все зря. Тогда в послевоенное время с оружием и боеприпасами проблем не было, а о пушках и крупнокалиберных пулеметах еще никто даже и не помышлял, нужды просто не возникло. В добавок ко всему среди местных оказалось довольно много военных из тех частей, что стягивали к Москве. Так что учитывая все вышеперечисленное, мне отказали. Дали воды набрать, и на том спасибо.
Кстати, уже потом, где–то через полгода, в Подольске повстречал я одного майора, того самого, с которым общался в селе под Троицком. Поведал он довольно жуткую историю о последнем дне, вернее ночи, их маленького поселка. Вот именно так я и узнал о появлении на Земле ночных чудовищ под названием призраки. Это уже потом они стали обыденным, чуть ли не привычным злом. А тогда это был шок, леденящий ужас для всех, кто вместе со мной слушал сбивчатый, приправленный соплями, слезами и самогонным перегаром рассказ чудом уцелевшего офицера.
Оставив за спиной покосившийся дорожный знак с перечеркнутой надписью «Верховье», мы продолжили путь среди когда–то тучных и плодородных крестьянских полей. В последний предвоенный сезон их засеяли каким–то злаком, может даже и пшеницей. Боже ты мой, какие воспоминания! Пшеничные поля! Ветер гоняет золотистые волны, и туго налитые колосья тихо шуршат, будто ласковый и нежный прибой. Да… все это было когда–то. Совсем в другой жизни и в другом мире. Сейчас же взгляду открывались темно–коричневые заросли, очень похожие на спутанную собачью шерсть грязного и нечесаного чао–чао.
Цвет старой ржавчины контрастно оторачивала линия черного леса. Она отделяла мертвое пшеничное поле от тяжелой свинцово–серой пелены низких облаков. Эта чернота казалась какой–то противоестественной, нереальной, словно не принадлежащей этому миру. Должно быть именно так чернеют врата преисподней.
Лес сейчас и впрямь представлял из себя серьезную опасность. Его облюбовали такие твари, о которых и услышать–то страшно, не то что увидеть. Именно поэтому никто из здравомыслящих людей туда и не совался.
Сразу вспомнилось как однажды, двигаясь по Волоколамскому шоссе, я услышал рев, прозвучавший из лесной чащобы. От него задрожала земля, а БТР закачался. Собственно говоря, это был даже не рев, а что–то непонятное. С таким звуком стонут гигантские трюмы старых ржавых сухогрузов, когда неистовый шторм заставляет их тереться о пирс. Ну и страху я тогда натерпелся! Вот такие леса нынче, что тот под Истрой, что этот, вблизи Троицка.
Я еще раз вгляделся в черную стену, и мне вдруг показалось, что она движется, что она ожила. Мрак, смерть и ужас хотели вырваться за пределы своих владений. Они уже даже предприняли первые попытки. Местами на полусгнившем пшеничном поле виднелись подозрительного вида черные округлые подпалины. Когда в одной из них я разглядел два искореженных авиационных двигателя и торчащий над ними обломок киля, на котором все еще тускло алела красная звездочка, все прояснилось. Какая–то истребительная эскадрилья приняла бой в небе над Троицком. Им еще повезло. После того как самолеты развалились в воздухе, у пилотов оставался шанс спастись на парашютах. Мне же доводилось видеть такие воздушные сражения, в которых наши крылатые машины исчезали моментально, беззвучно и безвозвратно. Легкое биение воздуха, короткая белая вспышка и все… конец.
Помимо воли я покосился на небо. Конечно же, ни серебристых молний краснозвездных истребителей, ни угрюмых громад инопланетных боевых платформ там разглядеть не удалось, однако этот взгляд все же кое о чем поведал. Новый день уже во всю вступил в свои права.
— Который час? — я нарушил гнетущую тишину и глянул на сидящего рядом Лешего.
— Десять скоро, — ответил мой приятель и тут же переспросил: — Ты думаешь о том же, о чем и я?
— Если ты о туннелях, то да. Они должны были уже давно открыться. Кентавры пошли гулять по нашей планете.
— Мне кажется, на северо–западе их открывается гораздо больше, чем здесь.
— Похоже, — я кивнул. — Это подтверждает уже то, что первые стада кентавров пришли именно со стороны Новгорода и Питера.
Теперь кивать настала очередь моего приятеля. Он так усердно опускал и поднимал голову, что раскачал «восьмидесятку». Шутка, конечно, мне это просто так показалось.
— Дорога здесь ни к черту! — прорычал Леший. Подполковник инстинктивно поднял руку и уперся ею в броню, тем самым пытаясь противостоять неожиданным рывкам и качке.
— Дорога нормальная, — мрачно ответил я. — Амортизаторы ни к черту. Масло теряем. Видать ничего в этом мире не проходит бесследно, в том числе и пребывание под прессом баррикады.
— Починимся… — начал было Андрюха.
— Сложно. Амортизаторы менять надо, — произнося это, я снизил скорость. Хоть мотылять не так будет.
— Грех было ребят не подкинуть, — Загребельный словно подбадривал меня, проявлял солидарность с решением доставить людей в безопасное место.
— Ничего, подкинем. Мы уже почти в Троицке.
В этот момент на глаза мне попался знак «Ильичевка». Ах, да… конечно… Ильичевка! Не Ильинка или Игнатовка, а Ильичевка. Именно в деревне, названной в честь… В голове промелькнул идиотский вопрос: А в честь кого названа? Ленина или Брежнева? Скорее всего, Ленина. Хотя если учесть патологическую тягу многозвездного генсека ко всяческому превознесению своей ненаглядной персоны… Э, куда это меня понесло? Не все ли равно в честь кого названа эта деревушка? Важно, что именно здесь жили те люди, те несчастные, чью жизнь выпили, высосали до капли чудовища, пришедшие из потустороннего мира.
Стоило лишь подумать о чужом, жутком, враждебном нам мире, как он немедленно материализовался, возник у меня перед глазами, будто немой укор за неосторожные мысли, за необдуманные поступки. Троицк! Собственно говоря, я знал, что город такой, только позабыл. Минуло ведь полтора года, срок немалый, особенно по теперешним меркам. За это время уже было столько всего видено–перевидено…
— Тут что, пожар был? — громким удивленным возгласом Леший прервал мои мысли.
— Говорили, тут горел даже воздух, — я пересказал приятелю слова одного из безвременно почивших жителей Ильичевки.
— Странно. Не слышал о таком, — всматриваясь в окрестности, Андрюха буквально прикипел к бронестеклу.
С западного направления, того самого, с которого мы и въезжали, Троицк был застроен привычными глазу любого современного человека типовыми многоэтажками. Привычными… Н–н–да… Как же… Привычные они! Сейчас все здания были черными, абсолютно черными, и глядели на мир сотнями пустых оконных глазниц. И еще… Конечно, может это какой–то оптический эффект, но мне вдруг показалось, что высотки Троицка стоят не вертикально, как им и полагалось, что все они слегка наклонены примерно на север, северо–восток. От этого возникало странное, очень неуютное ощущение инопланетного пейзажа. В немалой степени его подпитывало еще и то, что огромные, словно вырубленные из цельных антрацитовых глыб, кубы и параллелепипеды располагались посреди такой же чернильно–черной, идеально гладкой пустыни. В округе не было видно ни то что деревьев, а даже традиционных, встречающихся везде и всегда автомобильных остовов. Неужто расплавились? Я поймал себя на том, что ищу бесформенные лужицы застывшего металла. Ищу, но, увы, не нахожу.
Таинственное исчезновение местного металлолома меня занимало совсем не долго. Нашлось иное, куда более важное занятие, а именно сориентироваться и вспомнить маршрут.
Впереди показалась развилка. Улица, по которой мы ехали, распадалась на три другие, точно такие же черные и мертвые городские магистрали. Моя память нашептывала, что следует направиться прямо, то есть к центру Троицка. Однако путь через начисто сожженный город это не самая короткая дорога к Подольску. Тут получится крюк километров в тридцать, а то и тридцать пять. А вот если напрямик, то где–то пятнашка. Заманчиво, очень даже заманчиво.
Я притормозил прямо перед перекрестком.
— Проблемы? — Загребельный метнул быстрый взгляд на амбразуру в лобовом бронелисте.
— Лучше глянь по карте, что там у нас на востоке?
— На востоке? — переспросил подполковник и отложил в сторону свой АКС.
— Ищу срезку на Подольск. Шоссе туда не ведет, это точно. А вот мелкие автодороги, может даже грунтовки…
— Да понял я, — Леший тут же полез за планшетом.
Получив несколько секунд передышки, я оглянулся на сидящих сзади людей. Язык не поворачивался назвать их нашей командой. Так… попутчики. Ертаев, Соколовский и Клюев, являясь людьми действия, строили какие–то планы. Это было видно по их лицам. Красногорцы почти не переговаривались. Из чего следовало что эти самые планы у каждого свои, персональные и других они не касаются. Блюмер с Нестеровым о чем–то спорили. Похоже, майор выпытывал у Сергея детали наших недавних приключений. Что ж, пусть выпытывает. Человек с научным складом ума по большей части расскажет ему свои гипотезы, а никак не правду, потому как в правду он еще долго не сможет поверить и сам. Что касается Лизы и Пашки, то они единственные, кто не заморочивался сложными мыслями. Толкаясь возле уцелевших смотровых приборов, они рассматривали диковинный, никогда не виденный ими город.
— Проехать в принципе можно, — Загребельный толкнул меня в бок, заставляя обернуться к нему. — Вот только большая часть пути проходит через лес. — Андрюха скривился. — Рискнем?
Новость, прямо скажем, не вдохновляла. Услышав ее, я вдруг подумал о Блюмере. В Одинцово его приговорили к изгнанию, а я сжалился над парнем и пообещал подкинуть его до Троицка. Дальше, мол, сам дойдет. Вот дурень! Нет чтоб сперва на карту поглядеть! Хрен бы Сергей дошел. Пятнадцать километров по лесу это все равно, что тридцать по минному полю.
Наверняка именно это воспоминание и помогло мне выбрать правильное решение.
— Рисковать нам, пожалуй, ни к чему. Машина на ладан дышит, оба пулемета мертвые. Нет уж, лучше потерять время, чем жизнь.
Эта уверенность завладела мной с такой силой, что я даже не стал дожидаться ответа своего приятеля. Рванул вперед и быстро преодолел широкий перекресток.
Улица, по которой катил «302–ой», словно делила Троицк на две части, или вернее будет сказать демонстрировала две стороны, два лица одного и того же города. Слева это было обычное российское захолустье с выгоревшими, покосившимися домишками, которому на роду было написано почернеть если не от огня, то от времени. А вот справа… Справа открывался вид на современный, некогда цветущий город, которому и впрямь как нельзя лучше шло имя наукоград. Наукоград! Надо же, в моей памяти отыскался даже этот неофициальный титул Троицка.
От наукограда ниточка протянулась к воспоминаниям о каком–то невозможно большом количестве научных институтов, которые слили сюда из Москвы, так сказать, от греха подальше. Еще бы не слить, ведь большинство этих НИИ занималось ядерными исследованиями. Даже ускоритель свой здесь построили.
Мысль о ядерной энергии, причем о ее недоброй, разрушительной силе, как нельзя лучше сочеталась с окружающим нас пейзажем. Конечно, не Хиросима с Нагасаки, но все же и здесь что–то было… какая–то страшная, кем–то и когда–то выпущенная на волю сила. Кем–то? Я горько усмехнулся. Известно кем. Ханхи видать хотели…
Именно на этом месте пришло прозрение. Ханхи под корень выкосили не только наш военный потенциал, но и научный. Троицк сожгли для того, чтобы эти сумасшедшие человеки не лазали куда не положено, не совали свой длинный нос в основы мироздания, а, стало быть, и в основы могущества истинных властителей мира.
Следствием этого открытия стали обида и злоба. В груди аж зашкварчало. Но странное дело, параллельно со всей этой гремучей смесью пришло и понимание горькой правды. Никто не мог дать гарантии, что эти самые гомосапиенсы, разобравшись в гигантской машине под названием вселенная, не решат в ней чего–нибудь подкрутить.
Раздираемый противоречивыми чувствами, я зыркал по сторонам. То ли подсознательно силился отыскать улики, подтверждающие мои догадки, то ли просто, получив по башке увесистой дубиной правды, пытался очухаться и понять: кто я и где я?
— Э… полковник, ты точно знаешь куда едешь? — на вопрос «кто я?» мне помог ответить Леший. — С километровкой, сам понимаешь, я тебе в городе не помощник.
— Сейчас повернем направо, и будет широкий проспект, — вопрос «где я?» пришлось решать самолично.
Память не подвела. Уже через какие–то пять минут мы катили по широкой, спекшейся в твердый черный монолит, прямой, как аэродромная взлетка, магистрали. С юго–востока проплывали густо натыканные разномастными домами и домишками кварталы. С северо–запада выстроилась шеренга, торчащих словно зубы исполинского дракона, высоток. За ними не было ничего, ни дорог, ни каких–либо иных сооружений, только многокилометровый выжженный пустырь. Что там раньше находилось, возделанные поля или густая дубрава, одному богу ведомо… Точно, только ему одному, поскольку других очевидцев в этом «милом» городке мы вряд ли отыщем.
— Максим!
От резкого окрика я вздрогнул. И, надо сказать, было от чего. Голос Лизы переполняли тревожные нотки.
— Что случилось? — я резко дал по тормозам, а когда БТР остановился, рывком обернулся назад.
— Рамка! — Лиза держала в руке маленькую коробочку из прозрачного пластика. — Она вертится!

Глава 10

Определить место, где возник портал, можно лишь по скорости вращения рамки. Приближаемся — она крутится быстрее, удаляемся — замедляет свое вращение. Правда существовала еще одна возможность отыскать направление, та самая, о которой лучше не вспоминать. Довольно примитивный такой способ, но зато чертовски точный. С какой стороны кентавры попрут, там и проход, там и дверка.
— Что делать? — Лиза переводила испуганный взгляд с меня на Лешего и обратно.
— Уж точно не стоять на месте, — я демонстративно положил руку на рычаг переключения скоростей.
— Поворачиваем? — Загребельный нахмурился.
— Пока нет. Туннель может оказаться где угодно, справа, слева, сзади, спереди. Так какого дьявола метаться из стороны в сторону? Продолжим движение. Авось и пронесет.
— Я хочу поговорить об этих ваших долбаных туннелях!
Нестеров прервал свой разговор с Блюмером и подобрался вплотную к водительскому отделению. Он занял место пулеметчика, которое ранее принадлежало Пашке и теперь восседал прямо за командирским креслом Лешего. Милиционер явно надеялся вытянуть из нас то, чего не добился от аспиранта ХАИ. Надо сказать зря надеялся. Момент для этого был самый неподходящий.
— Подполковник, давай наверх, — игнорируя требование майора, я указал Загребельному на люк у него над головой. — И поставь еще двоих в десантные люки. Глядеть в оба! Говорят, кентавры сейчас не особо агрессивные. Если вовремя заметим, может и разойдемся полюбовно.
Своим «говорят» я намекнул на слова Главного, и Леший это понял. Скомандовав: «Мурат, Павел, наверх!», он сам полез наружу. Только когда наблюдатели заняли свои места на броне, я наконец обернулся к Нестерову.
— Толя, прости, кентавры где–то рядом, — на разговоры меня не пробило, — так что все вопросы потом.
— Потом… — раздосадовано пробурчал милиционер. — Вечно у тебя это «потом». — Потеряв ко мне всякий интерес, Нестеров взглядом нашел Лизу: — Орлова, а ну, дуй сюда! — он постучал ладонью по пустующему сейчас сиденью башенного стрелка. — Раз полковнику некогда, значит, будем снимать показания с тебя.
Лиза послушно села напротив, и я подумал, что это, пожалуй, лучший из вариантов. Анатолий еще раз выслушает тот же самый рассказ и убедится, что все это не бред сумасшедшего. За компанию ведь с ума не сходят.
Перед началом их разговора, я отобрал у протестующей девушки коробочку с рамкой и передал ее наверх с четкой и ясной инструкцией:
— Андрюха, будешь следить и докладывать.
После этого я распахнул над собой люк, подрегулировал сиденье так, чтобы наружу торчала лишь половина моей головы, и стронул БТР с места.
Метров через пятьсот стало понятно, что пора сворачивать в сторону Калужского шоссе. Оно находилось где–то слева и, судя по карте Лешего, проходило параллельно проспекту, по которому сейчас двигалась моя «восьмидесятка». Сказано–сделано. Выбрав самое широкое из подходящих по направлению ответвлений, я свернул на него.
К сожалению сразу выскочить на шоссе не получилось. Я уперся в закопченные бетонные заборы и гаражи. Хотя основное внимание и было сосредоточено на поиске дороги, но все же какой–то его частью я смог обнаружить перемену в окружающем пейзаже. Местность вокруг уже не была такой угольно–черной как раньше. Цвет ее стал темно–серым, пепельным, с рыжими как у дворняги подпалинами. В добавок к этому вся округа оказалась густо утыкана невысокими обугленными пнями — все что осталось от некогда великолепного парка или леса. Кое–где сохранилось и железо. Остовы трех ЗРК «Тор», застывшие в наскоро вырытых капонирах, да крыши видневшихся вдали ангаров стали тому наглядным подтверждением.
Взгляд на погибшую ракетную батарею заставил меня задуматься над двумя вопросами. Во–первых, Троицк обороняли… ну или, по крайней мере, пытались это делать. Странно, далеко не все городишки аналогичного, прямо сказать, скромного калибра удостаивались такой заботы. Во–вторых, и это сейчас являлось куда более важным, эти зенитные комплексы я раньше не видал. Именно из второго пункта напрашивался незатейливый, но упрямый как возвратная пружина автомата Калашникова вывод — раньше я тут не проезжал.
Такс–с–с, значит, все–таки заплутал! — поздравил я себя и призадумался куда двигать дальше. Правее, примерно в ста пятидесяти метрах от развязки, на которой замер «302–й», виднелись какие–то боксы, а за ними проглядывала дорога, как мне показалась очень даже подходящего направления. По ней и поедем, — решил я. Однако прежде чем тронуться следовало выяснить, что нового у товарища из ФСБ. Чем порадует. Приближаемся мы к туннелю или удаляемся от него.
— Как там рамка? — я задрал голову и поглядел на приятеля.
— Вертится помаленьку, будь она неладная! — отрапортовал тот.
— Как вертится? Быстрее? Медленнее?
Подполковник прищурился, уже в который раз пытаясь определиться с показаниями самопального прибора.
— Шут ее знает! — Леший явно потерял всякую надежду разобраться. — По–моему, так же как и раньше.
— Что за цирк–зоопарк! Мы уже больше километра отмахали, а она «как и раньше»! — раздраженно бросил я.
— Сам не пойму, — Загребельный пожал плечами. — Туннель тут какой–то странный, слабый и словно по всей окрестности равномерно размазан.
Слова, а вернее чутье опытного разведчика заставило меня хорошенько задуматься. А вдруг это не туннель? Вдруг сам город так фонит? Поди знай чего эти гребанные ханхи с ним сотворили! Почти убедив себя в этом, я еще раз оглядел окрестный пейзаж.
Что–то кольнуло краешек глаза, что–то быстрое, неуловимое, будто мелькнувшая тень. Я еще не успел повернуть голову и понять, что бы это могло быть, а Пашка уже спешил доложить:
— Товарищ подполковник! — как и положено пацан обращался к своему непосредственному начальнику. — Я что–то видел. Там…
Парнишка указывал в сторону трех промышленных корпусов, видневшихся на юго–востоке, как раз в том направлении, в котором и пролегал наш путь. Хотя нет, их было четыре. Только четвертый корпус, самый большой и высокий, находился позади трех своих собратьев и поэтому просматривался лишь частично. Здания практически уцелели. Даже кое–где в них поблескивали оконные стекла.
— Что там? — Леший проследил за рукой мальчишки.
— Движение какое–то, — Пашка с трудом подбирал нужные слова. — Словно вихрь закружился, только черный.
— Когда видел?
— Да только что, — пацан продолжал тыкать пальцем в сторону промзданий. — Вон, над теми домами. Появился, завертелся, а потом будто внутрь, сквозь крыши ушел.
— Метров четыреста будет, — Леший обратился уже ко мне. — С такого расстояния вряд ли что–либо разглядишь.
— Предлагаешь подъехать?
— Предлагаю свалить отсюда и побыстрее. Нам что, заняться больше нечем? Еще нарвемся здесь по глупости, кто тогда дело до конца доведет? Нет уж, друг мой Максим, давай лучше кругом. Объедем эту хрень, причем объедем подальше!
С аргументами подполковника ФСБ было трудно не согласиться, и я повел машину в обход. Как мне показалось, дорога, которую я приметил аккурат до начала всей этой тревоги, вполне удовлетворяла этому самому «в обход». Двигаясь по ней, мы могли держаться от места непонятного феномена как раз за триста–четыреста метров. Ничего опасного, удаление примерно такое же как и сейчас.
Однако после первых же двухсот метров стало понятно, что четыре промышленных корпуса начали приближаться. Они подкрадывались словно коварные хищники, медленно, но уверенно. Естественно, прямиком к этому странному комплексу мы не направлялись, но все же могли проехать близко, очень близко. Поняв это, Леший одарил меня суровым, можно даже сказать гневным взглядом, и тут же приказал:
— Всем внимание! Оружие к бою!
Я сам весь напрягся. И угораздило же так вляпаться! Когда впереди замаячила алея, ведущая прямо к непонятным зданиям, это напряжение достигло апогея. Я уже почти не глядел на дорогу. Глаза сами собой косили в сторону. Только бы ничего не пропустить! Только бы вовремя среагировать! И вот именно одним из таких быстрых взглядов я и зацепил ИХ.
Возле входа в крайний, самый ближний к нам корпус, стояли два человека. Мужчина и женщина. Оба были одеты в белые лабораторные халаты, полы которых развевал легкий ветерок. Они курили и о чем–то увлеченно беседовали. Мужчина грозил указательным пальцем и, важно переваливаясь, ходил взад–вперед, очевидно кого–то копируя. Женщина весело смеялась, живо реагируя на шутку.
Увиденное меня ошеломило. Встретить здесь людей казалось просто невероятным, да еще таких, чистых, опрятных, счастливых, точь в точь как до войны. Казалось, им абсолютно нет дела до всего происходящего вокруг. Они даже не замечали, что стоят на заваленном грязью, пеплом и битым стеклом крыльце, опираются о ржавые покореженные перила. Просто чудо, мистика!
Я резко затормозил и буквально выскочил из люка. Дар речи куда–то испарился, и я замахал руками, указывая в сторону странной парочки. Однако Лешему и всем остальным мои суфлерские потуги были абсолютно ни к чему. Они тоже видели, прекрасно все видели.
— Э–ге–гей! — прогорланил Загребельный. — Люди!
Странно, но те, к кому он обращался, не прореагировали. Они по–прежнему продолжали болтать. Складывалось впечатление, что мимо научных сотрудников, я почему–то сразу понял, что это были именно они, каждый день мотаются десятки БТРов. Боевые машины вместе с их назойливыми экипажами так осточертели людям научного труда, что те их теперь старались просто не замечать.
— Эй, глухие что ли! — Леший поднял вверх ствол автомата и дал короткую очередь, патрона на три, не больше.
Реакция последовала, но весьма необычная. Мужчина отшвырнул в сторону докуренную сигарету, взял свою собеседницу под руку, и они вместе, вразвалочку, двинулись к разбитым, сорванным с петель дверям.
— Мать вашу, что за чертовщина здесь творится?! — Загребельный мигом спрыгнул на землю. Складывалось впечатление, что ничем неоправданное пренебрежение людей в белом он воспринял как личную обиду.
Вслед за командиром немедленно последовал Мурат, а за ним и Пашка. Надо ли объяснять, что после этого не смог удержаться и я. Именно возня и толчея, возникшие возле бронетранспортера, и отрезвили подполковника. Он резко обернулся.
— А ты куда собрался? — Леший пристально глянул мне прямо в глаза. — Кто нас прикрывать будет в случае чего?
— В каком это случае? От кого прикрывать? — я мигом нашелся с ответом. — Э, ты чего, ослеп? Там же внутри живые люди. Опасности нет.
Аргумент был конечно весомый, железный, но Андрюха все же продолжал упорствовать:
— Люди? Ты видел как они себя вели? Чисто психи. Кто знает что да как тут было! Вдруг по ним какой–то психотропной дрянью отработали: излучением или газом? Может они теперь и не люди вовсе, а зомби, к примеру. Набросятся, только тронь, только забреди на их территорию.
Этого еще только не хватало! Я проглотил застрявший в горле ком. В памяти мигом понеслись кадры из голливудских фильмов ужасов. Цирк–зоопарк, а ведь и вправду, в них частенько в роли мутировавших монстров выступали сотрудники всяких там секретных лабораторий, люди, блин, в белых халатах.
Леший воспользовался моим замешательством и безапелляционно стал навязывать свой план:
— Беру только своих людей. Мы вчетвером проникаем внутрь. Пока будем выяснять что там и как, вы сидите тихо и держите под прицелом главный вход и окна первого этажа. Через двадцать минут мы вернемся.
— А если не вернетесь? — сам того не замечая, я согласился играть в историю про зомби. Наверняка сказалось дурное влияние ФСБшника. Этот жучара просто так болтать не станет. Он знает много такого, что…
— Если через двадцать минут не вернемся и знак не подадим… — Леший попробовал эти слова на вкус, и они ему не понравились. — Тогда уходите. Слышишь, не смей соваться внутрь!
Произнеся этот приказ, мой приятель повернулся к «восьмидесятке» и пару раз грохнул автоматом по броне.
— Эй, Сокол, Клюев, заснули что ли, бродяги? А ну, бегом на выход!
Соблюдать тишину Андрюха, похоже, не собирался. Оно и понятно. Мы и так уже порядком нашумели: и рев мотора, и крики, и пальба. Куда уж больше?
Ответом подполковнику стало отворившаяся дверь левого борта. Но еще до того как стальное чрево произвело на свет мрачного прапорщика ВДВ, с брони спрыгнул Костя Соколовский. Я не обратил внимание, а капитан оказывается все это время стоял на броне. Он выбрался через десантный люк, как только его освободил Пашка.
— Ставь задачу своим людям, а мы, пожалуй, двинем, — Леший огляделся по сторонам и как бы для самого себя добавил: — Что–то не нравится мне тут… Смертью пахнет.
Тот сладковатый металлический запах, который примешался к горечи пепелища, я классифицировал как озон. Модификация кислорода серьезной опасности, конечно же, не представляла. Но я не понял, его ли имел в виду Загребельный или это опять он о чем–то своем, волчьем.
Подчиняясь приказу Лешего, прапорщик всучил Пашке свой гранатомет, и они ушли. Я несколько секунд отрешенно глядел в камуфлированные спины четырех удаляющихся людей, а затем опомнился. Следовало срочно заняться делом.
Высыпавших из БТРа людей, я загнал обратно. Нечего подставлять свои головы под дурацкие пули. Ты чего гонишь, откуда тут пули? — я одумался и спросил сам себя. Вопрос конечно интересный, но и на него отыскался достойный ответ: всяко может случиться, глядишь, и стрельнет какая–нибудь падла.
Я возложил на Пашку охрану тыла, с его то «укоротом» все равно много не навоюешь, а затем рассадил трех оставшихся стрелков у амбразур. Сам же занялся Клюевским РПГ–32, ведь кроме меня с ним все равно никто обращаться не умел. Я уселся на свое коронное водительское место и заменил картридж с фугасным зарядом на термобарический. Покончив с этим делом, я решил что готов ко встречи с неведомым, пусть оно только появится в перекрестье моего прицела.
Минуты ожидания текли медленно и мучительно. О времени приходилось осведомляться у Нестерова. При этом я каждый раз вспоминал не злым тихим словом проклятых шестилапых уродов, которые в ходе моего к ним «неофициального дружеского визита» сперли всю экипировку, включая именные «Командирские» часы. После трех или четырех таких, становящихся все более и более нервными и раздраженными, вопросов «сколько?» милиционер по собственной инициативе решил выполнять роль кукушки и докладывать время.
— Пятнадцать минут!
Именно после этого выкрика, сообщившего, что группа Лешего пробыла внутри уже четверть часа, и моей, произнесенной про себя фразы: «Что ж так дерьмово на душе?» в окнах второго этажа заплясали вспышки автоматных выстрелов. От взрыва гранаты одно из огромных окон со звоном вылетело наружу.
Что делать? Приказ Загребельного категорически запрещал соваться внутрь. Выходит, нам следовало просто сидеть и ждать пока эти выродки в белых халатах порвут на части наших парней?! А вот хрен вам! И Леший мне не указ, тоже еще нашелся командир долбаный!
Двигатель запустился словно сам собой.
— Идем на выручку!
Я рванул с места боевую машину, одновременно поворачивая в неширокую аллею, отмеченную двумя ровненькими рядками обгоревших пней. Именно по ней ушел Загребельный, именно она вела к зловещим корпусам, ставшим смертельной западней для его группы. Те, кто выжили в мясорубке под Красногорском, те, кто бесстрашно шли на смерть под Одинцово, сейчас бессмысленно и бездарно отдавали свои жизни в каком–то бетонном сарае на окраине мертвого богом забытого города. Их заманили туда, будто глупых мышей на кусочки отравленной колбасы.
Во мне мигом вскипела дикая ярость. Ах вы, уроды, гниды, твари, думаете, у вас все получилось, все срослось? Ошибаетесь! Сейчас вы у меня выгребете, сейчас узнаете, кто такой есть полковник Ветров!
Я с таким жаром и с такой яростью взялся за дело, что едва за это не поплатился. С ходу налетев на один из пней, который на самом деле оказался не таким уж и горелым, я мог спокойно выломать правое переднее колесо. БТР подпрыгнул от удара, однако сознание лишь мельком отметило этот досадный промах. Ничего больше. Сейчас я не жалел ни себя, ни машину. Где–то рядом гибли мои товарищи, и я очертя голову мчался им на помощь.
Когда «302–ой» выскочил на асфальтированную площадку перед двумя сцепившимися друг с другом корпусами, доселе пустынный пейзаж вмиг ожил. Из распахнутых дверей и выбитых окон первого этажа прямо на нас ринулась бурлящая и шипящая масса. Нет, это были совсем не зомби, в которых мое сознание уже достаточно уверенно превратило сотрудников данного учреждения. Это были существа ростом сантиметров так под семьдесят, на двух жилистых цыплячьих ножках, с круглыми, как арбузы, головами и зубастыми пастями. Не узнать этих «милых» зверюшек было просто невозможно.
Квакухи! Да, это были именно квакухи, правда какие–то странные. Гораздо более мелкие чем те, что довелось встречать ранее, и вдобавок с абсолютно черной шкурой. Да и вели они себя тоже довольно неожиданно. Вместо того чтобы, пользуясь своим численным превосходством, сходу броситься в атаку, твари со всех лап кинулись наутек. Врассыпную, кто куда, как тараканы, застигнутые врасплох светом зажженной лампочки. Не доверяя этой неожиданной трусости, мы выпустили по ним несколько очередей. Но и после этого агрессии не последовало. Квакухи помчались прочь еще резвее.
— Да что ж тут за цирк–зоопарк такой! — теперь уже пришла моя очередь повторить этот вопрос. И теперь уже я, как полчаса назад Леший, был готов кинуться внутрь проклятого здания, чтобы матом, пинками, а если потребуется, то и огнем своего автомата расставить все точки над «i».
Однако я лишь успел вылезти на броню. Из разбитого окна второго этажа высунулась голова капитана Соколовского. Лиза среагировала на движение и мигом вскинула автомат. Костя тут же юркнул назад, а затем из темноты укрытия послышался его крик:
— Отставить огонь! — сообразив, что команда услышана, капитан вновь появился на свету. — Уже все! Чисто! Мы спускаемся.
Что значит чисто? Где, черт побери, люди? Я не мог так быстро поверить в безопасность этого непонятного, неизвестного объекта. Хотя почему неизвестного? Попавшая на глаза литая, а потому хорошо сохранившаяся табличка, объяснила все.
— «Физический институт имени П.Н.Лебедева. Российская Академия Наук», — прочитал я вслух.
Звук моего голоса был не единственным что нарушало окружающую тишину. К нему практически сразу добавились шаги нескольких человек. Битое стекло громко скрипело под их ботинками, пробуждая в пустых помещениях гулкое эхо. Группа разведчиков во главе со своим славным командиром вынырнула из мрака мертвого здания.
— Пусто. Никого нет, — отчитался Леший и тут же на меня накинулся: — А вы чего сюда приперлись?! Ведь сказано было ждать!
— Как никого нет? — я пропустил мимо ушей раздражение приятеля. — А люди где? Мы же все их видели!
— Видели, — подтверждая мои слова, закивали пришедшие со мной Одинцовцы.
— Я же сказал, нет никого, — упрямо повторил Загребельный и стал спускаться со ступенек. — Одни эти зубастые и пучеглазые. Мы когда их обнаружили чуть в штаны со страху не наложили. Куда нам четверым против этакой–то аравы? А когда Сокол гранату кинул, выяснилось что вся эта компания и сама нас порядком боится. Видали, как они драпанули?
— Квакухи тут пуганые, — высказал свое мнение следующий за командиром Мурат. — Точно пуганые. Человека знают и боятся.
— Мелкие они тут, другой породы, потому и боятся, — буркнул Клюев. Оказавшись возле БТРа, прапорщик нашел глазами Пашку. — Гранатомет мой куда подевал?
— У меня он. В кабине валяется, — ответил я за мальчугана, чтобы прапор не надоедал и не мешал разговору. — Вы хотите сказать, что те двое это наша коллективная галлюцинация?
— Не бывает такого, — поддакнул мне Нестеров.
— Тут кто–то внутри ходил, — продолжал гнуть свою линию упрямый казах. — Недавно ходил. Аппаратуру кое–какую из лаборатории забрали.
На это замечание Мурата Леший ничего не ответил, только насупился.
— Это правда? — я не дал Андрюхе отмолчаться.
— Вроде правда, — Загребельный пожал плечами. — Только я в толк никак не возьму, на кой черт она кому–то нужна? Вся электроника ведь гакнулась давным–давно.
— Вы совершенно не правы, молодой человек, в этих лабораториях еще много чего полезного осталось. Ведь не ширпотреб какой–нибудь базарный. Передовые научные разработки, все–таки.
От скрипучего, слегка насмешливого голоса мы все тут же оглянулись. Из двери, через которую только что прошла группа Лешего, абсолютно бесшумно появился невысокий худощавый старик. Ну, прямо граф Лев Николаевич Толстой, только в изгнании. Длинные седые волосы переходили в не менее длинную, спутавшуюся бороду. Одежду его составляли грязные лохмотья, в которых с трудом угадывались рубашка и темный, должно быть, когда–то синий рабочий комбинезон на лямках. Обут старик был в заношенные сандалии на босу ногу.
Как ни странно, от холода незнакомец вовсе не трясся. Наоборот, он словно наслаждался прохладным летним деньком эпохи «большой мряки». Когда, мол, еще настанет такая благодать? Лучшие дни для начала закаливания!
Индикатором энергии, исходящей от этого человека, были его глаза. Они сияли лучистым голубым светом. И была в них та сила, которая возносит гения над серостью и унынием нашего грешного мира.
— Добрый день, товарищи. Хорошо, что заехали! — старик подал руку первому, кто попался ему на пути, и оторопевшему Косте Соколовскому ничего не оставалось, как ее пожать.

Глава 11

Даниил Ипатиевич Серебрянцев в свои далеко не юношеские шестьдесят семь лет был… нет, совсем не академиком или профессором, а всего лишь младшим научным сотрудником отдела квантовой радиофизики. Когда мы вместе с ним сидели у костра на плоской крыше главного лабораторного корпуса, жевали вяленое мясо из запасов хозяина и пили кипяток, заправленный каким–то сладковатым чудо–снадобьем, он честно признался, что вряд ли мог дослужиться до больших должностей и званий. Большинство работников института считало Серебрянцева пусть не полоумным, но точно человеком со странностями. Считало, втихаря посмеивалось в спину, сочиняло анекдоты, но, тем не менее, терпело, так как обойтись не могло.
Дело в том, что Даниил Ипатиевич был изобретатель, технарь, этакий Левша, без умелых рук которого все эти солидные ученые с мировыми именами самое большое, что могли открыть, так это банку с кильками, так как на красную икру им бы до смерти не заработать. Сперва подумалось, что Ипатич попросту хвастает, однако я тут же задал себе вопрос: и где они, эти доктора с академиками? Нету. Сдулись. А Серебрянцев, вот он, живой и, судя по всему, даже здоровый. Так скажите на милость, кто прав? Кто по–настоящему дружен с этим миром, а кто лишь до поры до времени испытывает его терпение?
Я подбросил в огонь новую порцию дров и с уважением покосился на старика.
— Даниил Ипатич, и все–таки как же вы уцелели во всем этом… — необходимое слово не хотело подбираться, и мне пришлось красноречиво обвести взглядом окрестности.
— Аду! — помогла мне Лиза.
— Именно аду, — я кивком поблагодарил свою подругу за помощь.
— Предвидел я, что так все и получится, вот и спустился в бомбоубежище. Знаете, товарищи, оно у нас тут надежное, противоатомное. — пожилой ученный упорно продолжал использовать обращение «товарищи».
— А все остальные? — прищурился как обычно недоверчивый Загребельный.
— Да к тому времени технопарк уже почти опустел. Кто же тут сидеть станет, а главное для чего? Все оборонные заказы вон, Курчатовцам перекинули, или как их стали величать, Институту инновационных и термоядерных исследований. — При этих словах Ипатич кивнул в сторону центра города, где очевидно и располагалось данное научное учреждение. — А нас прикрыли. Вот народ и разъехался, к семьям, знаете ли, в Москву.
— А вы почему остались? — тихо спросила Лиза, и я подумал, что она как–то сразу прониклась симпатией к этому человеку.
— А я, дочка, один, — старик тоже это почувствовал и благодарно улыбнулся девушке. — Жену еще в двухтысячном похоронил. Детей бог не дал. Так что работа — все что у меня осталось.
Все эти сентиментальные разговоры ничуть не зацепили подполковника ФСБ. Он уверенно и методично продолжал собирать всю возможную и невозможную информацию, выкачивая ее из нашего нового знакомого.
— Так вы, Даниил Ипатиевич говорите, что та парочка, которую мы все видели, это, как их там… нейтронные фантомы?
— Нейтринные, — поправил Загребельного ученый.
— Надо же, а выглядят как живые, — восхищенно воскликнул Мурат. — У меня глаз зоркий. Я их хорошо разглядел. Женщина красивая, высокая, черноволосая, а этот индюк возле нее противный такой, наглый, и окурок прямо на землю бросил.
— А–а–а, понимаю, — закивал головой старик. — Это вы, наверное, Аллочку Понамареву видели и профессора Ходульского. Имелась у них такая привычка, на крылечке покурить, на солнышке. Говорят, роман у них был, служебный. Хотя оба люди то семейные.
Не знаю как у кого, а у меня от слов Серебрянцева аж дыхание сперло. Просто чудо, настоящее чудо! Прошлое увидеть! Факт сам по себе невероятный, а если еще учесть, что зрелище выглядит не кином каким–нибудь по телевизору, а самой что ни на есть реальностью… Сразу защемило сердце. Подумалось, вот бы увидеть своих. Хоть на миг, хоть одним глазком. У меня ведь от них даже фотографии не осталось, ни от Олежки, ни от Машеньки. Вспомнив жену, я робко покосился на Лизу. Тут же почувствовал себя подлецом и предателем, причем по отношению к ним обеим. К жене это и дураку понятно почему, а вот к Лизе… С Лизой сложнее. Наверное, вина моя перед ней заключалась в знании, понимании того, что эта девочка никогда не заменит мне Машу.
Погруженный в свои мысли, я чуть не пропустил очень важную часть разговора. Блюмер подсел поближе к старику и стал донимать его всякими научными вопросами. Почувствовав родственную душу, Даниил Ипатич словно скинул десяток годков, воспрял духом, приободрился и из немногословного технаря превратился в профессионального лектора, такого каких когда–то взращивали в хорошо всем известном обществе «Знание».
Половины из беседы Блюмера с Серебрянцевым я не понял, все остальные слушатели и того меньше. Однако даже той информации, которую нам удалось выхватить в просветах меж мудреных научных определений хватило, чтобы от удивления открыть рот. Оказывается нейтринные фантомы возникали здесь не сами по себе. Они являлись побочным эффектом при работе той установки, которую в одиночку собрал младший научный сотрудник отдела квантовой радиофизики.
В этом месте рассказа я вдруг понял почему, пережив огненный катаклизм, Серебрянцев не ушел из города, не перебрался хотя бы в ту же самую Ильичевку. Он просто не смог все это бросить. Даниил Ипатич вдруг стал единовластным владельцем четырех корпусов до отказа набитых самым современным оборудованием. Все, к чему раньше его даже близко не подпускали, теперь оказалось доступным. В гениальной голове этого человека тут же всплыли все его старые гипотезы, теории и фантастические проекты, которые он так и не реализовал. И Серебрянцев решил: пусть все рушится, пусть весь мир летит в тартарары, пусть ему тоже суждено умереть, но напоследок он все же осуществит то, о чем мечтал всю свою жизнь, он откроет тайну мироздания. Цирк–зоопарк, тут мои губы дрогнули в едва различимой ухмылке, ни много ни мало, а тайну мироздания!
Конечно же, прежде всего ученый нуждался в энергии, в большом количестве энергии. Ипатич решил эту проблему очень незатейливо. Он просто построил собственный атомный реактор. Ядерный костер горел на заднем дворе института в железобетонной яме, заваленной плитами теплообменников и термоэмиссионных генераторов личной конструкции Серебрянцева.
Узнав об этом, мы все, не сговариваясь, покосились в сторону отдельно стоящего склада и примыкающих к нему хозяйственных построек. Старик заметил эти взгляды и улыбнулся, демонстрируя нам два ряда желтоватых, но на удивление целых зубов.
— Не волнуйтесь, товарищи, источник полностью безопасен, если не разбирать, конечно.
— Он что, одноразовый? — смекнул Блюмер.
— Вот именно, — кивнул Серебрянцев. — Как батарейка. Выгорит, придется новый по соседству строить. — Тут старик невесело вздохнул: — Это если придется.
— Вы, Даниил Ипатиевич, уже тоже заметили? — авиаконструктор сразу же среагировал на это его «если придется».
— Что именно?
— Изменения в атмосфере, — Сергей поднял глаза к небу.
— Разве ж только в атмосфере? — старик сокрушенно покачал головой.
После этих слов наступила звенящая тишина, только костер потрескивал. Мы все поняли, что Серебрянцев знает что–то, и это что–то куда более неприятное, чем изменения в газовой смеси, которую мы сейчас вдыхали. Так оно и было. Старик обвел нас внимательным взглядом, после чего поинтересовался:
— Ну как, товарищи, поели уже?
Я сразу понял, что такое вступление может иметь только лишь одно продолжение, а именно рассказ о чем–то таком, от чего сразу же пропадает аппетит. Но я ошибся. В ответ на наши кивки младший научный сотрудник поднялся на ноги и предложил:
— Пойдемте, покажу мое детище.
Когда мы спускались по лестнице, Леший поинтересовался:
— Вы свои исследования давно начали? Еще небось во время войны?
Зная профессию моего приятеля, я слегка напрягся. Не хватало еще, чтобы именно сейчас у Загребельного взыграло чувство долга, и он начал выяснять законность действий товарища… тьфу ты черт, заразил… господина Серебрянцева. Присвоение государственной собственности, так сказать, причем в особо крупных размерах. Слава богу, эта глупость пришла в голову лишь мне одному. Загребельный имел в виду нечто совсем иное:
— Ханхи вас не беспокоили? — продолжил Андрюха. — Могли ведь и засечь вашу, фигурально выражаясь, термоядерную деятельность.
— Раза три–четыре видел их летательные аппараты, — припомнил старик. — Один даже прошел довольно близко, да только тем все и ограничилось.
— Повезло, — встрял я в разговор. — А то вполне могли вкатить из чего–нибудь плазменного. Они ведь в Троицке за институтами гонялись?
— Ошибаетесь, — Ипатич галантно поддержал Лизу, когда та споткнулась об арматурину, торчавшую из битой ступеньки. — Наш институт не тронули, спектроскопию тоже, да и вон ускоритель стоит, целехонький.
— За что же тогда город? — удивился я.
— А город это наша вина, — припоминая прошлое, старик весь сник. — Я же говорил, военные заказы институту Курчатова передали. Пушку они там какую–то строили, то ли мезонную, то ли аннигиляционную, слухи разные ходили. Ясно только, что эта установка должна была пробить защитные поля ханхов. Как там у них дела продвигались не знаю, полностью была готова установка или частично. Факт только, что когда над Троицком завис инопланетный корабль, Курчатовцам приказали ее применить.
— Сбили? — мрачно поинтересовался Загребельный.
— Кого? — не понял Серебрянцев.
— Корабль, говорю, сбили?
— Скорее всего, нет, — Даниил Ипатич пожал плечами. — Не видел я обломков. Да и боя как такового тоже не видел. Вовремя в бомбоубежище спустился. А когда вибрация от стен пошла, тут и стало понятно, дела там наверху невеселые. Включил я тогда наш старенький дизелёк, начал очистку воздуха, да так и просидел под землей целую неделю. Подойду к наружной двери, проверю, попробую и снова возвращусь назад. Сажусь ждать.
— А что дверь сильно нагрелась? — полюбопытствовал Леший. — Не похоже чтобы вблизи вашего института уж очень полыхало. Вон, вы даже говорили, что и аппаратура кое–какая уцелела.
— Ошибаетесь, молодой человек, — старик притормозил и в упор поглядел на Андрюху. — В том то и дело что дверь была холодная, ледяная, я бы сказал.
По превратившемуся в шепот голосу ученого, по тому как он весь съежился и задрожал, я понял, что те дни стали самыми жуткими моментами в его жизни. И, скорее всего, Ипатич нам далеко не все рассказал. Полагаю, кроме лютого холода было что–то еще… гораздо более страшное.
— Ничего не понимаю, — удивленный возглас подполковника ФСБ прервал мои мысли. — Поему холод? В городе ведь все горело?
— Это кто вам сказал? — старик встрепенулся.
— Однажды повстречался мне один свидетель… — я пришел на помощь приятелю. — Местный он, из Ильичевки. Рассказывал, что Троицк был покрыт куполом плотного и яркого огня, будто сам воздух горел.
— Любопытно, — кивнул Серебрянцев. — А что он еще говорил?
— Да вроде бы все… — я пожал плечами. — Через несколько дней огонь исчез, и город предстал таким, каким мы его видим сейчас.
— Не думаю, что это можно назвать огнем, — Даниил Ипатиевич говорил то ли для нас, то ли просто рассуждал вслух.
— А что же? — Блюмер нахально протиснулся поближе к пожилому ученому.
— Свечение ионных потоков. Портал.
— Что?! — эхо от моего возгласа отправилось гулять по пустынным лабораториям.
— Город побывал где–то… — пояснил старик. — В каком–то другом мире. Я в этом полностью уверен.
От слов Серебрянцева по спине поползли мурашки. Сразу вспомнилась давешняя прогулка по кажущимся нереальными, рожденными в кошмарном сне улицам. Черный город посреди черной пустыни. Если он стал таким за несколько дней, проведенных в чужом мире, то как же тогда должен выглядеть сам этот мир? Наверное, ад… настоящий ад, место, в котором гнездится весь ужас вселенной, где обитают невиданные монстры.
Сознание сразу зацепилось за слово «монстры» и выдало их портрет. Трехметровые грязно–зеленые шестилапые ящеры. Передняя часть их омерзительного чешуйчатого туловища поднято вверх как у кобры. Оно высоко вздымает над землей две тонкие, словно змеи, хватательные конечности и маленькую голову, которая, казалось, состоит только лишь из чудовищной кровожадной пасти и двух огромных желтых фасеточных глаз. Кентавры! Именно кентавры приходят к нам из параллельного мира. Может даже именно из того, в котором побывал Троицк. Интересно, знает ли что–нибудь об этом Серебрянцев?
Спросить я не успел. Мы уже спустились на первый этаж и оказались в широком коридоре, ведущем в соседний корпус. Здесь, как и везде, пол был устлан ковром из битого стекла вперемешку с кусками штукатурки. Около стен валялись обрывки почерневшей минеральной ваты и покореженные оконные профиля. Однако я отметил это лишь краем глаза. Все мое внимание было сосредоточено на кое–чем ином. На одной из стен, прямо поверх трещин и выбоин черной краской было написано: «Отыщи Джулию». Увидев эту надпись, я остановился. Что–то в ней было. Она чем–то меня затронула. Нет, не сам смысл. С Джулией я знаком не был и искать ее конечно же не собирался. А вот большие печатные буквы… стиль, в котором они были написаны… Где–то я уже видел этот небрежный размашистый почерк.
— Понятия не имею откуда она взялась, — Даниил Ипатиевич заметил мой интерес к настенной росписи. — Давно уже здесь. Наверное кто–то из прохожих написал.
— И много здесь прохожих? — поинтересовался Леший.
Старик поскреб затылок:
— Да, пожалуй, за последние полгода вы первые будете.
— Оживленное местечко, ничего не скажешь! — присвистнул Клюев.
— Согласен, — Ипатич смущенно улыбнулся. — Только другого у меня все равно нет. Это и дом, и работа, и вся моя жизнь.
Будто стараясь поскорее подтвердить это, ученый принялся нас поторапливать:
— Идемте, она там, в производственном корпусе.
Лабораторно–производственный корпус походил на сборочный цех небольшого заводишки по выпуску холодильников или стиральных машин. Но опытный глаз сразу мог определить, что не все так просто. Судя по некоторым признакам, наряду с основным производством здесь втихаря подрабатывали сборкой межпланетных космических кораблей. Несколько именно таких конструкций я и разглядел в темных закутках обширного крытого павильона. Само собой большая часть оборудования и экспериментальных образцов несли печать разрухи и запустения. Темно–серая пыль, мутные, неопределенного происхождения потеки, лохматая ржавчина, разорванные и сгоревшие кабеля, расплавившиеся пластиковые панели. Все мертво и недвижимо.
Однако, преодолев два десятка метров, продравшись сквозь железные заросли мертвых установок и агрегатов мы с удивлением обнаружили, что и в этом темном царстве имелся свой персональный лучик света. В глубине мрачного зала, по соседству с переходом в третий, самый большой корпус, горел свет. Было необычайно сложно поверить, что я действительно вижу электрический свет. После адовой черноты погибшего города, после липких пут пустоты и забвения, саваном спеленавших весь институт, после основательно разгромленного главного лабораторного корпуса, это и впрямь казалось настоящим чудом.
При ближайшем рассмотрении чудо оказалось тремя небольшими прожекторами. Водруженные на самодельные, грубо сваренные треноги, они были расставлены треугольником и освещали цилиндрическую, похожую на колонну древнего, давно разрушенного храма установку. С первого же взгляда детище Серебрянцева вызывало уважение и даже какой–то внутренний трепет. Естественно мне и в голову не приходило предназначение всех этих обмоток, датчиков, электромоторов, тяжелых защитных экранов, труб и кабелей. Однако, как человек тесно связанный с техникой, я отметил, что конструкция ладно скроена, может даже настолько ладно, что ее следует назвать совершенной. Это была настоящая магия, незримый контакт инженера с машиной. Далеко не всем такое дано.
— Вы тоже видите? — Даниил Ипатиевич перехватил мой восхищенный взгляд.
— Что это? — прошептал я.
— Черная дыра, капкан, ловушка, — Серебрянцев уже в который раз маня огорошил, причем настолько что я даже не смог что–либо ответить или спросить. Просто глядел на старика широко открытыми глазами и беззвучно открывал и закрывал рот. Ни дать, ни взять — рыба, выброшенная на берег.
— И кого вы собираетесь ловить? — поинтересовался оказавшийся рядом Нестеров.
Ну что тут скажешь, мент он и есть мент. Еще бы поинтересовался списком задержанных!
— Вселенную, — без тени смущения ответил старик. — Вернее не всю вселенную, а ее крошечный кусочек. Это как кровь на анализ брать.
— И как успехи?
Леший осматривал установку, обходя ее по кругу. Очевидно он оценивал степень опасности, исходящей от этого подозрительного агрегата. Самоделка все–таки. Серебрянцеву, видать, на свою жизнь наплевать, а вот наши… На счет наших у подполковника все же имелись кое–какие планы.
— Кое–что есть. — Даниил Ипатиевич гордо сложил руки на груди. — И это не смотря на то, что исследования лишь в самом начале. Сборка установки закончена всего неделю назад. — Чтобы до слушателей дошел весь масштаб проделанной им работы, ученый уточнил: — Больше года трудился, не покладая рук, так сказать.
— Да–а–а, машина очень даже серьезная, — подтвердил наконец обретший дар речи Мурат.
— Еще бы! — купаясь в похвалах, которых он не слышал уже как минимум полгода, Ипатич расцвел. — Только запустил ее, а уже таких результатов добился… О–бал–деть! Как раз сегодня хотел на новый режим перейти. Только–только начал, а тут взрыв. Граната ваша взорвалась. Пришлось прервать эксперимент, чтобы выяснить причину этого безобразия.
— Простите, Даниил Ипатиевич, мы не хотели.
Перед Серебрянцевым извинялась Лиза, и, должно быть, именно поэтому он добродушно, нет, не снисходительно, а именно добродушно улыбнулся:
— Ничего страшного, ваш приезд для меня не менее важное событие, подарок судьбы можно сказать. Хоть с людьми поговорю, а то одичал. Ведь одни звери кругом.
На этом месте мне безумно захотелось выяснить, как только старик здесь существует? Почему эти самые звери до него еще не добрались? Но находясь перед огромной, мерно гудящей установкой, вопрос этот показался как бы не в тему. Да и Серебрянцев помешал. Он тут же ошарашил нас неожиданным предложением:
— А давайте я прямо сейчас ее запущу, при вас, с двойной нагрузкой? Вы все станете свидетелями необычайного события. Наука еще такого не знала!
— Нет–нет! — начавшего было распаляться ученого мигом охладил подполковник ФСБ. — Нам до темна еще до Подольска добраться надо. Спешим мы.
— Жаль, — ученый огорченно вздохнул.
— Даниил Ипатиевич, вы что–то говорили об изменениях, происходящих на Земле, — неожиданно подал голос угрюмо молчавший до этого Костя Соколовский. И этим своим вопросом он на всех нас словно ушат ледяной воды вылил. Мы очнулись, вспомнили в каком мире живем.
— Ах, да–да… конечно… — поник плечами Серебрянцев. — Пойдемте, присядем где–нибудь, поговорим.
Это самое «где–нибудь» оказалось уже хорошо знакомое крыльцо главного лабораторного корпуса. Выбор на него пал сразу по нескольким причинам. Во–первых, от посещения жилища радушного хозяина, оно же институтское бомбоубежище, мы деликатно отказались. Хватит, насиделись под землей! Во–вторых, под открытым небом было гораздо теплее. Солнце хотя и пряталось за плотной пеленой низких облаков, но присутствие его все–таки чувствовалось. Это вам все–таки не выжигающий кислород, пересушивающий воздух, смердящий электрокалорифер. И последнее, третье, я не хотел надолго оставлять БТР без присмотра. Мало ли что за твари могут объявиться. Территория то не охраняемая. А остаться без транспорта мне совсем не улыбалось. Леса кругом, если кто забыл.
Рассевшись кто на чем, мы выжидательно уставились на Серебрянцева. Старик натянул взятую из цеха коричневую болоньевую куртку, пригладил бороду, почесал макушку, набрал в легкие побольше воздуха и только после этого начал:
— Понимаете, товарищи, то, над чем я работаю, это принципиально новая теория мироздания. Ведь как вы знаете, ни Общая Теория Относительности, ни квантовая теория поля не дают целостного описания вселенной. А объединяющая их Стандартная модель описывает только три из четырех фундаментальных взаимодействий — сильное, слабое и электромагнитное. Гравитационное взаимодействие по–прежнему описывается только в рамках Общей Теории Относительности. Из этой ситуации стремились выйти путем создания иных моделей, таких как теория струн, М–теория, теория супергравитации и прочие.
Цирк–зоопарк, ну вот как грамотный человек популярно растолковал, так сразу все стало яснее ясного! Вон и сотоварищи мои поняли, особенно Пашка да Клюев. Один только Блюмер чего–то не догоняет. Сидит насупившись, лоб морщит. Покосился я на него, перевел взгляд на Серебрянцева и подумалось вдруг: Эх, будь моя воля, я бы всех этих ученых умников держал за колючей проволокой, в закрытых академгородках, чтобы, не дай бог, не вырвались, не травмировали общество. А то обычные нормальные люди рядом с ними себя придурками чувствуют, да что там придурками, полными дебилами.
Я постарался, чтобы эти мысли никак не отразились на моем лице, и продолжал взирать на Ипатича с видом глубокой заинтересованности. Наверное, это была ошибка, ибо ученый тут же сосредоточил все свое внимание именно на мне.
— Все эти теории невероятно сложны, они выглядят синтетическими, высосанными из пальца. Кроме того, они стиснуты рамками бесчисленных ограничений и случайностей. Именно поэтому они не могут быть верными. В природе все должно быть предельно просто и надежно, иначе вселенная не смогла бы существовать. Она бы рассыпалась, как хрупкий песочный домик.
Ну, хоть тут все понятно! Я поймал себя на том, что киваю в такт словам ученого.
— Вот поэтому в своих рассуждениях я пошел по совершенно другому пути, — подытожил поймавший кураж лектор. Правда коню понятно, что это лишь итог краткой вступительной части. Страшно было даже представить, что нас ждало впереди.
— Даниил Ипатиевич, — я взял на себя смелость прервать старика, — извините конечно, но мы люди военные, а поэтому прежде всего нас интересует та часть вашего открытия, которая проливает свет на последние события, на ту угрозу, о которой вы упоминали.
— Да, я понимаю, — кивнул младший научный сотрудник. — Но для того чтобы понять суть всего происходящего, вам все же придется представить вселенную Серебрянцева.
Это гордое «вселенная Серебрянцева» окончательно убедило меня, что лекция продолжится.
— Только кратко, — попросил или скорее потребовал Загребельный.
— Я буду предельно краток и лаконичен, — Ипатич понимающе кивнул и вновь настроился на обычную для себя преподавательскую волну: — Каждый школьник знает, что все в мире состоит из молекул, атомов, а если заглянуть глубже, протонов, нейтронов, электронов и прочих элементарных частиц. Все эти частицы ведут себя очень и очень странно, то как волна, то как твердое тело, превращаются друг в друга при столкновениях, порой проявляют непонятные, абсолютно не свойственные им качества. Разве все это не наталкивает вас на определенный вывод?
Ответом ученому стала тишина. Именно она неоспоримо свидетельствовала, что ни на какие таки выводы слушатели не сподобились. А, впрочем, был один — день уже давно перевалил за полдень, и становилось прохладно сидеть на голом бетоне.
— Вывод же напрашивается следующий, — Серебрянцев словно не заметил инертности аудитории, — вся вселенная состоит из единого универсального строительного материала, и это совсем не материя, это энергия.
— Погодите, вы хотите сказать, что материи не существует?! — выдохнул Сергей Блюмер, похоже единственный из всех нас человек, который хоть как–то мог следить за мыслью лектора.
— Не существует! — подтвердил Даниил Ипатиевич, гордый произведенным эффектом.
— Не может быть! — пришло время и мне продемонстрировать, что и мы не лыком шиты. Мне ведь еще в училище накрепко вдолбили в голову: «Лобовая броня тяжелого танка материя толстая и практически не пробиваемая, поэтому вернее бить под башню».
— А вот мне как–то все параллельно, — буркнул себе под нос Клюев. — Энергия… материя… какая разница, все одна хрень.
Однако не все оказались столь темными, как прапорщик. Лиза к примеру. Видать в школе она была не последней ученицей.
— Даниил Ипатиевич, но ведь энергия это… это… что–то неощутимое, это ведь свойство, мера, из нее ведь ничего нельзя сделать!
— «Сделать…», — старик хохотнул, повторяя это слово. Затем он по–отечески погладил девушку по голове. — Вот в этом–то, дорогуша, и заключается основное заблуждение человечества. Вся вселенная это энергия, мы это энергия. Разница лишь заключается в ее состоянии.
— Короче, бетон, на котором мы сейчас сидим, это энергия, только концентрированная, а воздух, которым мы дышим, это та же энергия, только гораздо пожиже, — сообразил Леший.
— Ну–у–у… если очень упрощенно, то да, — Скрепя сердце Ипатич вынужден был согласился.
— Бренд какой–то! — не выдержал аспирант ХАИ. — Никогда не слышал ничего глупее.
О–о–о, видать мальчик то из консервативных, — понял я. — Успел закостенеть, не смотря на молодость. А вот мне как–то совершенно по барабану, типа как Клюеву. Нет, пожалуй, Клюев отморозился потому, как ни хрена не понял, а вот я… Я хоть и уловил суть проблемы, да только мне на нее насрать. Все эти умные теории ничего в нынешней ситуации не меняют. Или может я не прав?
— Лучшее доказательство любой теории, юноша, это что? — Серебрянцев не стал дожидаться пока Блюмер сообразит и сам ответил на вопрос. — Правильно, эксперимент. Ни одна из существовавших ранее теорий так и не была доказана экспериментально.
— А ваша? — не выдержал авиастроитель.
— Там, в соседнем корпусе, находится установка… — напомнил старик. — И я ее уже, между прочим, запускал.
Все, включая даже Сергея, притихли, ожидая продолжения. Дальше дело от теории, то бишь пустопорожней болтовни, переходило к практике или другими словами к вещам, которые можно попробовать на зуб. А это уже было куда интересней.
— Внутри установки пустота, вакуум, стопроцентное отсутствие любых материальных, пока для ясности сохраним это определение, объектов. Единственное, что там присутствует, так это энергия электромагнитного и гравитационного полей. Это довольно чистая энергия, я бы сказал, не закапсулированная. Трансформацию именно энергии поля я и попробовал осуществить.
— Трансформацию во что? — я начал догадываться о цели проводимых Серебрянцевым экспериментов.
— В другой вид энергии, — старик подтвердил мои догадки. — В то из ее состояний, которое будет доступно нашим обычным органам чувств, в плазму, газ, а может и в нечто более плотное. — При этих словах по губам Ипатича проскользнула таинственная улыбка.
— Круто, — с горькой мечтательностью протянул Леший. — Сотворить бы сейчас, к примеру, пару водки, да упиться до бесчувствия. Чтобы хоть на время все это позабыть.
— Лучше сразу ящик. Пара бутылок здесь не поможет, — поддержал мрачную шутку командира Соколовский.
Тоска из слов капитана, будто облако ядовитого газа, мигом обволокла крыльцо, на котором мы все стояли. Для тех, кто еще сегодня утром заглядывал в глаза смерти, хватило всего одного вдоха. Лица людей сразу стали серыми, каменными, взгляды жесткими и колючими. Пожалуй, только лишь Серебрянцев, этот божий одуванчик от науки, продолжал излучать нездоровый оптимизм.
— Ну, товарищи, насчет водки не знаю… — Ученый видел, что одного за другим теряет своих слушателей и, похоже, лихорадочно соображал как остановить этот процесс. Вернуть наше внимание теперь могло лишь чудо, и оно у Серебрянцева нашлось: — Водку не могу, — более уверенно заявил он. — Пока получилось только вот это…
Произнеся эти слова, старик полез в карман своей засаленной болоньевой куртки. Снедаемый нашими недоверчивыми взглядами, он добыл оттуда затертый спичечный коробок. Ипатич открыл его, двумя пальцами залез внутрь и выудил оттуда маленький, размером не больше ногтя, кусочек какого–то вещества очень похожего на рваный осколок от артиллерийского снаряда. Кусочек был ярко голубого цвета, причем настолько яркого, что казалось будто он светится изнутри. Ничего не говоря, Серебрянцев опустил коробок рядом с собой на бетонную ступеньку, а затем как на постамент водрузил на него неоспоримое доказательство своей правоты.
Вот это действительно был номер! Металл, а то, что это именно металл, не оставалось ни малейших сомнений, был точно такой же как и на рамке в том маленьком приборчике, который подарил мне Главный. Только у Серебрянцева он был грубый и необработанный, будто золотой самородок. А вот в подарке нашего таинственного знакомого его превратили в настоящее ювелирное изделие. Это понял не только я. Это поняли все. Удивление во взглядах стало наглядным тому доказательством.
— Это вещество получено по большей части из энергии гравитационного поля нашей планеты. Оно уникально. Я пока не имею возможности его исследовать, но ясно одно это какой–то новый вид материи. — Тут Ипатич отчаянно замотал головой. — Тьфу ты, дьявольщина! И как привязалась! Конечно же не материи. Энергии. Новый вид энергетического вещества. Очень необычный вид. И кто знает, может при дальнейших трансформациях из него можно будет получить даже живую ткань.
— Уникально, говорите? — я перевел взгляд на Лешего.
Андрюха подчинился моему немому приказу. Не проронив ни слова, он вытянул из–под бронежилета маленькую пластиковую коробочку, наклонился и поставил ее возле образца, добытого пожилым ученым.
Серебрянцев казалось целую вечность смотрел на этот предмет, а затем медленно, словно не веря своим глазам, протянул руку и взял приборчик.
— Откуда это у вас? — прошептал он.
— Это секретная информация.
Подполковник ФСБ даже не подумал объясниться. В ход пошел стандартный ответ из арсенала всех спецслужб всех стран мира. И наверное сейчас это было правильно. Сейчас настала наша очередь задавать вопросы. Однако прежде чем я успел раскрыть рот, в разговор вмешалась Лиза:
— Посмотрите, рамка больше не вертится, — девушка пальцем указала на зажатую в руке Серебрянцева коробочку.
— Поле, на которое она реагировала, исчезло, — я озвучил сам собой напрашивающийся вывод.
— Это что значит? Каналы закрылись? — неуверенно поинтересовался Нестеров, который сам всего лишь час назад узнал о существовании проходов между мирами.
— А они тут вообще были? — взглядом полным подозрения и скепсиса я обвел пустынные окрестности, которые с этого места просматривались почти на километр.
— На что же тогда реагировала рамка? — Лиза растерянно хлопала ресницами.
— Имеется у меня одна догадка… — я смерил Серебрянцева взглядом. — Полагаю, причина кроется в установке уважаемого Даниила Ипатиевича.
— В моей установке? — старик явно не понимал о чем это мы все толкуем.
— В вашей, товарищ изобретатель, в чьей же еще!
— Давайте разбираться, — тут же потребовал Ипатич. — Вы говорите, что вот эта рамка, — ученый потряс приборчик, — реагирует на вторичное поле, создаваемое моей установкой? Так?
— Угу, — я кивнул.
— Еще вы утверждаете, что аналогичное действие наблюдается при приближении к объекту, именуемому «канал»?
Я еще раз кивнул, но теперь молча.
— Не спорю, все может быть. Но я гораздо лучше понимал бы суть явления, если бы знал, что именно вы подразумеваете под понятием «канал».
— Канал, туннель или, если вам так нравится, портал это дыра между нашим и каким–то другом миром, — пояснил я. — Из него то и сыплются на наши головы кентавры. Слышали о таких? А может и не только они, может и все остальные твари, которых мы стреляем–стреляем да никак перестрелять не можем.
В моем голосе не было интонаций. Я как бездушная машина просто сообщал хранящуюся в ней информацию. Это был верный ход. Крохотная как искорка догадка, вспыхнувшая в глазах пожилого ученого, не была задута. Наоборот, она разгорелась в пламя истинного прозрения.
— Да–да, я кажется начал понимать, — задумчиво произнес старик.
— Так поделитесь, — предложил я.
— А заодно не забудьте рассказать об угрозе, которая нависла над Землей, — напомнил Леший.
— Это все связано. Это все очень связано, — закивал Серебрянцев. — Понимаете, моя установка, хоть я и не планировал такого, позволила смоделировать процессы, происходящие сейчас на Земле. Как я вам уже говорил, весь мир это энергия. Она ни откуда не берется и ни куда не исчезает, она просто переходит из одного вида в другой. Вот и сейчас вся Земля перетекает в другой вид энергии. Я не знаю как планета будет выглядеть в будущем. Может она станет океаном из жидкого азота, может газовым облаком, может еще чем–нибудь. Только совершенно ясно одно — она не будет такой как раньше. Из всего этого само собой следует, что и нам, людям, на ней не будет места. Процесс трансформации такой массы, как целая планета, довольно длительный. По самым скромным расчетам он займет не менее ста лет.
— Сто лет? — мы все стали переглядываться. И во взглядах этих я уловил некоторое облегчение, мол, на наш век хватит, а там хоть потоп.
— Именно сто лет, — Серебрянцев тоже заметил. — Мгновение в масштабах вселенной и вся жизнь по человеческим меркам. Только здесь стоит сделать небольшую поправку. Сто лет это приблизительный период полной трансформации планеты. А вот проживание человека как биологического вида будет возможно еще лет так двадцать. А потом все… мы то ли сгорим от радиации, то ли не сможем дышать… одному богу ведомо, что будет потом.
— А каналы? Откуда берутся каналы? — вспомнил Блюмер.
— Изменение и перемещение таких энергий всегда сопровождается пространственно–временными флуктуациями. Искривление времени можно наблюдать даже вокруг моей не такой уж и мощной установки.
— Эти фантомы… — догадалась Лиза.
— Да, именно они, — подтвердил старик. — Ну а о многомерности вселенной догадывались еще Эйнштейн, академики Сахаров, Марков и многие другие. Так что… — старик развел руками, показывая тем самым, что существование параллельных миров это дело обычное, можно даже сказать заурядное. — При нынешней ситуации границы между мирами становятся невероятно тонкими. Там, где они прорываются, наверняка и возникают эти ваши дыры или каналы. — Тут Даниил Ипатиевич призадумался. — Хотя странно… Странно, что смычка происходит лишь на каком–то ограниченном участке пространства.
— Туннеле, — то ли напомнил, то ли спросил Загребельный.
— В туннеле или канале, без разницы как называть, — подтвердил ученый. — Хотя раньше я предполагал нечто другое. Как мне казалось миры должны были не соприкасаться отдельными точками, а буквально наползать друг на друга, перекрывать друг друга. Вот и вся эта живность… — Ипатич кивнул в сторону чернеющего на горизонте леса. — В таком количестве она не могла поместиться на кораблях ханхов. Но и через эти ваши каналы звери тоже не особо пойдут, разве что кто погонит.
Насчет «погонит» Серебрянцев высказался конечно же фигурально, не особо задумываясь, однако мы с Андрюхой тут же переглянулись. Но ученый был слишком увлечен размышлениями, чтобы это заметить.
— Вот я и предполагал, — старик уставился в пустоту перед собой. — Предполагал, что когда один мир проходил через другой, в нем, как в сачке, оставалась часть чужой фауны, причем не обязательно современной. Может древней, давно вымершей. Это, конечно, если мы зацепляли далекое прошлое одного из параллельных миров.
— Каша какая–то получается! — Нестеров потер ладонями виски.
— Каша она и есть, — хмыкнул я. — Эй, Толя, погляди вокруг. Какие еще, к бесу, доказательства требуются?
После моих слов все приутихли. Каждый думал о своем, каждый решал где и как ему провести оставшиеся годы жизни. Скорее всего именно эти мысли и подтолкнули Клюева к новому вопросу:
— Товарищ ученый, а вы случаем не знаете, куда эти ваши изменения доберутся позже всего? — Чтобы до младшего научного сотрудника как можно лучше дошел смысл его вопроса, прапорщик пояснил: — Может Земля меняется не вся разом, а местами, как гниль яблоко затягивает? Сперва одна червоточинка, потом другая, третья и так дальше–дальше, пока все бурой коркой не покроется. Может и с Землей точно также? Вдруг есть такие места, куда вся эта зараза не через двадцать, а, к примеру, через двадцать пять лет доберется или лучше через тридцать?
— Лучше через пятьдесят, — невесело пошутил Соколовский.
— Хочешь выгадать пяток лишних лет? Облапошить смерть? — обращаясь к прапорщику, поинтересовался Нестеров.
— А почему нет? — Клюев скрипнул зубами. — Я бы даже за год, за месяц, за день поборолся.
— Вы знаете, я тоже задавался этим вопросом, — неожиданно поддержал десантника Серебрянцев. — Конечно же не для того, чтобы жизнь себе продлить, я и двадцать то лет не протяну. Просто интерес был научный.
— Ну и…? — Загребельный выжидательно поглядел на ученого, а за ним и все остальные.
— Конечно же, эпицентрами изменений являются так называемые Проклятые земли. Именно в них находится что–то, что стимулирует, я бы сказал, подталкивает энергетические преобразования. Естественно, чем дальше от этих зон, тем позже туда доберутся смертоносные метаморфозы.
— А ну, стоп! — я резко прервал пожилого ученого. — Повторите, что вы сказали?
— Что именно? — Ипатич улыбнулся. — Я тут много чего наплел.
— Вы сказали, что внутри Проклятых земель находится что–то, из–за чего и происходит весь этот кошмар.
— Ну–у–у, это логично предположить, — старик пожал плечами. — Многие факторы на это указывают. Ведь во вселенной ничего не происходит само по себе. Для всех изменений требуется действие какой–нибудь силы.
— Погодите, профессор, не сбивайте меня с мысли.
Сам не знаю почему я назвал Серебрянцева профессором, и это ему польстило. Ипатич тут же приосанился и гордо запрокинул голову. Я отметил это краем глаза и тут же позабыл, сосредоточившись на главном.
— Итак, если подобный объект или объекты действительно существуют, то это очень даже хорошо, просто замечательно!
— Что ж тут хорошего? — вытаращился на меня Серебрянцев.
— Это значит, что его можно отключить или уничтожить. И вот тогда, кто знает, может вся эта история будет иметь не столь печальный финал.
— Товарищ полковник, но это же наверняка не машина какая–нибудь, — ученый в растерянности развел руками.
— Кто знает… кто знает… — задумчиво протянул я, припоминая, что великие и всемогущие ханхи почему–то все же использовали именно машины: гравимодули, челноки, боевые платформы. Да и сами их корабли не выглядели какими–то там эфемерными светящимися облачками. Это были гигантские пирамиды из самого что ни на есть настоящего металла.
Так–с… идем дальше. В голове моей начала складываться схема современного мира. Проклятые земли разбросаны по всей планете. Они как бы образуют сеть, покрывающую ее поверхность. Зачем нужна сеть? А сеть нужна для того, чтобы все ее составляющие работали вместе, четко и слаженно. Сбой в одном из элементов может привести к разбалансировке или даже отключению всей сети. Ну а если элементы не все одинаковые? Если есть более и менее важные? Центральные, отвечающие за работу целых секторов размерами с Европу или Африку, и второстепенные, лишь транслирующие сигнал или что там у них есть? У–у–у, какая замечательная мысль! Выходит удар надо нанести именно по такому головному объекту.
— Даниил Ипатиевич, — я буквально рванулся к старику. — Мне просто необходима ваша помощь.
— К–конечно, я готов, — от моего неожиданного напора Серебрянцев попятился и скорее всего, зацепившись за ступеньку, растянулся бы на бетоне, но его вовремя поддержал Блюмер.
— Мне необходимо знать ваше мнение. Проклятые земли они все одинаковые или все–таки отличаются? Может у них различная активность или мощность, или я не знаю что… Подумайте.
— Знаете, товарищ полковник, а ведь вы совершенно правы, — закивал ученый. — Они действительно отличаются друг от друга. Еще до того, как была запущена установка, я занимался исследованием аномалий. Так вот, после ряда наблюдений и экспериментов я пришел к выводу, что существуют, я бы так выразился, первичные и вторичные зоны. Если моими приборами регистрировались какие–либо изменения в зоне, скажем, под литерой «А», то спустя какое–то время сигналы о таких же аномалиях поступали и с севера, и с востока, то есть из зон «В» и «С». Порядок всегда сохранялся неизменным, сперва «А», затем «В» и «С».
— А зона «А» это…
— Предполагаю, что ее эпицентр находится на юго–западе. Отсюда километров так пятьсот. На границе с Белоруссией, где–то недалеко от Могилева.
— Во как! — присвистнул Загребельный. — С каждой минутой все интересней и интересней!

Глава 12

Я сидел на броне и опять ел. Серебрянцев сунул мне слегка заплесневелый кусок какого–то вяленого мяса, сообщив, что это последнее из его запасов. Возможно в другое время и при других обстоятельствах я бы поблагодарил радушного хозяина и вежливо отказался, мясо ведь имело, мягко сказать, несколько нездоровый вид, однако сейчас я схватил его чуть ли не дрожащими руками. Видать капитальный ремонт в помещении моего многострадального организма все еще не закончился, и занятые в нем невидимые рабочие срочно потребовали новой порции стройматериалов.
Пережевывая жесткую, жутко соленую на вкус массу, я старался не глядеть на белесое, кое–где окрашенное ржавыми разводами пятно на броне. Надо сказать, это было не легко, так как оно находилось в каком–то метре от меня. Здесь лежал трупп пулеметчика. Мы, конечно, смыли следы разложения водой и засыпали все это место добытой в санчасти хлоркой, но все равно… память–то не вымоешь и не продезинфицируешь.
— Товарищ полковник, прикажите вашим людям погрузить всю ту аппаратуру, которую я отобрал.
Голос Серебрянцева очень удачно отвлек от пасмурных воспоминаний. В который раз подивившись тому, как тихо подходит ученый, я повернул голову. Старик стоял возле БТРа. Седой, худощавый, в грязной мятой одежде и очках, оправа которых ремонтировалась как минимум сто раз. Маленький, щуплый человек, совсем не геройского вида, даже не такой как я и уж точно не такой, каким был пулеметчик Лёха. Сердце сжалось от боли. Что он делает?! Куда прет?!
— Даниил Ипатиевич, может зря вы все это… может передумаете? — я будто не расслышал просьбы ученого. — Из наших вон, и то не все согласились.
— Максим Григорьевич, дорогой вы мой, ну как же вы не понимаете? — старик театрально всплеснул руками. — У меня же это единственная возможность попасть туда, своими собственными глазами увидеть ту силу, что перестраивает целые миры. Какой же ученый от этого откажется?
— Тот, который хочет подольше прожить.
— Да будет вам, — Ипатич раздраженно отмахнулся. — Как будто вы не видите, что жизни у меня практически не осталось ни в прямом, ни в переносном смысле. Вся моя теперешняя жизнь это ублажение вечно голодного к знаниям мозга. Так могу я его побаловать напоследок?
Что ж, вольному воля. Я подумал, что выполнил свой долг перед этим упрямцем. Когда сердобольность, жалость и человеколюбие во мне наконец приутихли, левое полушарие мозга поздравило правое с ценным приобретением. Серебрянцев сейчас являлся пожалуй единственным человеком на Земле, который мог что–либо понять, разобраться в аномалиях Проклятых земель. Все остальные горе–сталкеры вроде меня просто шарили там, можно сказать на ощупь, уповая лишь на удачу и свое собственное чутье. Но и первое и второе рано или поздно их подводило.
— Так что вы там говорили насчет аппаратуры? — я поглядел в сторону огромных ворот лаборатоно–производственного корпуса, из которых только что появился Мурат, несущий какой–то, судя по всему, увесистый ящик.
— Ваши люди берут только элементы питания и энерговизоры. Все остальное подполковник приказал оставить.
— А сколько весит это ваше «все остальное»? — я запихнул в рот последний кусок и стал спускаться вниз.
— Какая разница? Мы же на колесах!
— Э нет, уважаемый Даниил Ипатиевич, это мы пока на колесах, — я наставительно покачал головой. — Может так случиться, что БТР придется бросить и дальше пробираться пешком. Тогда как быть со всеми вашими изобретениями?
Над ответом Серебрянцев раздумывал не более секунды:
— При помощи приборов, я, вероятно, смогу указать самую безопасную дорогу. Глядишь, и бронемашину бросать не придется.
С логикой у младшего научного сотрудника было все в порядке, и я сдался.
— Идемте, поговорю с Загребельным.
В этот самый момент до нас дотопал Мурат Ертаев.
— Товарищ полковник, куда складывать? — запыхавшись, прокричал он.
— В десантное отделение. Складывайте на сидения и вдоль бортов. Потом разберемся что куда. — Отдав указания, я вновь повернулся к ученому. — Идемте, Даниил Ипатиевич, время дорого.
Не успели мы сделать и шага, как вдруг откуда–то издалека раздался звук. Услышав его, я весь похолодел. Еще бы не похолодеть, ведь это был тот самый неправдоподобный металлический скрежет, который я слышал неподалеку от Истры. Слава богу, что хоть на этот раз его источник находился не так близко.
В ушах еще продолжало гудеть, когда сзади прозвучал глухой удар упавшего на землю ящика и последовавший за ним щелчок взводимого автомата.
— Это оттуда… из леса! — Мурат подскочил к нам и указал на восток.
— Ясно, что оттуда, — буркнул я и тоже взвел АКС.
— Что это? — казах переводил донельзя встревоженный взгляд с меня на Серебрянцева и обратно.
— Шут его знает! — процедил я сквозь плотно сжатые зубы.
— Это Хозяин леса, — пояснил пожилой ученый.
Странно, но в отличие от нас с Муратом он не проявлял особого беспокойства. Сразу становилось понятным, что Серебрянцев что–то знал. Я уже собирался спросить его об этом, но тут ворота лабораторно–производственного корпуса распахнулись, и из них буквально вылетели Леший с Нестеровым, а вслед за ними и остальные члены нашей команды. Все они держали оружие наготове и испуганно озирались по сторонам.
— Что у вас тут творится?! — закричал Загребельный и в три огромных скачка покрыл разделяющее нас расстояние.
— А вот это уважаемый Даниил Ипатиевич нам сейчас и расскажет, — я требовательно поглядел на ученого.
— Говорите, это опасно? — Леший решил выяснить самое главное.
— Нет, не опасно, — очень уверенно ответил старик.
От этой уверенности все мы даже опешили. Было сложно поверить, что в этом мире существует хоть кто–то, не желающий нашей гибели. А если учитывать размеры таинственного существа, то в это не верилось вдвойне. Ну не мышонок же в самом–то деле так орет!
— Рассказывайте, только быстро, — тоном, не терпящим возражений, приказал подполковник ФСБ.
— Не знаю, правильно ли я выражусь, — Ипатич начал очень нерешительно, — но я бы сказал, что это создание мой друг.
— Друг?! — выдохнули сразу несколько глоток.
— Оно и помогло мне здесь выжить, — старик с сожалением развел руками. — Из меня ведь добытчик или охотник прямо сказать никудышный, и воевать я не умею. В самом начале сам что–то находил, помогали люди из Ильичевки, прохожие, которые в Подольск направлялись. А вот когда ситуация ухудшилась, когда людей в округе не стало, а из за хищников от убежища было не отойти… вот тогда–то и возникла проблема. Начал я тогда всякие ловушки да капканы конструировать и расставлять их прямо тут, на территории института невдалеке от корпусов. Думал, может, какая–никакая глупая зверушка сунется, — дойдя в своем рассказе до этого места, Серебрянцев смущенно улыбнулся. — Только опыта у меня в этом деле не было абсолютно, да и с материалами проблема. У нас в институте гораздо легче отыскать контейнеры с радиоактивными изотопами, чем моток обычной веревки. Вот наверное именно поэтому ловушки у меня получались неправильные какие–то, мудреные что ли. Не шел в них зверь. И я уже решил, что с голоду придется помирать, совсем отчаялся. Но в один из дней, когда уже чисто по инерции, практически без надежды поплелся проверять свои охотничьи приспособления, обнаружил, что они все сработали. Нет, дичь в них не попалась, а вот сработали все, как будто игрался кто. Не понятный случай, но хоть сработали. Видать какое–то зверье возле них все же крутилось. Выхода у меня другого не было, я их снова взвел, положил последние крохи приманки и ушел к себе отлеживаться. Сил чтобы работать тогда уже совсем не было.
Тут Ипатич замолчал, задумался. Наверное, вспоминал и вновь переживал те не очень веселые дни своей жизни.
— А дальше? — тихо произнес Пашка и потянул старика за рукав. По всему было видно, что пацану уж больно интересно узнать чем дело закончилось.
— А дальше… — старик положил руку мальчишке на плечо. — А дальше я проснулся вот от точно такого же звука, его даже в убежище было слышно. Не верилось, что это реальность. Подумал, показалось, слуховая галлюцинация. Чего не бывает с голоду? Но ведь уже проснулся. Думаю надо в последний раз удачу попытать, ловушки, в смысле, проверить. Высунулся наружу, а там утро, только–только светать стало. Не помню уж как добрел до первого из изобретенных мной орудий убийства. Оно вон там, не доходя до столярной мастерской стояло. — Старик указал в сторону небольшого домика с обвалившейся внутрь крышей. — Так вот добрел, почти дополз туда и вижу: ловушка, как и вчера, захлопнулась. И как вчера в ней никого нет. Зато рядом лежит окорок, свежий такой, только освежованый. И еще… вот это меня очень поразило, круглый дорожный знак, на котором, как на тарелке, клубни какие–то, очень похожие на батат. Я его, правда, только на картинках видел, но сразу сообразил, что очень похожие. Раздумывать над тем съедобное это все или нет не было никакой возможности. Я уже тогда сознание от голода терял. Помню, что на сырое мясо не накинулся, должно быть табу в подсознании все же какое–то имелось, а вот пару клубней сжевал прямо с кожурой. Сжевал и вырубился. Когда пришел в себя, понял что день уже в самом разгаре. Лежу на земле рядом со своими, невесть откуда взявшимися дарами. Как только до меня это дошло, сразу страх прошиб. А ведь меня так самого в дары к какому–нибудь хищнику преспокойно могли записать. Тогда в наших краях уже как раз первые стада кентавров появились, твари, я вам скажу, те еще… Поднял я голову и вдруг осознал, что о кентаврах это я не зря подумал. Вот они, родимые, тут как тут.
— И как же вам выжить удалось? — не выдержала Лиза.
— Удалось… — будто устыдившись чего–то, Ипатич опустил взгляд. — Мертвые они все были. Стадо — голов десять, и все мертвые.
— Значит с тех самых пор этот, как его… хозяин леса, что ли, вас кормит и защищает? — поинтересовался Загребельный.
— С тех самых пор. Около года уже, — кивнул ученый. — Да и не только это… Зимой дело было. Облако ядовитое с юго–запада пришло, а я его проворонил. Завозился, знаете ли, в мастерской. Спохватился когда дышать тяжело стало и перед глазами темные круги поплыли. Кинулся к убежищу… Да какой там! Упал на полпути и потерял сознание. — Тут старик как–то странно на нас покосился, словно прикидывал поверим или нет. Похоже, к какому–либо определенному выводу Ипатич так и не пришел, но только вот раз начал, пришлось историю до конца излагать: — Умер я тогда, — тихо, будто стесняясь своих слов, произнес младший научный сотрудник. — Видел и темный туннель, и свет, и души других людей… все было. Было, да вдруг исчезло. Открыл я глаза два дня спустя в убежище на своей лежанке. Рядом мясо и клубни лежат. Это был единственный раз, когда Хозяин их внутрь занес. Наверное боялся, что сходить за пропитанием сил у меня не будет.
— Это получается, что он вас из мертвых поднял? — уточнил я.
— Получается, — старик пожал плечами. — Другого объяснения я никак не нахожу,
— Хозяин оказывается и это может… — ошарашено прошептала Лиза.
— Выходит, может, — ученый сперва замялся, а затем все же решился: — Вы знаете, мне иногда кажется, что все мои открытия, все мое переосмысление мироздания, все это пришло от него. Я даже грешным делом подумал, а может он тоже ученый и нашел во мне, так сказать, родственную душу?
— Да уж, история… — задумчиво протянул майор милиции.
— И вы его ни разу не видели? — с досадой в голосе спросил Пашка.
— Нет, молодой человек, не видел. Он приносит еду перед самым рассветом и оставляет ее всегда на одном и том же месте. А потом голосом сообщает мне, что паек, так сказать, доставлен.
— Но сейчас же не утро, — Нестеров спохватился и с подозрением огляделся по сторонам. — Какого рожна он вдруг разорался?
— Не знаю, — Серебрянцев пожал плечами. — Может вас приветствует.
— Или наоборот, предупреждает, — опыт и чутье офицера ФСБ требовало от Лешего быть всегда начеку.
— Предупреждает о чем?
— Мало ли… Например, что это его территория, и долго он нас здесь терпеть не собирается.
— Не думаю… — начал было Серебрянцев, но его уже никто не слушал.
— Уходим! Немедленно! — скомандовал Загребельный.
— Я подгоню БТР к самым воротам, а вы в темпе загружайте все, что подготовил Даниил Ипатиевич, — мои слова прозвучали как приказ.
— Да там полтонны будет, не меньше, — фыркнул Андрюха.
— Пока берем все. Потом разберемся, — я дал понять, что знаю о чем говорю.
— Ладно уж, — Леший сдался. — Только быстро. Очень быстро!
Выехали мы через полчаса, хотя погрузка заняла минут десять или может чуток поболее. Остальные двадцать минут потребовались чтобы определиться с маршрутом. Большинство здравомыслящих людей, а по совместительству и опытных бойцов, стояло за объезд плотного лесного массива на востоке и выдвижение в сторону Красной Пахры. Уже там следовало сориентироваться и решить то ли продолжать двигаться по Калужскому шоссе аж до пересечения его с Малым Московским кольцом, то ли двинуть напрямую к Ознобишено. Деревня эта находилось уже под самым Подольском, от него до города было не более пяти километров.
Этому варианту упрямо противился Серебрянцев, которому совершенно неожиданно стала поддакивать Лиза, а за ней и Пашка. Они предлагали двигаться к Подольску напрямую через лес. Само собой прогулка под сенью мертвых деревьев была значительно короче, но лес, в котором властвовало некое неведомое существо… Этот лес вполне мог стать нашей могилой. Именно поэтому, не смотря на все старания младшего научного сотрудника и его группы поддержки, мы двинули в обход.
Следуя подсказкам Серебрянцева, который знал все окрестности как свои пять пальцев, я быстро вывел машину на широкую, хорошо сохранившуюся ленту Калужского шоссе. Первый же взгляд по сторонам вселил в душу некоторое спокойствие и оптимизм. С обеих сторон дороги лежали заброшенные сельскохозяйственные угодья. Слева, среди распаханного поля, на котором уже никогда и ничего не вырастит, двумя высокими курганами возвышались обнесенные колючей проволокой могильники. Никакого тебе леса, а стало быть, никаких неожиданностей. Любого врага мы могли заметить заранее и, прежде чем он доберется до нас, угостить хорошенькой порцией стали.
Только я подумал об этом, как сидевший рядом Загребельный воскликнул:
— Черт побери, а это еще что такое?
— Где? — я резко сбросил скорость.
— Да вон, слева. В лесополосе, что к дороге подходит.
Я присмотрелся к тому месту, на которое указывал мой зоркий приятель. Вроде ничего необычного. Широкая полоса черных деревьев, под ними подлесок из такого же черного давным–давно погибшего кустарника. Будь на всех этих растениях листва, лесополоса выглядела бы сплошной, непроницаемой для взора стеной. Но сейчас это были лишь черные рваные кружева, через которые просвечивала уродливая нагота соседнего мертвого поля.
— Ничего такого не вижу, — я вопросительно покосился на Андрюху.
— И я, — согласился тот.
— Цирк–зоопарк, так какого ж рожна орал? Соколиный глаз, хренов!
— Сейчас не вижу, но всего минуту назад там что–то было… — Загребельный призадумался, — или кто–то.
— И куда подевалось?
— Похоже, ушло.
— Как ушло? Куда ушло?
Мы с Андрюхой говорили довольно громко, и сидящие в десантном отделении люди стали прислушиваться. Нестеров, так тот вообще чуть ли не сунул голову между нами. Однако Загребельный этого будто не заметил.
— Вся лесополоса была будто туманом затянута. Не скажу что плотным… — Леший отрицательно покачал головой и сразу же поправился: — Да, пожалуй, и не туман это был вовсе. Скорее тень какая–то. Будто в небе что–то висело, и эту вот рощицу от солнца заслоняло.
— Ох и объяснил! — проворчал я. — Ну и где теперь тень эта твоя? — Я до рези в глазах вглядывался в медленно приближающуюся черную стену.
— А вот только я тебе крикнул, так она тут же и унеслась. Словно поезд курьерский. Туда, вдаль, по лесополосе, как по железной дороге.
— Значит сейчас там никого нет? — спросил я.
— Похоже, нет, — кивнул Загребельный.
— Ну, раз похоже, тогда… К бою! — прогорланил я, перекрикивая рев мотора. — Все внимание на левый борт.
Во мне вдруг пробудился… нет, не скажу что страх, скорее противный нервный мандраж, который накатывает на каждого бывалого танкиста, когда тот узнает, что какая–то падла скрытно шарилась около дороги. Конечно же глупо полагать, что в гуще полусгнившего кустарника неведомый некто спрятал кумулятивную ТМ–ку или, к примеру, зарыл в обочину дистанционно подрываемый фугас, но все же как–то…
Это самое «как–то» словно ударило под дых, когда я и впрямь увидел крупные комья земли, раскиданные по левой стороне дороги. Что за цирк–зоопарк! Нога судорожно вдавила педаль тормоза. Присмотревшись, я понял, что там впереди не только земля, но еще и куски изодранного асфальта. Складывалось впечатление, что в этом месте Калужское переползала некая огромная сороконожка со стальными лапами. Это именно она перепахала гладкое дорожное покрытие шоссе.
Леший тоже заметил. Он приблизил лицо к бронестеклу и внимательно изучал непонятный феномен. Так длилось недолго. Секунд через десять–пятнадцать он принялся открывать люк у себя над головой.
— Ты куда? Сдурел что ли?! — я схватил приятеля за край камуфлированного бушлата.
— Надо проверить, — мощная фигура подполковника ловко протиснулась в люк, и я не смог его удержать.
Целую минуту ничего не происходило. Все мы просто сидели, прикипев к амбразурам. Каждый ожидал нападения и готов был стрелять в первую же тень, в любое непонятное шевеление ветвей или травы. Однако окрестный пейзаж казался по–прежнему пустынен, безмолвен и недвижим. Даже ветер стих. Негромкий рокот работающего на холостых оборотах мотора был единственным звуком, наполнявшим этот переполненный напряжением вакуум.
Точку во всем этом поставил голос Лешего, немного странноватый, лишившийся своей всегдашней уверенности голос.
— Эй! А ну, давайте все наверх! Тут кажется есть кое–что интересное, особенно для товарища Серебрянцева.
Уговаривать никого не пришлось, и наш боевой экипаж ринулся в десантные люки. Перед всеми остальными у меня имелось явное преимущество — а именно, свой персональный выход. Поэтому не удивительно, что первым рядом с Загребельным очутился именно полковник Ветров.
— Что тут у тебя… — начал было я, да так и замер с открытым ртом.
Увиденное просто лишило меня дара речи. Сейчас я мог лишь выпученными глазами глядеть на огромную надпись, которая пересекала три из четырех полос шоссе. Корявыми, глубоко процарапанными в асфальте буквами там было написано: «ЧЕЛОВЕК, ПРОЩАЙ».

Глава 13

С того самого момента, как колеса «302–го» перекатили через процарапанные в асфальте буквы, я не проронил ни слова. Все думал, прикидывал так да этак. Цирк–зоопарк, это что же получается? Выходит, на Землю занесло не только эту мерзкую разномастную нечисть, которая только и норовит выпустить нам потроха, но еще и нормальных разумных «ребят», разумных настолько, что они даже смогли осилить наш язык. С одной стороны я, конечно, порадовался такому соседству, но с другой… С другой подумалось, а соседство ли это? Хозяев леса случайно занесло к нам в гости или так пожелали ханхи? Если верен второй вариант, то получается что они нам никакие не соседи, а самые что ни на есть конкуренты, с которыми рано или поздно придется схлестнуться не на жизнь, а на смерть.
Во мне все же что–то противилось этой мысли. Да видать и не только во мне. Вся наша команда сразу прониклась доверием к этому существу, причем настолько, что даже не захотела вновь забираться внутрь «восьмидесятки». Вся она, в том числе и старик–ученый, теперь ехали на броне. Ну прямо как в старые добрые времена. Возможно, я должен был загнать всех внутрь… Да какой там возможно, как пить дать должен! Только вот жуть как не хотелось красть у людей их и без того хрупкую и зыбкую веру в добро.
Проведение словно решило испытать мою правоту. Зрелище, которое открылось после плавного изгиба шоссе, похоже, предназначалось именно для того, чтобы окончательно выяснить, что в этом мире главенствует добро или зло.
На мосту через Пахру и дальше, уже практически заглубившись в поселок, стояла длинная автомобильная колонна. Увидев машины, я ни мало удивился. Ведь не было их! Когда я тут проезжал в последний раз, колонны точно не было! Выходит, она пришла позже.
Присмотревшись, я понял: — Да, так оно и есть. Все грузовики, автобусы или легковушки были старых советских моделей. То есть никаких инжекторов, компьютеров и прочей электроники под капотом. Простенькие, сработанные с помощью лома, кувалды и какой–то матери, аппараты. Только они и выжили после невиданных по своей силе электромагнитных бурь, во время которых от статического электричества, растворенного в воздухе, светились телевизионные антенны, башенные краны и опоры ЛЭП. Только они и могли доставить сюда беженцев.
То, что колонну составляли именно беженцы, не было ни малейшего сомнения. Огромное количество всевозможных теперь уже практически разложившихся вещей валялось как на асфальте, так и в кюветах по обеим сторонам дороги. Небольшая, очень небольшая часть сумок и баулов догнивала на окрестных косогорах. Сами они туда попасть никак не могли, следовательно туда их оттащили люди. Только туда и смогли, только туда и успели прежде, чем…
— Всех перебили, — восклицание Лешего стало одновременно и окончанием моей мысли, и его собственным страшным вердиктом.
— Кто ж это их так?
— Стоят здесь уже давно! — прокричал мне Андрюха. — Тогда кентавров еще было немного. На такую большую колонну они бы напасть не решились.
Соглашаясь с приятелем, я кивнул и тут же назвал кандидатуры следующих наиболее вероятных убийц:
— Тогда значит призраки. Видать эти бедолаги залезли в ночь. Тут–то их и накрыли.
— А вариант с Хозяином леса ты не рассматриваешь?
Как выяснилось, подполковника ФСБ терзали те же невеселые мысли, что и меня. Не успел я ответить, как Леший подкинул в костер сомнений еще дров, да что там дров, словно бензином из канистры плеснул.
— Слыхал я, в этих лесах под Троицком не один караван сгинул.
Что я мог ответить? Ведь такая информация доходила и до меня. А тут еще и эта колонна…
— Поживем, увидим, — буркнул я и слегка добавил скорость. Сорок километров в час это все, что я мог позволить. При большей скорости БТР начинал раскачиваться, рыскать по дороге, становясь плохоуправляемым.
Увидеть нам довелось уже через несколько минут, когда «302–ой» поравнялся с когда–то шедшим в конце колонны «ЗиЛ–131». Армейская машина с высоким кунгом–будкой. Должно быть передвижная ремонтная мастерская или связь. Правильно, что ее поставили замыкающей. Бронетехники, способной прикрыть колонну с тыла, у переселенцев конечно же не было. Так что для этой работенки лучше всего подходил «131–ый». Многослойный кунг выдержит первый натиск хищников, а сквозь узкие словно бойницы окна можно вести огонь. Так что пока зверье подойдет, да вскроет…
Оказавшись борт о борт с грузовиком, я понял, что никто его не вскрывал. Весь кунг, вся водительская кабина были густо изрешечены пулевыми отверстиями. Дырки обнаружились как маленькие от «пятерки», так и толщиной в палец — четкая и ясная подпись двенадцатимиллиметрового пулемета.
— Твою мать! Вот это номер!
Я видел как на скулах у Лешего заходили желваки. Как свирепым испепеляющим огнем загорелись его глаза. Загребельного охватила ярость, и держал он себя в руках только благодаря неимоверному усилию воли.
В полном молчании мы медленно продвигались вдоль мертвой колоны. Практически все проплывавшие мимо автомобили несли на себе пулевые отметины. Некоторые стекла изнутри были измазаны во что–то темно–бурое, поросшее пятнами давно высохшей плесени. Я догадывался, что это такое, а потому старался не заглядывать внутрь истерзанных пулями салонов.
— Притормози! — попросил Загребельный, когда мы проезжали возле начисто сожженного «ЛАЗа». — Хочу осмотреться.
— Понимаю, — я как можно плавнее остановил машину.
— Сокол, Мурат, Клюев, за мной! — Леший первым спрыгнул на растрескавшийся асфальт. — «Хашим» оставьте полковнику.
Разумеется, я и так готовился прикрывать, только из автомата, стоя в люке. Теперь же получалось, что в мое распоряжение вновь перешла наша «карманная» артиллерия. А раз так, то и позиция для нее требовалась соответствующая. Руководствуясь именно этими соображениями, я вылез на броню и только тогда положил гранатомет на плечо.
С такого возвышения можно было беспрепятственно контролировать подступы к дороге как слева, так и справа. Наблюдая за окрестностями, я все же время от времени приглядывал и за Красногорцами, а то мало ли что… Вначале те изучали повреждения, которые получил автотранспорт в процессе перестрелки. Затем Леший отправил Мурата и Клюева проверить придорожную лесополосу. Сам же подполковник в сопровождении Соколовского направился в голову колонны. По пути они бегло осматривали то, что когда–то составляло скудный скарб переселенцев.
— Товарищ полковник, что случилось? Почему мы остановились? — голос Серебрянцева прозвучал у меня за спиной.
Я мельком глянул через плечо и вместо ответа приказал:
— Сядьте, Даниил Ипатиевич, а то если придется стрелять, выхлопом вас снесет.
— Неужели придется стрелять? — в голосе ученого прозвучало недоумение, но все же он быстро сделал шаг в сторону и присел за башней.
— Всяко может случиться, — я кивнул, тем самым благодаря ученого за понимание.
— И все–таки, почему остановились? — младший научный сотрудник вернулся к своему первому вопросу.
— Колонна очень странная, — мой взгляд уже в который раз пробежался по нестройной цепочке ржавых искореженных автомобилей. — Давно таких не видел.
— Колонна? — удивился Серебрянцев. — Да таких брошенных машин на всех дорогах полным–полно!
— Не таких, уважаемый Даниил Ипатиевич, совсем не таких, — я мрачно покачал головой. — Эта колонна пришла сюда уже после ухода ханхов. А ее здесь поджидали…
— Да–да, я вижу, — старик будто только теперь разглядел пулевые отметины на облезлых, взявшихся рыжими пятнами кузовах, паутинки трещин, которые расходились от ровненьких, аккуратных отверстий в грязных стеклах.
— Все это, можно сказать, аномалия, — я покосился в сторону лесополосы, проверяя как там дела у разведчиков, и только после этого принялся объяснять: — Наша цивилизация погибла очень быстро. Целые города за несколько часов. Все это я видел своими собственными глазами. Что же касается выживших… Выжившие это отнюдь не те, кто самый ловкий, изворотливый и приспособленный. Это скорее те, кто самый удачливый, те, кому всегда и везде везет.
Тут я подумал, что это истинная правда. Существует этакая порода чертовски удачливых людей. Им все сходит с рук, как мне, когда спер у коллег Загребельного десять тысяч вечно зеленых американских баксов. Удачливым уготовлена спокойная жизнь, когда вокруг бушует море перемен. Я, к примеру, один из немногих старших офицеров, сохранивших свое место, когда реформаторы с остервенением кромсали героическую Кантемировскую дивизию. Удачливые всегда оказываются в нужном месте, как и я в тот черный день. Скорее всего, если бы полковника Ветрова не вызвали в бункер к командующему то…
На этом месте я вдруг опомнился и вернулся к реальности. Выяснилось, что закончив со вступительной частью, я уже довольно долго молчу. Но не смотря на это, Серебрянцев меня не подгонял. Ученый молча ждал, а вместе с ним Лиза, Пашка и Сергей Блюмер. Что ж, пусть слушают. Им урок новейшей истории тоже не помешает.
— Так вот, это я все к тому, что бы вы уяснили. Вместе с цивилизацией погиб и преступный мир. Какой бы ты ни был суперкрутой криминальный авторитет, тебе конец, если конец твоему городу, району, округу или области. Уцелели в основном обычные, нормальные, простые люди. Они сплотились, объединенные общим стремлением выжить. Они ни за что и никогда не убивали друг друга. И это не только вопрос морали, это вопрос выживания. Как говорили на Украине «вмести и отца бить легче».
— Но тогда что же произошло здесь? — старик снял очки и стал с энтузиазмом протирать их грязным мятым носовым платком добытым из кармана куртки. Складывалось впечатление, будто он старался соскрести со стекол нарисованную на них картинку кровавого побоища.
— А вот в этом то и проблема, — кивнул я. — Тот, кто устроил весь этот беспредел, он бесспорно преступник, и собрал вокруг себя всякое отребье. Они очень опасны. Опасны по двум причинам. Во–первых, потому что легко и не задумываясь убивают себе подобных. Во–вторых, они также как и мы из породы удачливых.
Больше меня никто ни о чем не спрашивал, да я и сам не особо горел желанием смаковать эту мерзкую тему. Настроение из паршивого вдруг стало очень паршивым. Именно в таком расположении духа, угрюмый и молчаливый, я наблюдал за возвращением Лешего и его группы.
Подойдя к «восьмидесятке», подполковник сообщил:
— Работа, конечно, не супер, но кое–какое понятие о засадах народ все же имел. Первую машину накрыли из «семерки», последнюю из крупнокалиберного пулемета. Когда колонна стала, ее поделили и просто расстреляли. В живых никого брать не хотели. Били даже по автобусам с женщинами и детьми. Вон они, насквозь изрешеченные, полные сумочек и игрушек. — Загребельный поделился первыми впечатлениями и тут же обернулся к своим людям: — Давайте на броню, бродяги! Будем двигать, а то уже и вечер не за горами.
Когда все расселись, и мы тронулись с места, я поинтересовался:
— Андрей, что–нибудь выяснилось? Из за чего весь этот сыр–бор?
— Ближе к голове колонны два грузовика… А вот, кстати, и они.
Леший ткнул стволом автомата в сторону двух «ГАЗ–66», которые как раз именно сейчас проплывали по нашему правому борту. Грузовики были бортовые, выкрашенные в зеленый армейский цвет — самое что ни на есть распространенное цветовое решение для этой модели. Лохмотья прорванных тентов шевелились на ветру, отчего создавалось впечатление, будто внутри кузовов ворочаются какие–то огромные невидимые монстры. На простреленных дверцах кабин просматривались полустертые эмблемы: овал, в центр которого было вписано схематическое изображение земного шара. На эту основу накладывался тонкий зигзаг молнии. Под рисунком виднелась крупная надпись НПО «Молния». Научно–производственное объединение, аббревиатура была знакома даже ребенку. Что касается названия «Молния», то кантора с таким именем могла с одинаковой вероятностью заниматься как сборкой боевых самолетов, так и производством шариков для пинг–понга. Потеряв интерес к дальнейшим исследованиям, я вернул свой взгляд на дорогу.
— Так вот, — продолжил мой приятель. — Они пустые. Дырки от пуль только в кабинах. Соображаешь, куда клоню?
— Соображаю, — я кивнул. — Там что–то ценное везли.
— Либо оружие, либо продовольствие, — предположил Загребельный. — Что еще сейчас может быть ценного?
— Вот твари! — выругался я. — Человек ведь двести положили, не меньше.
— Да, где–то так, — согласился Леший. — Между прочим, мертвецов тоже обыскивали. Все сумки резаные, а чемоданы разбиты. Так что налет банда учинила, настоящая банда.
— Дело давненько было. Полгода назад, может больше, — предположил я. — Наверное ушли они после этого. Если бы в наших краях остались, то рано или поздно все равно бы засветились. Как говорится, шила в мешке не утаишь, особенно такое острое.
— Это точно, — Леший на мгновение задумался. — А если бы не ушли, мы бы этих гадов нашли и прикончили. Я бы первый пошел.
Красная Пахра, как я и помнил, была во всех смыслах серым, унылым, безликим поселком. Таких сейчас тысячи по всей России, да что там России, по всему миру. Хотя была здесь одна достопримечательность, которую мы никак не должны были пропустить. Эта достопримечательность именовалась развилкой на сорок пятом километре Калужского шоссе. Именно отсюда и начиналась дорога, которая прямиком выводила нас к Подольску. Получив знак благосклонности со стороны Хозяина леса, мы посчитали нецелесообразным растягивать путешествие, тем более что день, как и топливо в баках, медленно, но уверенно приближался к своему концу.
Развилка отыскалась без проблем. На нее указывали как облезлые дорожные знаки, так и ржавые искореженные остовы по меньшей мере дюжины войсковых «Уралов». Они украшали собой обочины по обеим сторонам съезда. Машины оказались здесь во время удара ханхов. А может этот удар как раз и предназначался именно им. Кто ж его теперь разберет? Вот только результат, как говорится, налицо: развороченные взрывами кузова, начисто выгоревшая резина, мутные капли расплавленных стекол, бесформенные наплывы вместо водительских кабин. Чтобы расчистить путь на Подольск, всю эту массу пришлось буквально соскребать с дорожного покрытия. Работу выполнил бульдозер или, может, саперный танк.
Как ни парадоксально, но глядя на место трагедии, я испытал облегчение. Хоть тут все понятно, я бы сказал правильно. Люди сражались не друг с другом, а с чужими, которые пришли отобрать у них будущее, счастье, родной дом и саму жизнь. Повернув в коридор из мертвого железа, я… нет, не помолился, ибо молиться был не обучен. Я просто пожелал моим братьям вечной памяти и спокойного сна.
Дорога на Подольск далеко не сразу вывела нас на широкие и раздольные Российские просторы. Вначале она представляла собой обычную сельскую улицу, которая бежала среди одноэтажных домишек с покосившимися крышами, почерневших садов и огородов. На одном из поворотов я даже разглядел болтавшуюся на одном гвозде табличку «улица Советская». Надо же, Советская!
Вдруг подумалось, а как бы все обернулось, если бы не только эта улица, а и вся наша огромная страна по–прежнему именовалась Советской? Конец света наступил бы раньше или позже? А может вообще бы пронесло? И этот наш гений–эмигрант, создавший «Гнев Аида», тихо и мирно сидел бы себе в каком–нибудь НИИ и за зарплату в двести рублей с превеликим удовольствием изучал зависимость роста ягеля где–нибудь в Ямало–чукотском автономном округе от землетрясения в Австралии.
Я уж было совсем собрался улыбнуться этой своей шутке, как глаз царапнуло угрюмое темное пятно прямо по курсу. Вообще–то крутой холм, на который взбиралась асфальтовая лента шоссе, мне был виден уже давно, впрочем, как и деревья, росшие на его вершине. Но то, что их довольно много и растут они чересчур густо… эта истина дошла до меня лишь сейчас. Цирк–зоопарк, похоже, лес или большой парк, такой как в старые времена высаживали вокруг помещичьих усадеб. Дорога шла по самой его кромке. Целая сеть домов, домиков и домишек располагалась по обеим сторонам шоссейного полотна. Те, что стояли справа на ровных открытых участках, конечно же, не стоило сбрасывать со счетов, но особо они меня не беспокоили. Совсем другое дело — строения, упрятанные под сенью мрачных, обожженных кислотными дождями крон.
— Неприятное местечко! — Леший тоже был начеку.
— Согласен, — кивнул я. — В таких местах и гнездится всякая, самая отвратительная нечисть. — Заметив, что Андрюха смотрит на меня, я мотнул головой в сторону башенной пулеметной установки и всех, кто за ней находился. — Передай там назад… Пусть не расслабляются.
Загребельный послушно прогорланил приказ и тут же вернулся к изучению местных достопримечательностей, время от времени посвящая меня в свои мысли:
— Сейчас речушка будет, — сообщил он. — Берега топкие, кустарником заросли. Самое место для мокриц.
Я представил себе двухметровых, плоских червей все брюхо которых словно щетка утыкано сотнями, если не тысячами, тонких, но довольно проворных отростков. Они заменяют мокрицам лапы, ими же твари и впиваются в тела своих жертв, практически срастаясь с ними.
— Нам мокрицы пофигу! — я не стал скрывать отвращение, вызванное воспоминаниями об этих отвратительных тварях. — БТР им не по зубам!
— А вон и церквушка! — когда мы проскочили небольшой мост, Загребельный переключился на новую потенциальную угрозу. — Рядом, как водится, и кладбище должно быть!
— Типун тебе на язык! — я даже поплевал через левое плечо. — Какое еще, нахрен, кладбище! Ты что, не видишь, вон кругом коттеджей понатыкали. А кто из богатеев захочет строиться рядом с кладбищем?
— Тоже верно, — подполковник ФСБ пристыжено почесал затылок.
В этот момент мы уже поднялись на холм и оказались как раз напротив самой чащобы. Из леса тянуло сыростью и каким–то подозрительно воняющим теплом, что–то от смеси мертвечины с ацетоном. Самый дрянной запах! Логова наиболее опасных тварей именно так и смердят. Только я об этом подумал, как за спиной загрохотали автоматные очереди.
Когда здоровенной многоногой змее разнесло голову, ее тело вмиг обмякло. Тварь повисла на ветвях, словно старая елочная гирлянда. Это была какая–то неизвестная разновидность многоногих змей с длинными, почти паучьими конечностями. Я таких раньше никогда не видел.
— Она что, хотела броситься? — Загребельный обернулся к стрелкам.
— Неизвестно! — сквозь рев мотора пробился голос Соколовского. — Сперва мы ее не заметили, а когда зашевелилась… Мурат сразу среагировал. А потом и Лиза подключилась.
— Ладно, молодцы! — похвалил Андрюха. — В таких местах всегда надо быть настороже и действовать очень быстро.
Восприняв слова приятеля как указание к действию, я поддал газку, и вскоре неприветливая лесная чащоба оказалась далеко за спиной. «302–ой» вновь катил меж чистых полей, на которых то и дело появлялись убогие деревушки, чередующиеся с шикарными коттеджными поселками. Только вот теперь разницы между ними не было никакой. И у первых, и у вторых теперь был один и тот же новый хозяин, вернее хозяйка, и звалась она — смерть.
Миновав расположенную слева от дороги группу небольших промзданий, то ли склады, то ли какой–то мини–завод, мы стали приближаться к очередной стене черного леса. На этот раз она вставала прямо на нашем пути, и выбора не было. Мы должны были войти в пасмурный коридор из огромных черных деревьев.
Я прекрасно понимал это, и готовился к встрече. Единственное чего очень и очень хотелось, так это чтобы она оказалась как можно более краткой. Приметив, что Леший полез за своей замызганной километровкой, я прокричал ему:
— Погляди там… большой этот чертов лес или нет?
— Сейчас выясним, — Леший с ловкостью фокусника вертел карту в руках, разворачивал одну ее часть и тут же сворачивал другую, стараясь добраться до нужного квадрата. — Ага, нашел! — Андрюха огляделся по сторонам, а затем вновь опустил взгляд к грязному, кое–где порванному и затертому плану. — Значит так… Лес километра на полтора, потом коттеджи, за ними еще километр ёлок–палок. Затем мы попадаем…
Тут Загребельный неожиданно умолк. По его вмиг помрачневшей физиономии стало понятно, что то место, в которое согласно карте мы попадаем, оно женского рода и начинается с буквы «Ж».
— Ну и что за жопа там впереди? — я озвучил свои худшие подозрения.
— Если бы жопа, — Леший невесело хмыкнул, — а то Шаганино!
— Что, то самое? — от удивления я даже надавил на тормоз.
— Должно быть то самое, — чтобы не вывалиться, мой приятель ловко вцепился в обод люка. — Название–то старое. Не Пионерское или Октябрьское, каких на каждом шагу полным–полно понатыкано. Да и коттеджный поселок на подъезде… Короче, все как рассказывали.
О коттеджном поселке на подъезде к маленькой деревушке Шаганино болтали давно и много. Гиблым это место, конечно же, не называли. Караваны там не пропадали, да и путники кое–как пробирались. Но вот только чертовщина в этом поселке творилась это точно. Все рассказывали, причем все разное. Только я слышал версий шесть–семь. То рядом с тобой на дороге неизвестный караван окажется, а может даже и колонна боевой техники. И не откликаются они, сколько не кричи. Идут себе или едут по соседней полосе аж до самого выхода из поселка, а потом пропадают, как и не бывало. Другие рассказывали о существах очень на людей похожих. И вроде они даже в коттеджах, тех, что от посельчан остались, поселились. Выходят на крыльцо и зазывают к себе путников. Вот только не знаю, ходил кто или нет. А третьи… трепачи, ну вот надо же такое придумать, клялись, что видели на этом месте совсем другой поселок, вернее горд, а еще вернее часть города. Будто ее гигантским ножом из тела какого–то мегаполиса вырезало и перенесло сюда. Это же надо, нашли центр вселенной? Шаганино!
Пока я копался в воспоминаниях мы заглубились в царство лесных великанов. Загребельный покосился по сторонам, зябко поежился и громко приказал:? Глядеть в оба!
— А может всех внутрь загнать? — предложил я. — От греха подальше!
— Изнутри никакого обзора! А если подкрадется кто?
Кто подкрадется? Вопрос я задал сам себе и тут же об этом пожалел. Это потому что понял — в этом месте подкрасться может не только «кто», но и «что». С такими вещами довелось хорошо познакомиться во время экскурсий по Проклятым землям. И вот в это самое «что» ты хоть из пушки, хоть ракетами, хоть атомной бомбой… да только все будет без толку. Если уж оно пришло за тобой, то сопротивление, как говорится, бессмысленно. Единственное спасение — заранее заметить и не вляпаться. Или свалить пока оно медленно и грузно накатывает из пустоты. Так что может Леший и прав. Глядеть тут надо не в два, а в три глаза. Ей, где там он, мой спящий третий глаз?
Для того чтобы увидеть ЭТО третьего глаза не потребовалось. Асфальтовая лента сделала крутой поворот и открыла взгляду стоящий поперек дороги танк. Казалось бы, ничего особенного, мало ли всякой–разной сожженной боевой техники раскидано сейчас по всем дорогам. Только вот это был необычный танк, не тот, что стоял на вооружении нашей родной Российской армии. Им оказался фашистский «Тигр» времен Великой Отечественной. Типичный тигр, с коричнево–зеленой камуфляжной раскраской и черно–белым крестом на борту. И это было еще не все. Танк замер накренившись вперед, да так, что его задние катки повисли в воздухе. Передняя часть тяжелой боевой машины, включая ствол пушки, тонула в асфальте. Складывалось впечатление, что монстра, семьдесят лет назад наводившего ужас на советских бойцов, специально так наклонили и аккуратненько заасфальтировали, причем даже между катками. Цирк–зоопарк, монумент такой получился, символ. Типа «Помните, именно наши дороги их и доконали».? Началось,? прошипел Леший, провожая взглядом стального гостя из прошлого.? Что–то не слышал я о такой диковине!? прокричал я, когда «Тигр» остался позади.? Странно. Его ведь нельзя не заметить!? Я тоже не слышал!? Андрюха кивнул.? И на мираж не похоже. Слишком уж реальная, основательная штука.
Первая встреча с Шаганинскими чудесами словно сдернула с глаз поволоку, помогла увидеть то, что раньше ускользало от моего внимания. И эти открытия не стоило где–то там искать. Они были прямо здесь, рядом.
Лес! Я вдруг понял, что окружающий нас лес уже вовсе не такой, каким был на въезде. Угольно–черные стволы как–то все сразу раздались, словно разбухли. Я, конечно же, не знал, что за деревья росли здесь раньше, однако теперь это были многовековые дубы или какие–то там экзотические баобабы, гиганты, кроны которых доставали прямо до небес. Поддавшись этому ощущению, я и впрямь взглянул вверх.
По телу поползли крупные колерованные мурашки, когда я понял что где–то там, в вышине, ветви теряли свой привычный облик. Они будто… Почему будто? Они совершенно точно растворялись, становясь густым чернильно–черным газом. Огромные монстры словно сжигали многострадальную планету, превращали ее в едкий дым. Этот дым формировал густое плотное облако, которое стремительно отнимало у нас последние и без того скудные проблески уходящего дня.? Давай–ка, Максим, поднажмем!? Леший тоже заметил.? Угу,? я хмуро кивнул и поддал газу.
У этого леса как пить дать имелись и другие, не менее впечатляющие сюрпризы, да только вот нам почему–то знакомиться с ними категорически не хотелось. Так что я вздохнул с облегчением, когда «302–ой» с ревом вырвался из странного, жутковатого туннеля, потолок в котором с каждой секундой становился все ниже и плотнее.
Мы покинули лес, но память о нем осталась. И это были отнюдь не диковинные, пугающие картинки, упрямо засевшие в мозгу, это был все тот же угольно–черный дым. Он буквально преследовал БТР. Его становилось все больше и больше. Он подозрительно быстро затягивал все небо. Да что там небо, весь воздух наполнился клубами серо–черной гари. Но самое удивительное, что, старательно втягивая носом воздух, я не чувствовал запаха. И вообще стало казаться, что это никакая не гарь, а тени. Вы когда–нибудь видели воздух наполненный тенями? Нет? Я тоже, но только до сегодняшнего дня.
Когда видимость упала до полста метров, произошло неожиданное. Дым словно дошел до своей критической массы и сразу же приобрел новые свойства. Он стал слегка светиться. Это тусклое багровое сияние, напоминало свет тех красных ламп, при которых когда–то давным–давно фотолюбители колдовали над вонючими ванночками с проявителем и закрепителем. Если это и была аномалия, то ее мы уже никак не могли избежать. Можно было лишь тупо и упрямо идти вперед, медленно пробиваться сквозь клубящийся красный сумрак.
Я зажег фары. Выяснилось, что работает только одна, левая. Что ж, лучше, чем ничего.
Буквально через минуту вдоль дороги поползли покосившиеся штабеля стройматериалов, так хорошо знакомые мне железобетонные колодезные кольца, вагончики–бытовки, раскрашенная пятнами ржавчины строительная техника. Работы в этой части коттеджного поселка когда–то шли полным ходом. Люди строились с размахом, изо всех сил демонстрируя толщину своего кошелька.
Первый из попавшихся на пути «сиротских» домов оказался двухэтажным особняком с мезанином. Построен он был в стиле помещичьих усадьб Пушкинской эпохи. Здание вынырнуло из багровой дымки, стыдливо приоткрыло роскошь фасада и подмигнуло огоньками окон, горящих цветом расплавленного металла.
Вначале показалось, что это отблески заходящего солнца. Но потом я опомнился. Цирк–зоопарк, какое ж нынче солнце, а тем более здесь и сейчас?
Особняк тут же затянуло туманом. Его словно специально спрятали от наших взглядов, чтобы не дать понять, чтобы не позволить как следует разглядеть. Ладно, шут с ним, ведь будут и другие!
Следующий не открылся нам полностью. Просто где–то высоко над головой засветилась цепочка трепещущих красных огней, в просвете между которыми мелькнули массивные каменные блоки. В этой лишь на мгновение возникшей картинке меня поразили уже совсем не светящиеся окна. Меня прямо таки обескуражил размер здания. Какой там коттедж! Это был уже дом этажей так в пять, не меньше.
На сей раз мы с Лешим все–таки обменялись недоуменными, полными тревоги взглядами. Как бы отвечая на мой немой вопрос, подполковник ФСБ растерянно пожал плечами.
Однако эта растерянность превратилась в мелочевку, в пыль, в ничто, по сравнению с теми ощущениями, которые накатили на всех нас, когда взгляду открылись все остальные строения этого странного таинственного места. Неожиданно налетевший шквал заставил багровую поволоку отступить. Тогда–то мы и поняли, что медленно катим по улице неизвестного гигантского города.
Это была самая странная улица, которую мне довелось видеть. Казалось, она проступала из пустоты, да только далеко не вся, не целиком, а какой–то странной, неправдоподобной в своей сюрреалистичности мозаикой. Иногда получалось, что целое здание висело в воздухе, опираясь только на дверь подъезда или часть стены. Иногда над нижними этажами возвышалось этажей этак десять пустоты, сверху которой вновь громоздились ровные ряды камня и стекла. Но чаще всего вместо зданий в воздухе висели отдельные пазлы, на которых всегда и везде изображалось одно и то же — черный, отливающий синевой воронова крыла, камень и горящие мутным алым светом окна.
Чудилось, что за каждым из этих окон горит жаркий костер, причем строго определенного размера, дающий одно и то же количество густого алого света. В голове сразу родилась мысль, что за этим равновесием, за этим строго соблюдаемым порядком обязательно кто–то должен следить. Кто? Вот этого как раз мне и не хотелось узнавать. Как только в окнах ближайших к нам домов промелькнули первые еще неясные тени, моя нога, словно сама собой, вдавила педаль газа.
Таинственный город закончился как–то сразу, в одно мгновение. За бортом мелькнуло последнее из подозрительных, мне не хотелось называть их зловещими, зданий и мы выкатили на оперативный простор. Конечно, я не мог гарантировать, что рядом не окажется каких–нибудь строений, но все же это был уже не город и даже не поселок. Беспорядочно торчащие то там, то сям деревья и кусты говорили именно об этом.? Фух, кажется прорвались!? прокричал мне Леший.? Кажется!? согласился я и в тот же миг резко сбросил скорость.
Впереди по дороге шел человек. Единственная работающая фара «302–го» цепко выхватила его расплывчатый силуэт. Правда, расплывчатым он оставался совсем не долго. По мере того как дистанция между нами сокращалась, все четче становились видны детали. Уже буквально через несколько секунд я смог разглядеть длинный ниже колен непромокаемый плащ, закинутое за спину помповое ружье и завязанную на затылке старую выцветшую бандану цвета хаки.? Главный!? воскликнул я, не в силах сдержать удивление.? Он самый!? подтвердил Загребельный.? Не может быть! Как? Откуда? Зачем он здесь?
Наш старый знакомый шел абсолютно спокойно и уверенно. Он словно не замечал ни рокота мотора, ни бьющего ему в спину света. Так когда–то вышагивали чудаки, подвинутые на здоровом образе жизни, а поэтому полностью отказавшиеся от всех видов городского транспорта. Да только врядли сейчас можно было игнорировать этот самый транспорт, особенно если учесть, что он один из последних на планете.
Как ни странно, но Главный поступал именно так. Пришлось подъехать к нему впритык и посигналить. Никакой реакции. Тогда я обогнал пешехода, остановил БТР чуть ли не на его пути и, высунувшись из люка, стал кричать, звать. Результат оказался прежним. Главный равнодушно промаршировал мимо.? Да что за хрень тут твориться!? Андрюха не выдержал и рванулся наружу.? Стой, там может быть опасно!? только и успел крикнуть я ему.? К дьяволу!? подполковник отмахнулся от меня как от надоедливой мухи.
Я наблюдал, как Леший спрыгнул с брони, как несколькими скачками нагнал ушедшего вперед Главного. Повторяя мою ошибку, Загребельный попытался заговорить с ним. Тщетно. Путник не слышал. Тогда подполковник ФСБ не долго думая просто схватил его за плече. Вернее хотел схватить. С этим делом Андрюхе не повезло. Я совершенно отчетливо видел, что рука моего приятеля прошла сквозь тело Главного не встретив ровным счетом никакого сопротивления. Получился не хлопок по плечу, а скорее гребок пловца упражняющегося в кроле.
На несколько секунд Леший замер. Он стоял по колено в клубах красноватого тумана, которому желтый свет фары придавал сходство с языками лениво, неестественно медленно колышущегося пламени. Сперва Загребельный ошарашено глядел на свою ладонь, затем несколько раз сжал и разжал пальцы. Смысл этих экспериментов я так и не понял, да и вообще был ли он?
Наверное, все–таки был, потому что чекист вдруг осмелел и поднял свой автомат. Нет, он не стал стрелять в Главного, как это было уже когда–то. Андрюха вновь подбежал к путнику и стал тыкать в него стволом. При каждом выпаде оружие проходило насквозь ни капли не тормозясь.
Вдоволь наупражнявшись в штыковых приемах под любопытствующими взглядами сидящих на броне людей, Леший вернулся к замершей посреди дороги «восьмидесятке». Протиснув в люк свое массивное тело, он буркнул:? Давай за ним. Не отпускай далеко.? Это как там у вас называется? Наружное наблюдение, что ли?? Оно самое.? За фантомом, как его… нейтринным, кажется?? Уходит ведь!
Загребельный проигнорировал пасмурный сарказм, которым был пропитан мой вопрос. Но все же некое рациональное зерно в его идее было. Я чувствовал это, а поэтому послушно двинул машину вперед.
По обеим сторонам дороги что–то стало происходить. Трудно было сказать что именно, так как еще более сгустившийся, ставший уже по–настоящему багровым туман не позволял видеть дальше обочины. Однако то и дело мелькавшие всполохи, настораживающие, слышные даже сквозь рокот мотора звуки, говорили о многом. И, тем не менее, мы продолжали медленно ползти за Главным. Почему–то стало казаться, что ничего ужасного не случится, что он специально пришел в это богом проклятое место, чтобы вытянуть нас отсюда, спасти, как уже делал это не раз.
Фантом в сером плаще довел нас до границы лесного массива. То, что вновь начался лес, стало понятно по резко наступившей темноте. Мы вновь оказались в узком туннеле из причудливых, пугающих, явно не принадлежащих нашему миру деревьев. Обнадеживало лишь одно, это было последнее препятствие, последняя преграда на пути к нормальному миру. Цирк–зоопарк, да какой же он нормальный!
Дальше этого крика души мои мысли так и не пошли, просто не успели пойти. И все потому, что наш подопечный свернул.? Давай за ним!? вскричал Загребельный.? Куда за ним? В лес что ли?!? я остановил машину.? Мы ведь не на танке, да к тому же это ЛЕС!? пришлось выделить слово «лес», чтобы Андрюха опомнился.? Эх, жалко не узнаем, что он тут делал,? проворчал подполковник ФСБ.? Не пешим же туризмом занимался!
Я промолчал, поскольку все никак не мог определиться со своим отношением к происходящему. С одной стороны сам собой напрашивался вывод, что мы наблюдали «видеозапись» давно минувших событий. Шаганинская аномальная зона создавала нейтринных фантомов ничуть не хуже, чем установка Серебрянцева. Но с другой… С другой стороны в башке моей с назойливой настойчивостью скреблось странное подозрение, что этот феномен создан, спроецирован специально для нас. Что это? Предупреждение? Знак? Кончик указки, которой некто водит по огромной карте планеты, тем самым подсказывая нам верный путь? А может это и впрямь был тотем, защитный амулет, сегодня и сейчас сохранивший нам жизнь?
Последняя из моих версий немедленно получила свое подтверждение. Мысль о том, что с уходом Главного мы остались полностью беззащитны заставила с опаской оглядеться по сторонам. Хотя в радиусе десятка шагов все равно ничего не было видно, но чутье старого матерого волка способно на многое. Именно оно и подсказало, что сзади, со стороны поселка, что–то приближается. И это что–то уже близко, очень близко.? Да что ж за день сегодня такой!? с этим воплем я рванул машину вперед. — Всем держаться! Крепко!
Сцепив зубы, полностью сосредоточившись на управлении и не отвечая ни на какие расспросы, я гнал машину сквозь плотную стену багрового тумана. Понимание того, что это не стайерский забег, а короткий спринт, где соперник, а в нашем случае он же смертельный враг, буквально дышит тебе в спину, заставило рискнуть и разогнать тяжелую, плохо удерживающую дорогу машину до семидесяти километров в час. Это был максимум, который я мог сейчас позволить. Даже на такой скорости стоило допустить лишь малейшую ошибку и…
Когда впереди забрезжил огромный круг пока еще тусклого белого света, я понял, что мы прорвались. С каждой секундой он становился все светлее и светлее, а значит темные силы, которые преследовали нас, становились все слабее и слабее. Их власть полностью закончилась, когда «302–ой», пробив последнюю дымную завесу, наконец выскочил на свет. Пусть это был совсем не радостный, согревающий душу свет солнечного дня, пусть в нем преобладали одни лишь пасмурные грязно–серые краски и тона, но все равно это был свет нашего, можно сказать, родного понятного мира.
Мне очень повезло, что участок автодороги после выхода из леса оказался ровным и прямым как стрела, да к тому же тянулся как минимум на полкилометра. Как раз то, что надо для торможения такого непредсказуемого транспортного средства как моя подраненная «восьмидесятка»! Подумав об этом, я снял ногу с педали газа, и позволил обвешенной броней машине самостоятельно растерять половину своей скорости.? Там ничего нет!? Лиза дергала меня за телогрейку сзади.? Где?? прокричал я, не оборачиваясь и не ослабляя контроль над машиной.? Ни дыма, ни тумана! Лес, через который мы проехали, он стал обычным, совершенно обычным!
Известие, которое принесла девушка, леший проверил самолично. Он по пояс высунулся из командирского люка и внимательно огляделся по сторонам. Затем Андрюха с высоты своего, так сказать, месторасположения покосился на торчащую рядом голову механика–водителя.? Где же мы только что побывали?? прогудел он.? Где, не знаю, но возвращаться мне туда не хочется!? Это похоже на Проклятые земли?? Не очень!? я позволил себе вымученную улыбку.? Там бывает и похуже!? Почему–то я даже не удивлен.
Леший пробурчал себе это под нос и задумчиво уставился на проплывавшее за бортом пепелище — все что осталось от того самого Шаганино. Как выглядело это место раньше, предположить было сложно. Все что осталось от деревни, это невысокие кучки оплавленного кирпича. Именно они указывали те места, где когда–то находились сельские дома.
— Товарищ полковник, вы это видели? — громкий восторженный возглас Серебрянцева неожиданно прозвучал буквально за самой спиной.
Я оглянулся и понял, что ученый пытается перебраться через башню. Увиденное в коттеджном поселке так потрясло Ипатича, что тот позабыл об осторожности. Желание поделиться мыслями и впечатлениями сподвигло старика на невероятные для его возраста акробатические трюки. Ну и делился бы себе с Блюмером, Соколовским и всеми остальными! Чего сюда–то поперся? Цирк–зоопарк, еще свалится! Подумав об этом, я стал плавно и осторожно сбавлять скорость.
— Даниил Ипатиевич, вы что сдурели? Жить надоело? — прогорланил я, когда старик наконец уселся прямо за моим люком и крепко вцепился в погнутый ствол крупнокалиберного пулемета.
— Этот город, он был не фантомом, не проекцией, — Серебрянцев был так занят своими мыслями, что пропустил мои слова мимо ушей, — это был он… туннель, о котором вы говорили. Мы видели город из другого мира!
— Ну, об этом мы тоже догадались, — буркнул Леший.
— Так почему же мы уезжаем? Это место надо исследовать!
— Что–то мне не хочется, — Загребельный кисло ухмыльнулся.
Я глянул на Андрюху, он на меня. Обнаружив полное согласие и взаимопонимание в этом вопросе, мы кивнули друг другу.
— Но ведь другой возможности может и не представиться!
— Во–первых, опасно. Во–вторых, вечереет, — я указал взглядом на серое, будто предгрозовое небо.
— Вряд ли это более опасно, чем наша экспедиция в Белоруссию, — упорствовал ученый.
— Э–э–э, уважаемый, тут никакого сравнения быть не может! В Белоруссии у нас конкретный, определенный интерес. — Загребельный произнес это медленно, растягивая слова. Все это время он не отрываясь глядел вперед на дорогу. Именно увиденное там и стало заключительной частью его ответа: — Вот зараза, опять лес! — Слово «лес» было произнесено Андрюхой как ругательство, и с этим я был полностью согласен.
На глаз очередной лесной массив выглядел гораздо крупнее всех повстречавшихся нам ранее. Он лежал впереди, словно огромная подкова. Казалось, что оказавшись внутри нее, мы угодим в страшную западню. Ведь черные великаны, встававшие впереди, это совсем не деревья, а сомкнутые шеренги какого–то грозного древнего воинства. Еще один миг и они придут в движение. Края огромного полумесяца сомкнутся за нашими спинами, и ловушка захлопнется. Вырваться из этого кольца будет просто невозможно.
Однако чтобы окружить нас, мрачным гигантам даже не пришлось сдвинуться с места. Мы сами врезались в их строй и с ходу углубились в самую гущу врагов. Тот жуткий крематорий, который мы видели около Шаганино, оставил неизгладимый черный отпечаток в моей памяти. Наверно именно поэтому я ждал чего–либо подобного и от этого места. Но зло здесь оказалось воплощено совершенно в другую форму.
Лес около поселка Щапово, а судя как по карте Загребельного, так и по облезлым дорожным указателям, мы подъезжали именно к нему… Так вот, лес это оказался весь затянут какой–то белой паутиной. Черт его знает, что это такое! Может какой–то инопланетный грибок или плесень, а может чего и похуже. Мысль об этом пришла в голову, когда сквозь мелкое сито из тонких белых нитей в глубине лесной чащобы вспыхнуло несколько крупных зеленых огней. Они ползли вдоль дороги, неотступно следуя за моей «восьмидесяткой». То поднимались, то опускались, то гасли, то зажигались вновь, но, слава богу, хоть не приближались. Это было по–настоящему жутко. Казалось, что лес кишит огромными одноглазыми чудовищами. Они приглядываются и оценивают. Пока наше бесцеремонное вторжение терпели. Но это лишь пока. Страшно было даже представить, что произойдет, если мы ошибемся, сделаем что–либо не так.
Перевести дух я смог лишь когда лес закончился. Хотя и не полностью, только лишь с одной стороны, но все равно это было облегчением. Ну, а когда я заметил, что деревья практически очистились от подозрительной и до ужаса нервирующей паутины, стала возвращаться и уверенность. Путь до Подольска был почти пройден. Максимум через полчаса мы въедем в город.
Как бы репетицией этого события стал проезд по улицам Щапово. Поселок был значительно крупнее всех тех деревень, что мы оставили за спиной. Здесь даже имелось несколько многоэтажный домов. Невысокие, всего три–четыре этажа, но это был уже прогресс, цивилизация, урбанистический бальзам на душу такого закоренелого горожанина как я.
Щаповские «небоскребы» располагались на самой окарине поселка, так что миновав их мы сразу оказались среди обширного пустыря. Пустырь как пустырь. Весь заросший бурой полеглой травой, утыканный одинокими кустами и невысокими деревьями, декорированный кучами всякого, судя по всему, еще довоенного мусора и парочкой ржавых автомобильных остовов. Благодать! В уме я уже считал оставшиеся километры. Сколько их там до городской окраины? Семь, в крайнем случае, восемь. Такое нам раз плюнуть!
Эта новость должна была порадовать всю нашу команду, сбить тоску с пригорюнившегося младшего научного сотрудника. Я уж было совсем собрался поделиться ею, как слева от дороги, среди вуали ржавых оград и бурелома упавших деревьев, мелькнули покосившиеся каменные кресты и обелиски.
Мать твою пе–ре–мать, кладбище!
— Кладбище!
Испуганный крик Лизы перекрыл рокот мотора. Именно он и подтвердил, что все увиденное мной совсем не мираж. Ох, как скверно! Похоже, мы основательно влипли.

Глава 14

Упыри перли с трех сторон. Слева от кладбища, а также спереди и сзади. Они охватывали нас широким полукругом, тем самым лишая возможности двигаться по асфальту. Сразу становилось понятно, что все это неспроста. Твари явно знали что делали, причем делали не впервой. Доказательств тому вокруг было предостаточно. Россыпь всевозможных предметов, большую часть которых составляли рваные тряпки, именовавшиеся когда–то одеждой, прямо таки устилала участок между дорогой и кладбищем. Были здесь и практически не тронутые, только лишь почерневшие от кислотных осадков сумки и чемоданы, велосипеды и детские коляски. На ограде кладбища буквально повис древний белый «Форд–пирожок». Скорее всего, кто–то пытался в нем укрыться. Наивные! Трупоеды порвали кузов на клочки, а затем вдоволь полакомились сладким человеческим мясом. Представив это, я скрипнул зубами. Ну, уж нет, сволочи, с нами у вас этот фокус не пройдет. Не на тех напали!
Восемь стволов били практически не умолкая. Пули рвали серые, покрытые грязной слизью, чем–то похожие на собачьи тела, отбрасывали их назад, заставляли визжать и корчиться. Часть из нападавших так и оставалась лежать в придорожной пыли или на исцарапанном сталью асфальте. Но другие упрямо поднимались и с прежним упорством и яростью продолжали ползти на нас, волоча за собой перебитые конечности. Их достреливали, правда лишь когда позволяли время и ситуация, или когда изуродованные твари подползали уж очень близко.
— Вперед! Товарищ полковник, вперед! — прокричал насмерть перепуганный Серебрянцев. Он так и сидел у меня за спиной, намертво вцепившись в погнутый ствол КПВТ. — Чего вы медлите?! Скорее! Давите их!
Ага, как же… давите… Я выругался самыми последними словами, проклиная как упырей, так и старого болвана, который лезет со своими идиотскими советами. Да стоит мне наехать хоть на пяток этих уродов, и все, конец. Мертвые твари мигом превратятся в тягучую клейкую как смола массу и налипнут на колеса. Еще пяток, и колесные арки будут забиты. Вот тогда мы встанем. Вот тогда точно смерть. Значит, остается лишь один–единственный выход — отступать, съехать с асфальта, и уходить вдоль берега видневшегося невдалеке озера или пруда.
— Серебрянцев, живо внутрь! — завопил я, отчетливо понимая, что оставаясь на броне, старик мешает абсолютно всем. — Эй, кто–нибудь, заберите его! — Этот приказ был обращен уже к людям, которые в бою привыкли думать головой, а не задницей перемазанной в жидком поносе.
Заметив, что ученого, наконец, отодрали от пулемета и запихивают в один из десантных люков, я вздохнул с облегчением. Одной головной болью меньше. Теперь займемся главным. Я во всю глотку проорал: «Держитесь!» и тут же рванул «восьмидесятку». Разворачиваясь молил бога, чтобы никто из моих товарищей не свалился под колеса. И бог видать услышал. Вроде как обошлось. По крайней мере, воплей и отчаянных требований тормозить не последовало, да и грохот выстрелов не утих ни на секунду.
Краем глаза я мог наблюдать за нападавшими. И то что я видел, мне категорически не нравилось. Упырей пока сдерживали, но они все уверенней и уверенней сжимали кольцо. Это плохо, очень плохо. На круговую оборону у нас не хватит стволов. Понимая это, я поспешил вырваться из окружения.
Однако это место и впрямь было проклято. Низинка, по которой я намеревался промчаться, оказалась затопленной водой. Низкие серые облака отражались в мозаике больших чернильно–черных луж. Их берега терялись в грязно–буром ковре полусгнившей травы, ныряли под голые ветви чахлого кустарника.
Наличие воды не сулило ничего хорошего. Мой опыт подсказывал, что впереди вполне могло образоваться топкое болотце, из которого тяжелая боевая машина, к тому же потерявшая два колеса, просто не выберется. Когда я это понял, было уже слишком поздно. «302–ой» с ходу влетел в черную как мазут жижу и почти наполовину утопил в ней передние колеса. Дьявольщина! Все что я мог предпринять, так это резко затормозить.
— Вот теперь уже точно приехали! — прошипел я, хватаясь за автомат. Моя работа водителя была завершена, теперь следовало попробовать себя в роли стрелка, ну или мяса, это как карта ляжет.
Оказавшись на броне, я обнаружил, что дела у нас и впрямь невеселые. Упырей на кладбище оказалось видимо–невидимо, даже не десятки, а сотни. Чтобы попотчевать их всех требовался грузовик патронов, которого у нас, к сожалению, не было.
Длинной очередью я срезал двух трупоедов, подбиравшихся по краю болотца. Затем перенес огонь правее, в сектор, который защищал Леший. У него там наблюдалось настоящее столпотворение, и Андрюха едва–едва поспевал останавливать особо ярых любителей человечины.
— Почему стоим?! — прогорланил подполковник в перерыве между очередями.
— Топь! БТР на пузо сядет! — крикнул я, приходя на помощь Пашке.
— Внимание, выстрел! — голос Клюева заставил всех нас присесть и судорожно вцепиться в железо.
«Хашим» смачно харкнул, и в пятидесяти метрах позади БТРа, в самой гуще нападавших бестий взметнулось густое облако пыли и дыма. Похожие на лепешки куски мертвых тел посыпались по всей округе.
— Огонь! Плотнее огонь! — вскричал Загребельный, как только этот град прекратился. — Держать! Не подпускать близко!
— А если через болото? Бегом? — Блюмер повернулся к подполковнику.
— Догонят, — Леший вставил в автомат новый рожок.
— Ну не подыхать же! — в крике аспиранта послышались истерические нотки.
— Огонь, солдат! — Загребельный рывком развернул Сергея в сторону наступающего врага. — Я сказал огонь!
Похоже, только в грохоте автоматных очередей Леший видел спасение от страха, который неотвратимо накатывал на людей. Хороший рецепт, и абсолютно верный диагноз. Когда я мельком взглянул на всю нашу команду, то понял, что страх и отчаяние одного за другим подминают бойцов. Они больше не верили в себя, в силу своего оружия. Они ждали либо смерти, либо чуда. Чудо! Цирк–зоопарк, как же нам необходимо чудо!
Чудеса, они ведь чаще всего творятся совсем не на грешной земле. Чудеса это ведь материя небесная. Не уверен, но должно быть именно эта, вихрем пронесшаяся в голове мысль, заставила меня поднять взгляд к облакам.
Небо стремительно темнело. На западе пелена низких серых облаков уже подернулась первыми багровыми разводами. Еще час–полтора и настанет ночь — время, когда на Земле безраздельно властвуют ужас и смерть, которым верно служат жуткие летучие монстры. Призраки! Воспоминание об этих исчадиях ада заставило призадуматься. А ведь упыри боятся призраков не меньше, чем мы, люди. Трупоеды прячутся под землю с первыми сумерками. Выходит, нам необходимо продержаться еще совсем немного, какой–нибудь час или даже меньше. А дальше… А дальше посмотрим!
— Уснул что ли?! — Леший со злостью пхнул меня в бок. — Стреляй, мать твою!
— Давай, всех вниз! — я схватил притаившегося за башней Пашку и толкнул его в десантный люк.
— Ты что, сдурел? — Андрюха и впрямь глянул на меня как на умалишенного. — У амбразур ограниченный сектор! А позади БТРа вообще мертвая зона!
— К дьяволу амбразуры! Прячемся! — вторым человеком, которого я запихнул под защиту брони, была Лиза. — Забирайтесь подальше вглубь! Не толпитесь у люков! — приказал я ей.
Лиза растеряно закивала и попятилась в темноту стального чрева.
— Вскроют ведь! — Леший всадил пулю в лоб раненному упырю, который уже практически подобрался к колесам «восьмидесятки».
— Могут и не успеть. Темнеет, — я красноречиво ткнул пальцем в небо.
Загребельный послушно глянул в указанном направлении, после чего бегло осмотрелся по сторонам, кивнул, не понятно то–ли мне, то–ли самому себе и, заглушая грохот выстрелов, проревел:
— Внутрь, бродяги! Только сперва гранатами… Все разом… По команде…
Андрюха первым сорвал пришпиленную к разгрузке РГД–шку, выждал несколько секунд, тем самым давая своим бойцам возможность изготовиться к броску, а затем во всю глотку гаркнул:
— Огонь!
В момент, когда прозвучала команда, я оказался бок о бок с Блюмером, видел, как тот размахивается и готовится швырнуть… Сердце гулко екнуло, когда в руке аспиранта мелькнуло чешуйчатое тело «лимонки». И ведь бросит этот хлюпик ее шагов так на двадцать, не более. Цирк–зоопарк, нас же всех тут, нахрен, осколками посечет!
С криком «Стой!» я кинулся на безмозглого вояку, перехватил его руку и уже собирался накрыть ладонью спусковую скобу, как совершенно неожиданно Блюмер разжал пальцы. Граната с шипением полетела вниз. Она ударилась о бронированную крышу «восьмидесятки», подпрыгнула, словно резиновый мячик, и прямиком юркнула в распахнутый настежь десантный люк.
Это было самое жуткое мгновение моей жизни. Я совершенно четким, кристально чистым умом понимал все, что происходит. Через пару секунд в замкнутом пространстве стального корпуса прогремит взрыв. И надо же было так случиться, что именно там и именно сейчас находятся самые близкие, самые любимые мной люди: Лиза, Пашка, да еще этот мирный, тихий, никогда и никому не причинивший вреда старик.
Что можно было поделать? У меня даже не было времени кинуться вниз, закрыть источник смерти своим телом. Единственное что я мог, так это орать. До хрипоты, до звенящей боли в висках, до приступа настоящего безумия я вопил одно и то же слово: «Граната! Граната! Гра–на–та!».
Когда вокруг загрохотали взрывы, мне показалось, что мир закачался и рухнул. Но самым страшным, фатальным, тем самым, что вышиб из–под ног опору, был взрыв, прозвучавший прямо подо мной. Именно он сорвал меня с места и бросил внутрь черной, дымящейся, пышущей жаром бездны.
То, что мне показалось преисподней, в действительности оказалось десантным отделением «302–го». Я ввалился в него всего через мгновение после разрыва гранаты. Задыхаясь от вони сгоревшего тротила, клипая слезящимися от дыма глазами, я прокричал:
— Лиза!
Мне ответила гулкая вибрирующая тишина. Броня зазвенела от моего вопля, а может в ней, как в колоколе, все еще гуляло эхо недавнего взрыва.
— Лиза!
Я крикнул еще раз и кинулся в сторону водительского отделения. В мозгу вдруг совершенно ясно всплыло воспоминание — ведь им было приказано находиться именно там. Я спотыкался о битые пластиковые сидения, коробки и ящики с аппаратурой, бился о кронштейны, бонки и скобы, однако не замечая преград, не чувствуя боли, рвался вперед и все кричал и кричал.
Распахнувшиеся впереди люки позволили мне увидеть. Справа, около места пулеметчика лежала груда тел. И, хвала всевышнему, она шевелилась.
В этот момент сверху посыпались затянутые в камуфляж фигуры. Оказавшись внутри, Леший и его люди стали быстро захлопывать за собой бронированные дверцы и запирать их на мощные засовы, которые я в свое время предусмотрительно наварил изнутри. Вокруг вмиг воцарилась кромешная тьма.
— Стой! Ничего не трогай, только навредишь! — прогремел голос Загребельного. — Сейчас будет свет.
Пока в поисках переключателя Леший шарил по приборной панели, прошли считанные секунды, но для меня они растянулись в годы. Я слышал как кто–то стонет и приходил в ярость от того, что не мог узнать этот голос или даже сказать мужской он или женский.
Два небольших светильника, наконец, вспыхнули. Один в отделении управления, другой в десантном. Их тусклый желтоватый свет вырвал из темноты, влажную от крови коричневую куртку. Серебрянцев! Вот кто лежал сверху. Вот кто прикрывал своим телом две худощавые, по–детски нескладные фигурки. В отличие от старика–ученого Лиза шевелилась, Пашка лежал ничком, но ран на его теле видно не было.
— Помогите мне! — прокричал я, кинувшись к наваленным в узком проходе телам.
Не успел сделать и шагу, как в правый борт что–то гулко ударило. Потом еще и еще раз. Затем от частой барабанной дроби загудел весь корпус. Красногорцы как по команде развернулись к люкам и наставили на них автоматные стволы.
Я отметил это как бы между прочим. Мысль об упырях отошла куда–то на задний план, потерялась в закоулках воспаленного всклокоченного сознания. Сейчас для меня существовали куда более важные вещи.
В спине у Ипатича виднелось несколько дыр. И это было скверно, я бы даже сказал хуже некуда. Даже если ученый все еще оставался жив, то это ненадолго. Такие раны сейчас не лечат, такие раны сейчас — смертный приговор.
Хотя я всем сердцем жалел бедолагу–старика, однако все равно все мои мысли были только о Лизе. Она лежала прямо под Серебрянцевым. Наверняка плохо понимая что творит, девушка лишившимися сил руками пыталась столкнуть с себя его тело, выбраться, вдохнуть полной грудью. Я поспешил ей на помощь. Хотел схватить Ипатича за плечи, да вовремя опомнился. Нельзя его сейчас вот просто так шарпать.
— Эй, кто–нибудь, скорее!
Реакции не последовало.
— Да не пяльтесь вы на эти люки! — я стал выходить из себя. — Живо ко мне!
На этот раз активное шевеление за моей спиной оповестило, что приказ выполняется. Буквально через несколько секунд кто–то схватил старика за локоть.
— Не так! — проревел я. — Под руки! Осторожно!
Метнув гневный взгляд на своего неумелого помощника, я вдруг обнаружил, что это Блюмер. Во мгновение ока в груди вскипела дикая ярость. В голове пронеслось: «Ах ты, гнида! Ведь все это из–за тебя!». Руки затряслись. Еще миг, и я бы вцепился аспиранту в горло. Но миг пролетел, за ним еще и еще один, а я так и не сдвинулся с места. Подумалось: «Цирк–зоопрак! Ну разве вина этого недотепы, что он не создан для убийств, что трусоват, неуклюж и понятия не имеет чем отличается наступательная граната от оборонительной?».
— Взяли. Все вместе, — бесцветным хриплым голосом приказал я, когда заметил, что к нам на помощь пришел кто–то третий. — Я под правую руку, Блюмер под левую, а ты… Наконец стало понятно, что третий это Ертаев. — А ты, Мурат, за ноги. Давайте! Только очень осторожно!
Под аккомпанемент непрекращающихся ударов, скрежета и визга беснующихся тварей мы перетащили Серебрянцева в середину десантного отсека и положили на левый ряд уцелевших строенных сидений. Оставив старика на попечение Блюмера и Мурата, я тут же метнулся к Лизе.
— Как ты, малышка?
Я стирал кровь с лица девушки и одновременно шарил рукой по ее телу, пытаясь понять, нащупать повреждения. Однако их не было. А те липкие красные пятна, которые перепачкали полы ее синей «Аляски», были кровью пожилого ученого.
— Голова… кружится… — наконец смогла пролепетать Лиза, и тут же ее стошнило прямо себе на куртку.
— Контузия, — подсказал Соколовский.
— Должно быть, контузия, — согласился я. — А как там пацан?
— Живой, похоже. Дышит. — Проинформировал капитан. — Видать головой здорово приложился. Пока без сознания.
— Хорошо еще, что люки были открыты, — подал голос Загребельный. — А то бы давлением им барабанные перепонки нахрен порвало.
— А может и впрямь порвало, — прогудел откуда–то сзади Клюев. — Почем мы знаем?
— Лиза… Лизонька, ты меня слышишь? — я вдруг вспомнил, что на ушах и шее своей возлюбленной и впрямь видел кровь.
— Слышу, — тихо ответила девушка и непослушными руками медленно стала вытирать губы и подбородок от рвотного киселя.
— Чудо, что живы остались, — Клюев возился в районе правой десантной двери, видать проверял надежность запоров. — «Лимонка» все–таки!
— А может пристрелим его? — вдруг предложил майор милиции. — А то рано или поздно угробит он нас одного за другим.
Хотя имя кандидата на тот свет и не было произнесено вслух, но все прекрасно поняли о ком именно идет речь и поглядели на Блюмера.
— Старик еще жив, — как бы не соглашаясь с Нестеровым, сообщил Мурат.
— Надолго ли? — горестно протянул милиционер.
— Он нас закрыл, — неожиданно подала голос Лиза. — Собой закрыл. Спас.
— Геройский оказался мужик, — в голосе прапорщика ВДВ послышались хищные нотки. — А ты его приговорил, сука!
Вслед за этим возгласом послышался звук резкого хлесткого удара. Блюмер отрывисто охнул и осел на пол.
— Прапорщик, отставить! — вскричал я и практически наугад протаранил плечом пространство рядом с местом башенного стрелка. «302–ой» был для меня домом и ориентироваться я здесь мог даже с завязанными глазами.
Клюев отлетел в сторону и стукнулся о дверь. На этот удар тут же прореагировали снаружи. По бронированным створкам неистово заскребли десятки когтистых лап.
— Хватит! — поддержал меня Загребельный. — Саша, ну ты, блин, башкой или жопой думаешь?
— А что, самое время для воспитательных мероприятий, — прорычал взявший себя в руки Клюев. — Другой возможности может и не представится.
Прапорщик знал что говорил. БТР начал раскачиваться. Сперва плавно, едва ощутимо, а затем все сильнее и сильнее, с каким–то, я бы даже сказал, неистовством.
— Это как же они…? — недоуменно прошептал Соколовский. — Ведь четырнадцать тонн почти!
— Упырей то снаружи стони, — проревел Леший, цепляясь за спинку водительского сидения.
— К тому же амортизаторы у нас не держат. Так что качели, а не машина. Завалят к чертям собачьим! — с этим криком я кинулся к Лизе.
Перспектива оказаться вверх колесами как–то сразу всем не понравилась. Всколупнуть они нас все равно не всколупнут, да только это уже будет без разницы. Когда упыри, не солоно хлебавши, заползут к себе под землю, мы не сможем отсюда убраться, а значит останемся в полной и безраздельной власти призраков. А они придут, обязательно придут. Эти твари людей словно нутром чуют.
Внутри бронетранспортера все ходило ходуном, скрежетало и громыхало. Вцепившись в скобы, кронштейны и сиденья, мы сами едва удерживались, чтобы не присоединиться к катавшимся по полу инструментам, ящикам и цинкам. Каждый новый толчок мог стать последним, тем самым, после которого низ станет верхом, а пол потолком.
— Отогнать! Их надо отогнать! — прокричал Загребельный. — Это наш единственный шанс.
— Гранатой! — нашелся Соколовский. — Через люк! Приоткрыть и кинуть!
— Давай! — Леший согласился. — Мурат, с твоей стороны. Похоже, эти твари как раз там.
— Эй, кто там рядом, всем страховать! — приказал капитан.
— Блюмер, вставай! — я подтолкнул ногой распластавшегося на полу аспиранта. — Помогать будешь!
Когда мы с Сергеем добрались до люка, там уже все было готово. Мурат держал в руке «лимонку», Клюев готовился открыть засов, Нестеров, подняв к потолку ствол «Калаша», намеревался угостить сталью каждого, кто надумает сунуться к нам в гости. В принципе, если все пойдет гладко, они вполне могли справиться и без нас. Вот именно, если гладко! Только вот в последнее время нам с этим делом что–то не везет.
Новый, пожалуй, самый сильный из доставшихся на нашу долю толчков, едва не стал тем самым, фатальным. Я почувствовал, как машина встала на три колеса, секунду на них побалансировала, но затем, слава богу, рухнула назад, в свое обычное нормальное положение.
— Давайте! Быстрее! — одновременно завопили Леший и Соколовский.
Голоса офицеров еще гремели под бронированным потолком, а на смену им уже пришел лязг отпираемого засова.
Едва между ободом люка и резиновой прокладкой на крышке сверкнула тоненькая, словно лезвие стилета, щель, как бронедверцу рвануло вверх. Клюеву пришлось буквально повиснуть на ней, и только этим он смог приостановить это движение. Именно приостановить, ибо возможности противостоять неведомой силе, которая будто подъемным краном тянула крышку вверх, у десантника просто не было.
— По–мо–гай–те! — прапорщик стонал от перенапряжения.
Первый, кто бросился ему на помощь, был Мурат. В правой руке Ертаева все еще продолжала оставаться взведенная граната, но левой он цепко ухватился за рукоять на люке, аккурат рядом с ладонями Клюева.
Дверца приостановила свое движение, однако на этот момент щель между ее краем и ободом составила уже несколько сантиметров. Этого было вполне достаточно, чтобы упыри начали просачиваться внутрь. Я с ужасом заметил, как сквозь образовавшийся зазор продавливается серая, поблескивающая слизью масса.
Именно в этот момент на помощь двум своим товарищам пришел Нестеров. Милиционер накрыл ладонями пальцы Клюева, и все вместе они захлопнули крышку.
Хорошо, что возле люка оказался именно Нестеров, — пронеслось у меня в голове. — Окажись там я или кто другой могли ведь и не осилить!
Похожий на прокисшее тесто кусок стек с края люка и шлепнулся на пол. Отрезанный от тела упыря, он несколько раз дернулся, но был тут же растоптан подошвами ботинок.
Победа! Теперь лишь оставалось просто запереть люк. Просто? Вышло все не так уж и просто. Вот именно этой мелочи мы как раз и не успели сделать. Крышку вновь рвануло вверх. На сей раз с такой страшной силой, что всех, кто ее удерживал, буквально оторвало от пола, и они повисли в воздухе, как связка нанизанной на леску плотвы. Люк распахнулся сантиметров на двадцать, и на фоне льющегося из него света тут же мелькнули серые тени.
Возможно, это стало бы нашим концом, не окажись у Ертаева гранаты. «Лимонка» мигом полетела в образовавшийся проем. Мурат будто почуял приближение опасности, и поэтому заранее отстрелил спусковую скобу. Интересно, чтобы он делал с гранатой, успей Клюев или, к примеру, Нестеров задвинуть засов? Эта мысль мелькнула у меня в голове одновременно со взрывом прогремевшим за бортом.
По броне застучали осколки. Крышка дрогнула и, поддавшись усилиям трех человек, стала закрываться.
— Налегли, мужики! — прокричал бессильный чем–либо помочь Леший.
Мужики и впрямь налегли, да только и на этот раз человеческих сил оказалось не достаточно. Движение бронированной плиты сперва замедлилось, затем она замерла, а через мгновение вновь пошла вверх.
Вот тут уж действительно всем стало жутко до усрачки. Мы исчерпали все резервы своей изобретательности, своего столь изворотливого разума. Отныне нашими действиями управляли лишь примитивные первобытные инстинкты.
— А–а–а! — с этим криком я попытался четвертым вцепиться в рукоять люка. Тщетно. Пальцы соскользнули с плотного клубка грязных, потных, измазанных в кровь человеческих рук.
— А–а–а! — завопил Блюмер и обеими руками вцепился в край люка.
Все, хана! Теперь полная хана! — пронеслось в голове, когда я заметил этот безумный поступок. Только я не мог понять чему хана рукам «космонавта» или всем нам.
Началось все с рук, вернее с одной, левой. В доли секунды кисть Блюмера оказалась оторвана, словно отрезана работающей на повышенных оборотах бензопилой. Сергей завопил от боли и, отцепившись от люка, камнем полетел на пол. Только это и позволило ему уберечь вторую руку. Хотя зачем человеку рука, если он, а точнее все мы, вот–вот лишимся своих голов?
Запах крови словно удвоил силы упырей. Они рванули так, что крышка люка буквально полетела вверх. Вот сейчас! В открывшемся на треть квадратном проеме показались низкие серые облака, на фоне которых тут же возникли чудовищные безглазые морды.
Однако именно в этот момент, в этот, наполненный холодом обреченности миг, произошло невероятное. Воздух завибрировал от тяжелого, глубокого, будто металлического скрежета. Звук нашел свое продолжение в стальном корпусе моего бронетранспортера. Резонируя, машина откликнулась долгим протяжным гудением.
Закончилось все грохотом. И это было не что–то там таинственное, неведомое и сверхъестественное, это был обычный, привычный для большинства людей грохот захлопывающейся металлической двери. Упыри отпустили ее. Одновременно, все разом, будто им надоело играть в перетягивание запорной рукояти, будто твари решили позабавиться и предоставили людям возможность обрушить металлическую плиту на свои собственные головы.
Клюева и впрямь здорово приложило по затылку, а Ертаева и Нестерова сорвало, и они повалились на пол. Однако Мурат тут же вскочил, отпихнул обхватившего голову прапорщика и молниеносно задвинул засов на люке.
— Все! — в изнеможении выдохнул казах.
В наступившей вдруг тишине был слышен лишь бешеный стук наших сердец да невнятное поскуливание раненого Блюмера. И больше ничего, ни снаружи, ни изнутри.
— Они что, ушли? — наконец сумел выдавить из себя Соколовский. — Все ушли?
— Похоже, — Ертаев продолжал стоять под люком и прислушиваться.
— Чего тут слушать? — я стал подниматься на ноги. — Вон приборы наблюдения. Кажется кое–какие все еще целы. Ты возьми да погляди.
Это была правда. Сто шестьдесят пятых ТНП, установленных в крыше корпуса, больше не существовало. Зато два перископических ТНПО–115 над правой бронедверью все еще годились для наблюдения. Мурат тут же прильнул к окуляру одного из них.
— Вроде никого, — доложил он после нескольких секунд изучения обстановки.
— Вроде… — пробурчал Леший, пробираясь из водительского отделения. — Сейчас сам погляжу. — Тут подполковник опомнился. — Эй, бродяги, чего стоите? У нас полно раненых. А ну, перевязать всех, живо!
— Что с Даниилом Ипатиевичем? — подала голос Лиза.
Она по–прежнему сидела на полу. При помощи Соколовского девушка смогла подтянуть к себе брата, белобрысая голова которого теперь покоилась у нее на коленях.
— Мурат, старика в первую очередь, — Андрюха начал очень громко и властно, но в конце фразы понизил голос практически до шепота. Именно этим полным горечи и досады шепотом он и добавил: — Если, конечно, жив, ученый наш.
В этом его «наш» проявились те чувства, которые мы все, без исключения, стали испытывать к этому человеку спустя всего несколько часов знакомства. Если попробовать над ними размышлять, начать их перечислять, то получится длинно, сбивчиво и витиевато, а главное — все равно не точно. Но Загребельный сделал все по–иному. Он подобрал одно слово, которое не объясняло ничего и вместе с тем все — «наш». Наш и точка!
Вторым в списке тяжелораненых стоял Сергей Блюмер. Но он молчал, скулил, но молчал. Наверное понимал, что попадись он сейчас под горячую руку, то из груза «триста» легко мог превратиться в «двухсотый». Поэтому, забившись в дальний угол, аспирант оторванным куском своей рубахи сам пытался остановить кровь.
— Костя, займись! — Леший кивнул в сторону Блюмера. — Антибиотиков не жалей. Возьми из всех аптечек. Видал ведь, эти твари сплошная гниль и зараза.
— Что делать–то будем, командир? — пробираясь к Блюмеру, поинтересовался капитан.
— А что делать, это мы сейчас выясним, — с этими словами подполковник ФСБ наконец глянул в смотровой прибор.
До этого я не вмешивался в процесс, предоставляя Андрюхе спокойно командовать своими людьми, но теперь… Теперь следовало решать главную задачу.
Глянув в небольшой перископ, тот самый, через который до этого наблюдал Ертаев, я обнаружил мертвый, абсолютно неподвижный пейзаж. Ни одного живого упыря.
— Будем выбираться! — не сговариваясь, мы с Загребельным одновременно отдали один и тот же приказ.
— Из болота выедем. Это без проблем, — пообещал я. — А вот через дохлых трупоедов…
— Хочешь или не хочешь, а дорожку надо будет расчищать, — Загребельный пожал плечами. — Другого выхода просто нет.
— Это означает, что кому–то придется выйти наружу, — вклинился в разговор майор милиции.
— А как же этот… Хозяин леса? Он ведь там, — Клюев престал наматывать бинт на свою разбитую голову и показал взглядом в сторону правой бронедвери.
— Похоже Ипатич был прав, — я с болью поглядел на лежащего ничком старика. — Хозяин не желает нам зла. Скажу больше, он нас спас. И пришел ведь! Оставил свое прибежище, свой лес!
— И сейчас он там, снаружи, — прапорщик ВДВ упрямо гнул свою линию.
— Да не видать что–то, — Загребельный доложил о своих наблюдениях.
— А может он с другой стороны? — Клюев повернул голову к левому борту, приборы на котором были разбиты полностью.
— Все, хватит думать да гадать! — Леший взялся за рукоять двери. — Надо выходить.
— Командир! — Ертаев остановил Андрюху. — Плохо ему. Очень плохо. Боюсь вот–вот помрет. — Казах засовывал под промокшую от крови одежду Серебрянцева марлевые салфетки из медицинского пакета.
— Муратик, ты у нас тут один фельдшер. Так что это твоя работа, — с железом в голосе проскрежетал Загребельный. — Вот и занимайся!
— Не фельдшер я, а сын фельдшера, — Мурат тяжело вздохнул и полез за новой порцией промедола.
— Пошли! — Леший кивнул мне, вскинул автомат и распахнул стальные створки.
Оказавшись снаружи, я и Загребельный ошеломленно замерли. Цирк–зоопарк, ну и война была! Сколько же тварей мы тут покосили?! Сотню? А может полторы? Вся проезжая часть, обочины, пустырь перед кладбищем были усеяны трупами упырей. Сейчас они превратились в скользкие серые лужи. Лишь только человек с фантазией и бурным воображением мог разглядеть в них черты тех отвратительных созданий, которые всего несколько минут назад шли на приступ нашей крохотной крепости.
— Да–а–а… — протянул Загребельный. — Хорошо, что упыри, прямо скажем, не гиганты, да к тому же особой живучестью не отличаются, а то бы в жизни не отбились.
— А мы и не отбились. Нам кое–кто помог, если ты, конечно, не забыл, — я перестал пялиться на отвратительные останки трупоедов и настороженно огляделся по сторонам.
— Чисто вроде, — то ли спросил, то ли констатировал очевидный факт Андрюха.
— Да как сказать… — я зябко поежился. — Есть здесь что–то… Как будто в самом воздухе… Тебе не кажется?
Ощущение было такое, будто вокруг нас сейчас находился не легкий невесомый воздух, а жидкость, правда такая же легкая и невесомая. Ее можно было почувствовать только лишь совершив резкое движение. Тогда невидимая субстанция создавала едва уловимое сопротивление, которое проявлялось не только в давлении, но и в слабом покалывании, потрескивании электрических разрядов, словно при какой–нибудь физиотерапевтической процедуре.
— Думаешь, это он… Хозяин? — Леший поводил стволом Калашникова из стороны в сторону, из чего следовало, что Андрюха тоже почувствовал, и это нечто необъяснимое насторожило моего приятеля.
— Раньше я с таким не сталкивался, — уклончиво ответил я.
— Убираться отсюда надо, и поскорее, — подвел итог нашей короткой разведке подполковник. Не дожидаясь моего ответа, он тут же переспросил: — Так говоришь, из болта выберешься?
— Постараюсь, — я глянул в сторону черных луж, которые аляповатым узором покрывали поросшую мертвым кустарником низинку. — Да и не болото это. Похоже речушка здесь какая–то текла. Труба под дорогой засорилась, вот и она разлилась.
— Да мне насрать, ручей, болото, хоть океан, лишь бы мы тут не засели! — Загребельного нервировала неизвестность и шаткость ситуации. Ведь в любой момент могло произойти что угодно.
— Выберусь, — повторил я уже более уверенно.
— Хорошо, — у Андрюхи слегка отлегло от сердца. — Теперь надо подумать, как эту липкую дрянь с пути убрать.
— У меня две лопаты имеются, — вспомнил я.
На том и порешили. Загребельный взял себе на подмогу Соколовского и Клюева. Двое должны были расчищать путь, третий страховать и достреливать тех тварей, которые все еще могли оставаться в живых.
Прежде чем забраться на водительское сиденье, я быстро оглядел всех оставшихся внутри БТРа людей. Сквозь открытые двери проникало достаточно света, чтобы увидеть их лица, вглядеться в глаза, понять состояние и настроение. Самым пасмурным и хмурым пожалуй был Мурат. Он понимал, что ничем не может помочь смертельно раненому старику, и эта мысль, эта тяжесть многотонной глыбой накатывала на него, плющила, заставляла сутулиться и прятать глаза.
Недалеко от Ертаева ушел и Блюмер. Он сидел на одном из ящиков, прижав к груди окровавленную культю, и тупо, обреченно уставился в пустоту перед собой. Я ужаснулся, лишь только представив себе, что сейчас творится на душе у этого человека. Он практически свел в могилу Серебрянцева, потерял руку, лишился нашего доверия и расположения. Он сейчас самый настоящий изгой, от которого все отвернулись.
В отличие от неподвижного аспиранта Нестеров проявлял завидную активность. Он пытался разобрать завалы из инструментов и по большей части разбитого оборудования. Все, что уцелело, складывалось и увязывалось. Все, что не подлежало ремонту и восстановлению, летело за борт. Встретившись с майором взглядами, я кивнул, молодец, мол, продолжай в том же духе.
Однако мой самый долгий и самый внимательный взгляд был адресован конечно же Лизе. Она уже достаточно пришла в себя, чтобы заняться братом. Девушка уложила Пашку поудобней, сняла с себя куртку и засунула ему под голову.
— Не приходит в себя, — Лиза подняла на меня глаза, в которых застыл ужас.
— Мурат, ты пацана смотрел? — я тут же повернулся к казаху.
— Смотрел, товарищ полковник. Пока без сознания.
— Вижу, что без сознания! А дальше–то что? Когда очнется?
— Череп у него вроде целый, только шишку здоровенную набил. Так что, скорее всего, сильное сотрясение. Я тут ничего поделать не могу. Нету у меня средств, чтобы его вывести. Даже нашатыря нет. Ждать надо.
— Ладно, черт с тобой, лекарь хренов! Будем ждать. — Наклонившись к Лизе, я предупредил: — Сейчас машину дергать буду. Ты проследи, чтобы Пашку не очень мотыляло. Ему покой нужен. Я знаю, у меня уже такое было.
Лиза кивнула, и я поцеловал ее в лоб.
— Вот и умница.
Когда я пробрался на место водителя, то обнаружил, что часть приборов разбита. Осколки гранаты угодили в аппарат переговорного устройства, разгрохали несколько указателей и контрольных ламп на щитке приборов, досталось и одному из ТНПО–115, который располагался в левом скуловом бронелисте корпуса. Вообще–то могло быть и хуже. Поздравив себя с минимальными потерями, я запустил двигатель.
Как и было обещано, «302–ой» своим ходом выбрался из зловонной черной жижи. Далее я понемногу сдавал назад, а мои компаньоны расчищали путь. Их брезгливые вопли и чертыхания слышались даже сквозь рокот мотора. Да уж, в том чтобы лопатами черпать все это дерьмо, и впрямь нет ничего привлекательного.
Добравшись до проезжей части, где трупы упырей, вернее то, во что они превратились, лежали не так густо, у меня наконец получилось развернуться. Надумай я сделать это раньше, и группе поддержки довелось бы перекидать с пол тонны отвратительной, источающей запах смерти и разложения массы.
Все это мероприятие заняло минут пятнадцать. Очень быстро для такого объема работ. Да оно и понятно, каждого из нас подгонял страх. Нет, это был конечно же не тот липкий ужас, от которого цепенеют руки и ноги, это было какое–то смутное беспокойство, ощущение чьего–то присутствия, настороженного оценивающего взгляда. И ведь черт его знает, с какой целью на тебя пялятся. Оценивают твои поступки? Хорошо, если так. Ну, а вдруг решают жить тебе или нет?
Наверное, как раз когда я задавал себе этот вопрос, кто–то другой, там, на небесах, подбросил медный пятак, выясняя тот же самый вопрос. «Орел» — жить, «решка» — нет. Выпала «решка», и это означало, что для одного из нас жизнь оборвалась.
— Товарищ полковник, — меня резко дернули за плечо.
— Что? — я обернулся и увидел хмурое лицо Ертаева.
— Конец… — Мурат опустил голову. — Старик умер.
— Он же только что шевелился! Я видела! — простонала рыдающая возле тела ученого Лиза.
— Судороги, — пояснил казах, даже не поворачиваясь к ней. — Это были предсмертные судороги.
— Но ведь он же столько вынес, столько пережил! Как же так? Нельзя же так!
Горе придало девушке силы. Теперь она кричала уже во весь голос, и этот крик разбудил ее гнев. Правда Лиза еще не очень понимала на кого хочет его обрушить. То ли на Блюмера, из рук которого вывалилась злополучная граната, то ли на Мурата, который не смог спасти старика. Должно быть, вера в Ертаева угасла еще не до конца, поэтому Лиза и бросилась именно к нему.
— Да сделай же что–нибудь! — моя подруга замолотила кулаками по спине казаха.
— Все уже! Кончено! — Мурат перехватил ее руки. — Я чудес делать не умею!
Чу–де–са. Произнесенное Муратом слово, будто заблудилось в лабиринте моих извилин. Оно стало плутать там, тыкаться в тупики и взывать о помощи. Чу–де–са! Чу–де–са! Все громче и громче звучало у меня в голове. Кто умеет делать чудеса? ОН! Чудеса умеет делать только ОН! Ответ пришел из самой глубины сознания, оттуда, где обычно зарождаются наиболее безумные идеи и планы.
— В машину! Все в машину! — заорал я, вспоминая как быстро отмирают клетки лишенного кислорода мозга. Кто знает, может восстановить их для Хозяина это как два пальца… Ну, а если нет, если время будет утеряно безвозвратно? — Быстрее, черт бы вас побрал!
Леший и его люди на бегу отшвыривали измазанные в серую тягучую массу лопаты и рысью неслись к распахнутым дверям бронетранспортера. Бывалые солдаты реагируют на такие команды очень быстро, без лишних вопросов и разговоров.
Первый, второй, третий… вот все и внутри! Я принял людей на борт и еще до того как захлопнулись стальные створки рванул БТР вперед. Хотя и старался вести машину по чистому асфальту, но все же нескольких трупоедов на колеса навернул. Понял это когда что–то замолотило по колесным аркам. Ладно, черт с ним, потом отскребу. Сейчас главное успеть, побыстрее доставить Ипатича до места.
Где именно находилось это таинственное место, я не имел ни малейшего представления. Ясно только что не здесь, среди трупов упырей, полакомиться которыми вскоре сползутся целые полчища всякой–разной, мерзкой, уродливой нечисти. И еще ясно, что в этом месте должны быть деревья. Может хозяин питается ими или черпает из них какую–то особую силу? Ничего, что они мертвые. Может и в мертвых еще кое–что осталось?
Если мои догадки были верны, то опушка видневшегося неподалеку леса являлась как раз тем самым заветным местом. А посему, буквально слетев с асфальта, я погнал тяжелую машину по заросшим высокой травой кочкам. Скорее туда, где на фоне угрюмой черной стены леса белеют, будто светятся стволы хрупких изящных берез.
— Держитесь! — мой крик потонул в окружающем шуме и грохоте.
— Куда тебя черт несет?! Что происходит?! — Леший безуспешно пытался уцепиться за гладкие стены. В отличие от меня шлемофона у него не было. Хорошенько треснувшись о низкий потолок, он прямо таки взбесился: — Чего молчишь, мать твою!
— Серебрянцев умер! — прокричал я, стараясь удержать неистово скачущую машину.
— Понятно! — подполковник помрачнел. — С такими–то дырками…
Об окончании этой фразы я скорее догадался, чем разобрал ее на фоне надрывного рева мотора, крепкой брани бойцов, лязга и скрежета перекатывающихся по полу предметов.
— Оставим его здесь, на опушке! — я ткнул пальцем в смотровой люк.
— Конечно, надо похоронить! — согласился Загребельный.
— Да не похоронить, черт бы тебя побрал! — возмутился я.
— А как же… — до моего приятеля сегодня как–то все на удивление туго доходило.
— Оставим просто так! Вдруг Хозяин поможет?!
— Ну–у–у… — Леший даже не нашел что ответить.
— Баранки гну! — зло выдохнул я. — Это его шанс! Последний шанс старика!
— Крохотный! Ничтожный! — Андрюха недоверчиво покачал головой.
— Все равно попробуем! — выкрикивая эти слова, я уже давил на тормоз. — Все! Приехали! Выносите его!
Приказ есть приказ. Пока выгружали тело ученого, никто из наших людей не проронил ни слова, даже Лиза. Я кинул парням старую, случайно завалявшуюся у меня пращ–палатку, и Серебрянцева положили на нее. Все это происходило на маленькой, размером не более волейбольной площадки полянке, с трех сторон окруженной стеной мертвых берез. Стволы их благодаря какому–то невероятному чуду остались белыми. И это было удивительно. Белые деревья в черном–пречерном мире. Как ни странно, но на мгновение я даже позавидовал Ипатичу. Навечно остаться здесь это не то, что вперемешку с грудами мусора украшать собой помойку в каком–нибудь задрипаном городишке.
— Жаль лопаты выбросили, — прервал всеобщее молчание практичный и до невозможности приземленный Клюев.
Слова прапорщика обожгли меня как удар кнута. Цирк–зоопарк, какие еще к дьяволу лопаты!
— Оставляем его так и отходим, — приказал я.
— Что, закапывать не будем? — удивился десантник. — Его же сожрут через полчаса.
— Не по–людски это как–то, — поддержал Клюева милиционер.
— Закапывать не будем, — в моем голосе зазвучал металл. — А ну, живо все в машину!
Я чувствовал, что это решение, мягко сказать, не нашло понимания в душах бойцов. А Лиза, так та вообще смотрела на меня широко открытыми глазами, будто только теперь разглядела какое я чудовище.
— Выполнять приказ! Времени нет! — сержантским тоном поддержал меня Загребельный, и мы вместе с ним чуть ли не пинками стали загонять людей в стальное брюхо «восьмидесятки».
Минут через пять я вновь вывел «302–го» на дорогу и остановился так, чтобы полянка, на которой мы оставили старика, просматривалась как можно лучше. Тут же приказал волком глядящему на меня снайперу:
— Лиза, хватай автомат и марш наружу! Смотри осторожно, не измажься! Броню всю упыри загадили.
Отдавая приказ жестким, не терпящим возражения голосом, я сводил счеты с этой глупой девчонкой. Вроде как и дочь офицера, а дожила до девятнадцати лет да так и не уяснила две главные армейские заповеди. Первая — командир всегда прав. Вторая — если командир неправ, смотри первую заповедь.
Вместе с Лизой на разбитый асфальт дороги выбрался и Соколовский, а чуть погодя я и все остальные, естественно, за исключением Блюмера. Аспирант по–прежнему сидел в своем углу, как приклеенный. Ну и черт с ним! Пока нам его ствол без надобности.
— Значит так, ставлю задачу! — я указал на березовую рощу. — Вон там лежит наш друг. Если к нему хоть какая–нибудь падла сунется, расстрелять к едрени фени, сделать из нее решето. — Я сфокусировал свой взгляд на Лизе: — Боец Орлова, вам все понятно?
— Понятно, — пролепетала сбитая с столку девушка.
Лизе вряд ли что–либо было понятно, но спорить она не решалась. Зато вот Нестеров…
— Григорич, может, объяснишь что все это значит? Что за хрень мы тут творим? — с раздражением в голосе потребовал милиционер.
— Хозяина леса ждем, — совершенно серьезно ответил я. — Только он Серебрянцева и сможет поднять.
— Кого?! Хозяина?! — вырвалось сразу у нескольких человек.
— Ого! Круто, товарищ полковник! — тут же восхищенно воскликнул Мурат Ертаев. — Я бы до такого в жизни не додумался!
Глядя на воспрянувшего духом казаха, сразу становилось понятно, что он более чем кто–либо другой желает, чтобы все получилось, чтобы Хозяин пришел, и старик снова вернулся к жизни. Только тогда Мурат сможет снять с души камень. А иначе… Кто знает, может лекарь–самоучка сделал что–либо не так или не сделал то, что ему полагалось.
— Как же он выглядит, Хозяин этот? — Лиза виновато покосилась на меня. — А то я ведь и подстрелить его могу. Не узнаю ведь.
— Мне кажется, что вот кого–кого, а Хозяина мы сразу узнаем. А насчет подстрелить… — я с иронией поглядел на свой АКС. — Думаю, из этой штуки его не возьмешь. А теперь давайте ждать!
Таковым был мой последний приказ, моя последняя инструкция. Все что я мог придумать, сделать и сказать, уже было придумано, сделано и сказано. Теперь оставалось лишь выяснить на что годятся все эти старания.
Стоя около БТРа, держа автомат наготове, я вдруг почувствовал, что время распалось. Оно стало подобно реке с раздвоившимся руслом. В одном широком рукаве воды текли медленно и лениво, в другом, узком, неслись с дикой умопомрачительной скоростью, вскипая бурунами и водоворотами. Именно в этом бешено несущемся временном потоке и находился сейчас старик–ученый. Каждая минута промедления для Серебрянцева означала шаг, да какой там шаг, гигантский скачек по пути, на котором не бывает возврата. Все же остальные… я, Загребельный, Лиза, люди, стоящие рядом, все твари вокруг, этот гребаный, неизвестно где запропастившийся Хозяин… все мы мирно покачивались в спокойных водах, наслаждаясь их размеренным, неспешным течением. Это было неправильно, это было чудовищно, но поделать здесь уже было ничего не возможно.
— Максим! — голос Лешего вернул меня к реальности. — Четверть часа стоим. — Мой приятель демонстративно взглянул на часы, а затем поднял глаза к быстро темнеющему небу.
— Не придет он… Хозяин этот, — худший прогноз как всегда прозвучал из уст прапорщика ВДВ.
— Он никогда не показывался людям, — задумчиво протянул Соколовский. — Может и сейчас не хочет?
— Давайте отъедем подальше, — тут же нашлась Лиза, — а потом вернемся.
— Когда это потом? — Загребельный хмуро покосился на девушку.
— Часа через пол, — Лиза съежилась под взглядом подполковника ФСБ. — Может Хозяину этого времени хватит?
— Часа через пол мы должны быть уже очень далеко, если конечно не хотим составить компанию старику. — Слова Лешего прозвучали как приговор, как аксиома, которая, как известно, не требует доказательств.
— Но мы же не оставим его вот просто так! — простонала моя подруга.
— Оставим, Лизонька, оставим… — я обнял девушку и прижал ее к своей груди. Лизу трясло, и хотя она была без куртки, не думаю, что это из–за холода. — Давай, иди к брату. Здесь уже ничего не поделаешь, не исправишь, а вот Павлу сейчас как раз нужна твоя забота. — Я стер ладонью текущую по щеке девушки слезу и подтолкнул ее к распахнутой бронедвери. — Иди внутрь. — Вслед за этой просьбой последовал общий приказ: — Всем внутрь!
Перед тем как вернуться в машину, мы с Лешим последний раз поглядели в сторону березовой рощи.
— Перекрестить его напоследок, что ли? — пробубнил Загребельный.
— Он в бога не верил, как и мы, грешники.
— «Спи спокойно, дорогой товарищ», думаешь, лучше?
— Для него, наверное, лучше. Он ведь нас товарищами называл, помнишь?
Леший ничего не ответил, и я понял, что он и впрямь вспоминает. Седые, длинные до плеч волосы, нос картошкой, на котором висели перекошенные от старости и перенесенных травм очки, нечесаная, спутанная борода, и улыбка… Добрая, по–отцовски снисходительная улыбка человека, который, не смотря ни на что, не потерял веру в жизнь. Как ни горько, но этой улыбки, этого лица мы уже больше не увидим никогда.
— Поехали!
Я протиснулся в дверь и, стараясь не задеть Пашку, пробрался на водительское место. Спустя всего мгновение «302–ой» вздрогнул от голоса взревевшего двигателя.
Через минуту мы уже вновь катили по плотному коридору из мертвых деревьев. Лес оставался все таким же мрачным и неприветливым. Да только на сей раз это как–то совсем не пробирало. Вряд ли что–либо могло оказаться чернее настроения людей, которые только что потеряли друга.
Каждый молча и угрюмо пытался заниматься своим делом. Я вел машину, а сидящий рядом Леший сосредоточено штудировал лежащую на коленях карту.
Краем глаза взглянув на извилистые линии рек, многоугольники населенных пунктов, затейливые кренделя высоток и прудов, меня вдруг как током звездануло. Карта, мать твою! Карта!
— Ах ты, чекистская рожа! — заорал я вскипая. — Ты что, на карту поглядеть не мог? Кладбище проворонил! Да знай мы раньше…
Я не успел закончить. Загребельный прореагировал молниеносно. Не беспокоясь о сохранности невероятно ценного сейчас плана местности, комкая и без того мятую ветхую бумагу, он схватил его и резко сунул мне под нос.
— На, смотри! — разъяренный Андрюха тыкал пальцем в карту. — Вот Пахра, вот Шаганино, а вот… Что? Правильно, дырка! Ни Щапово, ни окрестностей, ни кладбища этого гребаного!
Леший отдернул километровку от моего лица и несколько секунд упрямо молчал, неподвижно уставившись сквозь стекло смотрового люка. По плотно сжатым губам, по тому как гневно раздувались его ноздри стало понятно какая буря бушует в груди у подполковника. Наконец, огромным усилием воли Андрюха взял себя в руки:
— Мне эту карту, между прочим, совсем не в штабе выдали. Я ее в планшете у одного жмура добыл, которого, кстати, уже наполовину сожрали. Само собой и бумаге досталось.
Тут мне стало стыдно. К горечи потери, к и без того дрянному настроению добавилось еще и щемящая досада от своего промаха, от своей глупости и несдержанности.
— Ну, ты того… Ладно… Прости уж… — я протянул руку и потрепал приятеля по мощному плечу.
Тот ничего не ответил, но и не отстранился. Хороший знак. Уже очень скоро до Андрюхи дойдет, что это я сглупил и очень раскаиваюсь. Жизнь, такая… собачья можно сказать. Нервы совсем ни к черту!
Пока Загребельный еще полностью не остыл, мы ехали молча. Покрытый лесом участок закончился, и БТР теперь полз по длинной ровной как стрела дороге. Она была с двух сторон обсажена высокими раскидистыми деревьями и бежала через обширные плодородные крестьянские поля. Так было когда–то.
Сейчас автодорога напоминало цепочку доминошных костей, небрежно составленную на скомканном одеяле. Каждый прямоугольник, разделенный черными порезами трещин, норовил либо сдвинуться в сторону, либо накрениться, либо загрузнуть в нестабильную мягкую поверхность. Проехать, конечно, можно, да только осторожно. Руководствуясь именно этим принципом, я перешел на вторую передачу.
Деревьев по краям дороги практически не осталось. Они были выворочены с корнем и теперь валялись по всей округе. Часть великанов засела в глубоких геометрически правильных провалах с оплавленными краями. Сеть этих черных, словно продавленных в земле углублений мне кое о чем говорила. Судя по всему, здесь находились заглубленные объекты второго кольца противоракетной обороны Москвы. Ханхи нанесли удар, и поверхность земли вмялась, превращая подземные бетонные бункеры в плотно утрамбованные могилы, в которых навечно остались сотни моих братьев по оружию.
Вспоминая об их страшной участи, я поразился тому, какая все–таки сука эта жизнь! Ведь надо же было так повернуться, чтобы те, кого я так люто ненавидел, и оказались создателями Земли. Мы обязаны им как своим появлением на свет, так и своей гибелью. Гибелью… За что ж так сурово? Разве я или Леший, или те офицеры, что лежат здесь под землей, виноваты? А может и впрямь виноваты? В том что не хотели ничего видеть и понимать, в том что как бараны подчинялись погонщикам и безмолвно брели куда укажут.
Не знаю как далеко могли завести меня эти рассуждения, если бы не голос Загребельного:
— Вон те развалины, это Ознобышино, — Андрюха указал рукой левее дороги. — Судя по карте, там тоже есть кладбище.
— Да есть, — я поглядел в сторону, куда указывал мой приятель. — Вернее было. Только сейчас там безопасно. Точно знаю. Подольчане не могли оставить эту мерзость вблизи Варшавского шоссе. Это ведь одна из основных дорог, ведущих в город, сам понимаешь…
Когда Загребельный кивнул, я продолжил:
— Кладбище залили напалмом и сожгли. Причем процедуру эту повторяли три или четыре раза. Чтобы, значит, наверняка, чтобы в земле и намека на трупы, на дух разложения не оставить.
— Молодцы, — Леший одобрительно кивнул. — А ты тут часто бываешь?
— Частенько. Порой два–три раза в месяц.
Это была правда. Подольск являлся самым крупным поселением Подмосковья, поэтому, само собой, и работы здесь всегда хватало.
Наконец добравшись до широкой ровной лены Варшавского шоссе, я почувствовал, как теплеет на душе. Оставшиеся пять километров можно было назвать прогулкой, легкой прогулкой. На шоссе я знал каждый могильник, каждый столб, каждый брошенный у обочины автомобиль. На самом въезде в город располагался крупный лесной массив. Должно быть это был самый безопасный лес на планете. Даже название у него сохранилось мирное и доброе — лесопарк «Дубки». Хищных тварей туда просто не пускали. Группы охотников регулярно прочесывали лесные угодья, выслеживали их и убивали. Съедобная дичь шла на стол Падольчан, а несъедобная… По ночам ее было кому оприходовать.
Такой жесткий, бдительный контроль над прилегающими к поселку территориями был совсем не случаен. У местных жителей уже имелся горький опыт соседства с обитателями леса. Обошелся он тогда примерно в девятьсот человеческих душ. Невероятно высокая страшная цена! Второй раз платить ее никто не собирался.
С появлением многоэтажных домов пригородное шоссе незаметно превратилось в широкую городскую улицу. Она носила имя Кирова. Как и полагается улица, нареченная в честь видного советского деятеля, являлась одной из центральных улиц города. Это вам не какая–нибудь замызганная Садовая или, к примеру, улица Строителей. Здесь все должно было, так сказать, соответствовать: шесть полос движения, госучреждения, объекты соцкультбыта, памятники героям войны, банки и дорогие магазины. Все это было… Вот именно, было здесь еще каких–то пару лет назад.
Сейчас Подольск встречал нас руинами. Когда–то на юго–западной окраине города шли бои. Их следы виднелись повсюду. Странные, вызывавшие растерянность, а вслед за ней и холодный нервный озноб следы. В наступивших сумерках один за другим возникали изуродованные, превращенные в гигантских чудовищных монстров здания. Основной бой шел где–то далеко за Октябрьским проспектом, но и сюда, до улицы Кирова докатились его страшные отголоски.
Проезжая мимо двух башен–близнецов, ранее принадлежащих центральному архиву минобороны, я уже почти традиционно поднял глаза вверх. Последних этажей у обоих зданий не было. Они испарились, исчезли под ударом высокотемпературной плазмы. Стены тех помещений, что оказались под ними расплавились и вскипели. Этот поток хлынул вниз, превращая многоэтажки в подобие гигантских оплавленных свечей. По пути раскаленная бурлящая масса застывала, образовывала пугающие сюрреалистические барельефы и целые скульптурные композиции. Все они с неизменным упорством и постоянством изображали одно и тоже? ужас, смерть и разрушение. Предзакатные сумерки делали эти изваяния еще более зловещими и неправдоподобными. Тени, которые они отбрасывали, походили на когтистые лапы, клешни, щупальца жадно тянущиеся к земле, а стало быть, и ко всем тем, кто по ней ходит.
Далее вдоль улицы стояло три длинных административных здания. Вроде бы корпуса все того же военного архива и ничего там такого… сверхсекретного… оборонного… Да только вот странная штука, ханхи их буквально изрешетили. Оплавленные дырки, в которые легко и свободно мог проехать железнодорожный состав, делали здания похожими на куски баллистического геля, в которые угодили кучные очереди зажигательных пуль. Энергии плазменных сгустков хватило не только чтобы прожечь каменные стены. Так и не растраченную ярость и мощь они выплеснули на многострадальное тело нашей планеты, покрыв его глубокими черными ранами.
Один из этих оплавленных котлованов поглотил солидный кусок дорожного полотна, оставив для проезда лишь крайнюю полосу. Я помнил это и уменьшил скорость. Не хватало еще впотьмах не разглядеть и ухнуть в провал вверх колесами.
Именно в тот самый момент, когда я и протискивался по этому узкому мостку, Леший нарушил тягостное молчание:? Впечатляет,? кивнул он в сторону, проплывающего по правому борту купола, покрытого черным камуфляжем нагара.? Дворец спорта,? я проследил за его взглядом.? Похоже на их боевой модуль. Будто все–таки завалили его, проклятого, скинули с небес.
Я ничего не ответил. Подумалось, что ханхи, кем бы они ни были на самом деле и какими бы высокими принципами не руководствовались, для нас навсегда останутся злом. Даже Андрюха, человек, знавший всю правду, не может относиться к ним по–иному. Он, да наверное и я, всегда будем тянуться к оружию при одном лишь их упоминании.
О том, что только люди с оружием могут спасти и защитить стремительно гибнущее человечество, мне тут же был знак. У дороги, на небольшой вымощенной бетонными плитами площади замерли три отливающие сталью фигуры. Солдаты Великой Отечественной, с ППШ в руках, под развивающимся флагом со звездой. Не далеко от монумента лежало опрокинутое на бок противотанковое орудие, знаменитая ЗИС–2. Бойцы из прошлого, которые насмерть стояли здесь в сорок первом, словно и теперь закрыли город своей грудью. Закрепились на огневом рубеже и не позволили смерти проникнуть вглубь жилых кварталов.
Таковой была первая мысль, приходящая в голову при взгляде на это место. Сожженная, разгромленная площадь являлась как бы границей дальше которой разрушения не пошли. Продолжая продвигаться по улице Кирова, мы видели лишь заброшенные жилые дома, большую часть из которых составляли пятиэтажки хрущевских времен. Как и везде их украшали пятна черной плесени, по которым лианами извивались полосы сульфитных потеков.
Чувствовалось приближение ночи. Улицы были безмолвны и пустынны. Все люди, днем промышлявшие за пределами периметра, уже вернулись в поселок, а твари, которых местные жители теснили и нещадно уничтожали, еще не успели наползти. Лишь по закоулкам, грудам мусора да салонам разграбленных или сожженных автомобилей шерудили какие–то мелкие падальщики. Иногда они словно тени, оторвавшиеся от огромного и могучего тела мрака, перекатывались из одного темного угла в другой, выскакивали на дорогу. Тогда я давил их колесами «восьмидесятки» с наслаждением представляя, как хрустят кости и панцири.
Когда впереди на фоне безвкусного нагромождения кубов и параллелепипедов, именуемого зданием подольской администрации, замаячил светлый продолговатый силуэт, уже почти стемнело. Троллейбус стоял прямо поперек дороги. Он был выкрашен в белый цвет, а на борту красовалась красная надпись: «Поселок «ПОДОЛЬСК“, 300 м.». Того же цвета, что и надпись стрелка указывала направление, в котором эти самые 300 м. следует пройти, ну или проехать, если, конечно, есть на чем. Пока, слава богу, мы ехали. Мысленно выразив благодарность боевому товарищу по имени «302–ой», я свернул направо, с улицы Кирова на не менее широкую Матросскую.
Впереди горел свет. Уже привыкший к Одинцовской экономии я счел это чрезмерной роскошью, но все же в глубине души порадовался. Свет означал? жизнь. Цирк–зоопарк, сегодня мы будем жить!

Глава 15

Поселок в Подольске значительно отличался от крепости, которую Крайчек возвел в Одинцово. И это не только потому, что был он раз в пять крупнее. Дело в том, что Подольчане совершенно по–иному подошли к принципу обороны. Отцы–основатели решили, что для этой цели жилые кварталы годятся куда меньше, чем узкие, покрученные лабиринты промышленной зоны. В чем–то они были правы, в чем–то нет, но, тем не менее, именно так и возник поселок на месте старой промзоны «Зингер».
Получился этакий огромный треугольник, образованный путями Курской железной дороги, улицами Большая Серпуховская и Комсомольская. Весь он был плотно утыкан самыми разнообразными сооружениями, большую часть которых составляли производственные корпуса, склады, заводские административные здания. Пространство между ними заполняли крытые переходы, подстанции, гаражи, замершие на подъездных путях вагоны, сети теплотрасс и трубопроводов, целые поля старых грузовиков и фургонов. Короче, месиво получалось еще то!
Однако существовало одно место, которое кардинальным образом отличалось от всего остального поселка. Располагалось оно в северном углу треугольного периметра и именовалось когда–то «Центральным рынком города Подольска». Сейчас это походило на огромный железный холм. Все сооружения находившиеся по–соседству с рынком были объединены с ним в единую конструкцию зашитую железом, обложенную кирпичом, укрепленную бетоном. От основного тела колонии этот сухопутный броненосец отделялся широкой улицей Матросской, перегораживать которую баррикадами не стали. Так что на скалистый островок с гордым названием «Рынок» можно было попасть либо через отдельные хорошо охраняемые ворота со стороны Большой Серпуховской, либо через надземный пешеходный переход, перекинутый через всю ту же Матросскую.
Это специфическое, несколько обособленное расположение рынка сразу отразилось на контингенте его обитателей. Там стали концентрироваться разнообразные темные личности, которые старались держаться особняком и с большой неохотой принимали участие в жизни коммуны. Вскоре к ним добавились мелкие ремесленники и всякие купи–продай. Вот тогда–то на рынке и закипели «рыночные отношения».
Организовал и возглавил их некий Фома. Вообще–то звали этого человека Владимир Фомин, и был он коммерческим директором какого–то небольшого банка. Да только прозвище штука прилипчивая, вот и приклеилось так, что теперь уж и не оторвать.
Рыночная артель была далеко не единственной в Подольской колонии. Так уж повелось, что проживающие рядом люди обычно объединяются в отдельные группы, выбирают себе лидера. Тоже самое произошло и в Подольске. Здесь возникли так называемые Дома, во главе которых стояли старосты. Руководство поселка не видело в этом ничего ненормального или предосудительного. Ведь всегда были кооперативы и домовые комитеты со своими председателями. А если говорить об армии, то без младших командиров она вообще немыслима. Кто, скажите на милость, будет поднимать солдат в штыковую атаку или выявлять «вшивники» на строевом смотру? Генерал? Черта с два! Эта «вдохновляющая» работенка всегда доставалась все тому же только что ввинтившему звездочки в погоны летёхе, ну или старлею, который уже не только выработал командный голос, но и неоднократно успел его сорвать.
Конечно же Подольские старосты «вшивники» не искали и по карманам не шарили, да и вообще старались в личную жизнь своих подчиненных не соваться. Им с головой хватало вопросов благоустройства жилой зоны, поддержания там порядка и обороны выделенного Дому участка периметра.
Вот так и жили. Днем метр за метром, здание за зданием шерстили все окрестные районы в поисках продуктов, медикаментов и всего того, что могло пригодиться в хозяйстве. Ночью зорко следили за генераторами, питающими прожектора периметра, да жгли костры в тех местах, где электричества не хватало.
Все это вспомнилось, когда я подъезжал к поселку, когда продвигался вдоль длинной железной стены, которой был обнесен бывший троллейбусный парк. Сверху на меня глазели караульные. Кое–кто из них приветственно махал руками. Иногда я отвечал коротким гудком клаксона. И это был не только знак вежливости, это была просьба поскорее открыть ворота.
Ворота в Подольске были обычными, не то что у Крайчека. Они бы не выдержали и четверти того натиска, того давления, которому могли противостоять Одинцовские грузовики. Но здесь имелось и одно бесспорное преимущество. Открывались эти двери довольно быстро. Когда я подъехал к ним, стальные створки оказались уже гостеприимно распахнутыми.
Въехав внутрь, я немного попетлял в лабиринте из старых троллейбусов. Чтобы добраться до места, где обычно парковался «302–ой», потребовалось не более пяти минут. Когда впереди поднялась стена огромного сборочного цеха, я выключил мотор.
— Все, — я поглядел на сидевшего рядом Лешего. — Все! Приехали!
Этот возглас был обращен уже ко всем, кто неподвижно сидел в десантном отделении и чутко вслушивался в неправдоподобную звенящую тишину. Похоже, мои товарищи все никак не могли поверить, что она больше не таит в себе угрозы, что это просто тишина, в которой можно расслабиться, вспомнить, что в мире есть не только война и смерть, но и доброта, счастье, любовь.
Выгружаться начали не спеша. Сказывалось настроение, усталость, безотчетное желание двигаться медленно и плавно. Да еще и Пашка… Со все еще находившимся без сознания мальчишкой приходилось обращаться очень нежно и аккуратно. Именно когда мы вынесли пацана и уложили его на основательно облысевший газон, к нам и подошли. Два человека. Одного из них я хорошо знал. Дима Устинов — староста Дома «Норд–Спринт». Штабная зона, в которой мы сейчас находились, как раз и являлась доверенным ему участком ответственности и обороны.
Нынешний вид моего БТРа настолько отличался от того, который привык лицезреть Подольский старожил, что вместо традиционного «Наше вам с кисточкой» Устинов ошарашено протянул:
— Это чё с вами такое приключилось?
— Это?
Вслед за Дмитрием я критически оглядел свою «восьмидесятку». Темный провал на месте второго колеса, погнутые пулеметные стволы, битые фары и приборы наблюдения. Испещренный царапинами замызганный корпус поблескивал отвратительными, распространяющими зловоние потеками.
— Да много чего, Дима, — я горько усмехнулся. — Задолбаешься рассказывать.
— А люди эти откуда? — Устинова в основном заинтересовала одетая в добротный камуфляж, хорошо экипированная команда Лешего.
— Из Одинцово.
— А чё это они? — Дима скривился в ехидной улыбке. — Сперва от нас туда драпали, а теперь выходит назад? Что, не по нутру пришлось американское руководство? — при этих словах староста пихнул в бок бойца, с которым пришел, и тот согласно закивал.
Я в упор, с ледяным холодом в глазах поглядел на обоих приятелей, и улыбки с их лиц начали сползать.
— Нету больше Одинцово, — хриплым голосом я пояснил то, на что до этого намекал мой суровый взгляд.
— К–к–как нету? — глаза двух Подольчан стали круглыми как блюдца, а приятель Устинова едва не выронил свой автомат.
— Вот так, — я тяжело вздохнул. — Пустая теперь крепость стоит. Хотите, можете завтра же туда переселяться. Только не советую.
— Не, Григорич, ты растолкуй! Как же так? — Дима даже не прореагировал на мою мрачную шутку. — Куда люди подевались?
— Митрофаныч у себя?
Вместо ответа я покосился на высокое административное здание, до которого было не более полста шагов. В былые времена там располагался банк и бизнес–центр, а теперь штаб всего поселка.
— Митрофаныч? — Дима не сразу смог переключиться на новую тему. — Ну да, у себя. Где ж ему еще быть?
— Тогда давай, устрой моих людей на ночлег, а через часок подгребай к нему, там и поговорим.
— Лады, — Устинов с готовностью согласился. Наверное, сразу смекнул, что еще до нашего разговора сумеет потолковать с Одинцовцами, расспросить, выяснить в чем же, в конце концов, дело.
Безошибочно определив в Загребельном старшего, Дмитрий уже хотел направиться к нему, да только я его притормозил:
— У вас в больничке носилки имеются?
— Имеются. Точно знаю, — Устинов кивнул.
— У меня тут раненый. Без сознания.
— Понял. Сейчас сделаем, — Дима обернулся к своему товарищу. — А ну, Васек, давай, сгоняй. И еще там кого–нибудь в помощь прихвати.
Васек был моложе Устинова и к тому же находился у него в подчинении, потому, само собой, безропотно подчинился.
Ожидая пока из лазарета прибудет подмога, мы с Дмитрием подошли к Лешему.
— Андрей, вот хочу тебя познакомить, — я указал на местного старосту. — Дмитрий Устинов, он отвечает за этот сектор.
— Ну прямо как министр обороны… Был когда–то такой.
Чекист пошутил без тени улыбки. Его пронизывающий цепкий взгляд сканировал Подольчанина с головы до ног и обратно. Мне даже показалось, что под ним Устинов съежился.
— Подполковник Загребельный. Мы тут к вам в гости, правда ненадолго. — Андрюха протянул руку.
— Будем знакомы, — услышав окончание фразы, Дмитрий, похоже, вздохнул с облегчением.
— Дима проводит вас, покажет где расположиться на ночлег, — пояснил я приятелю. — Я же устрою Пашку и Блюмера в санчасть, а потом отмечусь у местного руководства.
— Может хватит уже носиться с этим дебилом? — Леший указал взглядом на аспиранта ХАИ, как тень стоявшего возле БТРа. — Пусть скажет спасибо, что его сюда доставили в целости и сохранности. — Тут Загребельный поправился: — Ну, или почти в целости.
— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Блюмер теперь наш с потрохами. Теперь он нам должен, за все должен, как земля колхозу. И его уже никто не будет спрашивать чего он там хочет или не хочет. Обязан, так сказать, искупить… А посему пойдет с нами и точка!
— Да на кой он нам сдался? — Андрюха пожал своими мощными плечами.
— Э, подполковник, ты что и впрямь не понимаешь зачем нам нужен авиационный инженер?
Леший ничего не ответил, только пристально на меня поглядел.
— Вы чё, в Домодедово надумали? — вывод из моих слов сделал проницательный староста. — Там психов навалом. Все пытаются починить какие–то самолеты. В небо их, видите ли, тянет, орлы тупорылые!
— Одному из наших товарищей как раз туда и надо, — Леший мастерски ушел от прямого ответа. — Когда караван–то будет?
Я не очень понял Андрюха это серьезно или так… стрелки перевел, но выяснять не стал, тем более что со стороны пятиэтажки, примыкавшей к штабной высотке, послышался топот ног. Дима махнул приближающимся людям и прокричал:
— Давайте сюда!
— Так как там с караваном? — Загребельный не забыл про свой вопрос.
— На следующей неделе будет, — Устинов сообщил это уже на ходу.
Василий, тот самый, которого староста отправил за подмогой, привел с собой двух санитаров в замызганных белых халатах. Небритая физиономия одного из них мне показалась смутно знакомой.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — приветствие этого худощавого парня подтвердило, что память меня не подвела. Мы с ним действительно где–то и когда–то пересекались.
— Вольно, — прочно вбитая в голову команда вырвалась сама собой. — Вон парнишка лежит. Без сознания он. Забирайте.
— Ага, сейчас оформим в лучшем виде, — пообещал второй санитар, и они двинулись к Пашке, на ходу разворачивая принесенные с собой армейские носилки.
— Все, Дима, давай веди их в «гостиницу», а потом как договаривались… — я хлопнул Устинова по плечу.
— Двинули, мужики, тут недалече… — Вдруг Дмитрий разглядел среди вновь прибывших Лизу и поспешил добавить: — Ну, и дамы тоже, конечно…
— Я с Павлом! — девушка решительно глянула на меня.
Такая реакция моей подруги была естественной и предсказуемой. Вряд ли от нее стоило ожидать чего–либо иного. И вряд ли Лизу можно будет переубедить.
— Хорошо, будь с ним, — я кивнул. — Блюмер, а ты погоди пока. Пойдешь со мной.
— Боишься, что она его пристрелит? — ухмыльнулся Леший, глядя как уносят Пашку.
— Эта может, — я кивнул.
— Ладно, мы тоже двинули, — Леший закинул на плечо вещмешок и махнул своим людям, в компании которых стоял и Нестеров.
— Григорич, я с тобой пойду, — неожиданно подал голос милиционер.
— Зачем это?
— Ты же в санчасть?
— Туда.
— Вот и мне надо, — Анатолий приложил руку к животу. — Язва, зараза, болеть стала. Может таблетку какую–никакую не пожалеют.
— Ты, майор, поосторожней там, — предупредил подполковник ФСБ. — А то еще чего доброго осмотрят тебя. Нам только этого и не хватало!
— Чего там осматривать, — милиционер поморщился. — Диагноз я свой знаю.
— Пошли, что с тобой поделаешь, — мне ничего не оставалось как согласиться.
Мы несколько секунд глядели вслед уходящим Красногорцам. Затем я проверил люки, запер десантные бронедвери на замок и только после этого скомандовал Нестерову и едва держащемуся на ногах аспиранту:
— Давайте… теперь можно. Двинули.
Подольская больница значительно больше походила на нормальное, привычное всем людям лечебное заведение, чем Одинцовская, упрятанная в недра земли санчасть. Это было обычное здание, административная пятиэтажка, в которой раньше просиживали штаны сотни клерков из десятков коммерческих контор. Облезлые рекламные щиты с их названиями до сих пор украшали фасад здания.
Конечно на территории поселения имелись и специализированные медицинские учреждения, такие как поликлиника и наркодиспасер, но только выбор пал именно на это здание. Дело в том, что находилось оно в двух шагах от старого противоатомного бомбоубежища. Больных и раненых в случае чего могли переправить туда в считанные минуты. Ядовитые облака и туманы, которые приходили с Проклятых земель наползали ведь не так быстро. Наблюдатели на крыше высотки могли заметить их заранее, днем за час–полтора, а ночью, когда луч мощного прожектора пробивал мрак на два–три километра, минут за двадцать. Этого времени вполне хватало, чтобы провести экстренную эвакуацию или надеть индивидуальные средства защиты.
Я вспоминал все это, а сам под руку тащил за собой Блюмера. И без того хилый аспирант от усталости, боли и потери крови вконец раскис. Плюс ко всему этому у него, как мне показалось, начинался жар. По крайней мере рука Сергея была неестественно горячей. Вот цирк–зоопарк, неужели все–таки подхватил какую–то заразу?
Мы вошли в здание через черный ход и преодолели несколько ступеней неширокой лестницы. В разоренном, тускло освещенном вестибюле первого этажа обнаружилось несколько человек. Двое мужиков с автоматами и медик в белом халате, одетом поверх короткого пальто. Они о чем–то оживленно разговаривали и в упор не желали нас замечать.
— Эй, нам нужна помощь! — я не боялся показаться бестактным.
— Пройдите в манипуляционную, — человек в белом лишь на секунду прервался и повернул ко мне голову.
— И где тут, мать вашу, эта самая манипуляционная?! — я стал выходить из себя. Наглое равнодушие некоторых служителей культа Гиппократа меня бесило всегда.
То, что незнакомцы оказались совсем не тихонями, троице Подольчан совсем не понравилось. Переглянувшись, они нарочито медленной походкой двинулись в нашу сторону. Вот цирк–зоопарк, чего не хотелось, так это устраивать здесь разборки. И еще Нестеров как назло со мной. Если дело дойдет до мордобоя, он же их всех нахрен покалечит.
— Э, мужик, тебе чего неясно сказали, жди, — один из автоматчиков, бородатый громила в короткой кожаной куртке, немного вырвался вперед. — А не нравится, можешь валить туда, откуда пришел.
Они остановились в шаге от нашей наскрозь болезной компании.
— Кто такие? — бородач опять подал голос.
— Люди, которым нужна помощь, — я изо всех сил пытался держать себя в руках.
— И откуда вы такие взялись? Что–то я твою рожу не припомню.
Тут меня клемануло. Подумалось черт с ним, будь что будет. Я уже сжимал кулак, чтобы откорректировать зрение этого орангутанга, как вдруг откуда–то сзади послышался негромкий окрик:
— Товарищ полковник, вот вы где застряли! А мы пацана вашего уже отнесли. На втором этаже он. Доктор как раз там. — К нам быстрым шагом подходил тот самый санитар, чье лицо мне было знакомо.
— Полковник? — два автоматчика переглянулись.
В отличие от своих собеседников голова человека в белом варила куда быстрее. Он сразу сообразил, что знакомство с товарищем полковником, которого, оказывается, в Подольске кое–кто хорошо знает, пошло как–то не так. Именно поэтому медик поспешил перевести разговор в более мирное, а главное конструктивное русло.
— Ладно, хватит тут собачиться, — он осуждающе покосился на бородатого мужика. — Так ты, Федор, все понял? Ищите в квартирах чистое постельное белье. Простыни там… или пододеяльники. Лучше, конечно же, белые, но если не будет, то хоть в ромбик, хоть в цветочек. У нас перевязочный материал заканчивается. Будем кипятить и рвать на полосы. Так во всех других колониях уже давно делают. Это мы тут пока жировали.
Точно делают, — подумал я и бессознательно коснулся своего бока. Там под одеждой все еще оставалась теперь уже наверняка бесполезная повязка. Человек в белом заметил это мое движение и не замедлил на него отреагировать:
— Все, идите, мужики. Видите, меня больные ждут.
Не дожидаясь реакции старателей, а как я понял, это были именно они, медик шагнул вперед и попытался меня поддержать.
— Нет, со мной все в норме, — я плавно отстранил его руку. — Вот он ваш клиент.
Вытолкнув на свет Блюмера, я показал на обрубок его руки.
— Ого! — медик присвистнул. — Где ж это ты, приятель, так влип?
— Упыри отгрызли, — мне пришлось ответить за уже основательно отмороженного Сергея.
— Это шутка? — человек в белом поднял на меня расширившиеся от удивления глаза.
— Мы разве смеемся? Особенно он, — я кивнул в сторону нашего с майором подопечного.
Взглянув в лицо Блюмеру, медик мигом помрачнел.
— Так какого ж вы сразу не сказали!
— Я пытался, — пришла моя очередь делать страшное лицо.
— Живо за мной!
Медик быстрым шагом рванул по полутемному коридору, а мы с Нестеровым поволокли Блюмера вслед за ним. По пути наш проводник заглянул в одну из комнат и громко крикнул:
— Лидия Сергеевна, у нас раненый! Готовьте операционную!
Кердык тебе, парень… полный кердык! — подумал я, скосив глаза на Блюмера. — Оттяпают всю руку. Аспирант, похоже, думал о том же. По крайней мере его и без того не пышущее румянцем лицо стало и вовсе белым.
Люди, которые появились на крик главврача, а, скорее всего, это был именно главврач, приняли у нас Блюмера. Напоследок, глядя в его покрасневшие глаза, я попросил:
— Ты держись, парень. Ты нам нужен.
— Это я знаю.
Сделав над собой усилие, Сергей слегка улыбнулся, из чего стало понятно, что он слышал наш разговор с Лешим. В первое мгновение мне даже стало как–то неловко, а потом подумалось: цирк–зоопарк, какого хрена, будем играть в открытую.
Когда Сергея унесли, мы с майором стребовали назад его автомат и подсумок, в котором еще оставалось два полных рожка. Такие вещи просто так не оставляют. У них сразу ноги появляются, ищи–свищи потом. Получив блюмеровский АК–74, я повесил его себе на плечо и потянул Нестерова на второй этаж. Там я надеялся отыскать не только Пашку с Лизой, но и таблетки для милиционера.
Расчет оказался верным. Хирургия располагалась на первом, а всех остальных больных и убогих отправляли на верхние этажи. Туда они забирались своим ходом, это в отличие от клиентов хирургии, которых чаще всего приносили чуть ли не в мешке, засыпанных туда, как суповый набор.
Второй этаж, как и полагалось по канонам отечественной архитектуры, являлся точной копией первого. Тот же узкий, бесконечно длинный коридор, та же череда одинаковых дверей. Единственное отличие от нижнего уровня это гораздо более приличное состояние. Керамическая плитка на полу была в основном целой, штукатурка на стенах почти без трещин и царапин, а главное минимум похабных надписей. Пока я разглядел лишь две: «Верните в хирургию, там классные телки» и «Коли помру, считайте меня онанистом». Мило. По крайне мере автор второго, высеченного на стене перла, был не полный дуболом и даже слегка знаком с родной историей.
— Как их будем искать? — милиционер оглядел пустой коридор.
— Элементарно, методом исключения, — я взялся за дверную ручку первой, ближайшей к лестнице палаты.
Комната, в которую поместили Пашку, оказалась пятой или шестой по счету. Освещалась она одной, болтавшейся на длинном проводе электролампочкой. У противоположной от входа стены стояли четыре металлические армейские койки, в двух углах тумбочки, рядом с входной дверью обшарпанный стул. Панцирные сетки покрывали лишь грязные ватные матрасы. Конечно же, никакого постельного белья. Подольск хотя и был позажиточней, поцивилизованней остальных колоний, но даже в нем тратить драгоценную, с таким трудом отфильтрованную воду на регулярные стирки считалось роскошью.
Пашка лежал на койке возле окна. Я глянул на парнишку и тут же, среагировав на яркую вспышку, поднял глаза к залитому бурыми потеками, заклеенному крест–накрест оконному стеклу. Внимание привлекли исполинские багровые зарницы. Они сверкали где–то очень далеко, должно быть над самыми Проклятыми землями. Такое там иногда бывает. Что–то типа бури. Странной… очень странной бури. Один раз видел ее совсем близко. Помнится, тогда я чуть не обмочил штаны.
От малоприятных воспоминаний я затряс головой. Лучше не надо… Не думать, не вспоминать! Сейчас мы далеко, сейчас мы в безопасности. Пытаясь вернуться к реальности, я перевел взгляд на Лизу. Она сидела в ногах у брата, тихая, подавленная, молчаливая. Помимо моих подопечных в палате находилось еще два человека в белых халатах. Выбрав того, что постарше и посолидней, я обратился к нему с вопросом:
— Чем порадуете, уважаемый?
Пожилой мужчина в очках повернул ко мне голову и, не выказав даже тени удивления от моего появления, ответил:
— Почти три часа без сознания. Ушиб мозга. Полагаю средней степени. Кое–какие препараты мы ему уже ввели. Теперь будем ждать.
— Доктор, а как по вашим прогнозам, очнется он скоро?
По выражению лица медика я понял, что последние пятнадцать минут он только и делает, что отвечает на этот вопрос. Но нервы у старика видать были крепкие.
— Препараты скоро подействуют. Если в течение часа не очнется, то все очень плохо. Боюсь, начнется оттек.
При этих его словах Лиза громко всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Понятно, — я тяжело вздохнул.
— Малец на вид крепкий, очухается, — голос, прозвучавший откуда–то сзади, заставил нас с Нестеровым обернуться.
В комнату не спеша вошел какой–то мужик в старом спортивном костюме, поверх которого был надет такой же как и у меня серый ватник. Вновь прибывший проковылял мимо нас и грузно опустился на одну из коек.
— Я раньше монтажником–высотником работал, — пояснил мужик. — Видал как люди с высоты падают. Если сразу не убьются и дырок в голове себе не наделают, то значит выкарабкаются, выживут.
— Раньше выживали, — уточнил второй находившийся в комнате медик, судя по всему санитар.
— Все от внутреннего стрежня зависит, — не согласился высотник. — Ладно склепанный человек он и не такое выдюжит.
Может этот Пашкин сосед по палате и нес чушь, но на душе от нее чуток полегчало. Вспомнилась сила и проворство мальчишки, его хлещущая через край энергия. Цирк–зоопарк, а ведь может и вправду у смерти руки коротки, чтобы сцапать вот таких!
— Борис Иванович, тебе укол сделали? — врач, похоже, не очень интересовался теориями пациентов.
— Вот оттуда и пришкандыбал, — высотник потер рукой задницу. — Ленка, медсестра эта ваша… Ей в Гестапо работать надо.
— Нету у нас больше тонких иголок, — зло, можно даже сказать угрожающе прошипел санитар. — Так что терпи. Ты и так тут со своей язвой… Устроился как в санатории.
При слове «язва» мы с милиционером переглянулись. Отношение к язвеннику Борису Ивановичу угадывалось вполне определенное. И ясно почему. В нынешние, прямо сказать весьма непростые времена болеть очень и очень не рекомендовалось. Те немногие оставшиеся в живых медработники едва успевали штопать и латать бойцов, вышедших из схваток с кошмарными чудовищами наводнившими наш мир. А тут еще и астматики, аллергики и всякие там ревматики–неврастеники!
Однако язва это, в конце концов, не простуда, она сама по себе не пройдет. От нее ведь и скопытиться можно. Памятуя все это, я решился:
— У нас тут аналогичная проблема. У майора тоже язва обострилась.
Я назвал Анатолия майором и сделал это сознательно. Хотелось поднять его значимость в глазах окружающих. Военные сейчас одни из самых уважаемых людей. Именно военные главная надежда и опора поселений, именно военные лучше всех знают, как убивать ненавистных тварей.
— Я по госпиталям отлеживаться не собираюсь, — Нестеров сразу прояснил ситуацию. — Мне бы только таблеток каких–никаких или укол. Утихомирить эту заразу. А то болит спасу нет.
— А ты мент, что ли? — высотник первым обратил внимание на серые с кантом штаны и того же цвета бушлат.
— Сейчас вас осмотрим, — пожилому врачу, похоже, было глубоко наплевать кто перед ним. Человек пришел за помощью, и он должен был ее получить.
От предложения медика в восторг я не пришел, о чем тут же поставил в известность милиционера. Сделал я это быстрым хмурым взглядом.
— Зачем осматривать? Только зря время терять!
На удивление Нестеров нашелся очень быстро, а может даже он был готов к такому развитию сюжета. Точно готов. Это я понял, когда увидел, что Анатолий лезет во внутренний карман своего бушлата. Майор добыл оттуда старую затертую записную книжку, развернул ее и выудил сложенный вчетверо листок бумаги.
— Вот, мой лечащий врач написал, — Нестеров передал эпикриз подольчанину. — Здесь вся история болезни и даже кое–какие анализы имеются.
Фух, кажется, пронесло! У меня отлегло от сердца. Ну, Нестеров, ну, сукин сын! Это же надо, предусмотрительный какой! Перед тем как одинцовская санчасть свернулась, стребовал официальный документ. Осознав все это, я с уважением взглянул на милиционера. Но во взгляде моем было не только восхищение, там появилось еще что–то… какая–то жадность, что ли. Так на призывном пункте «покупатель» смотрит на рослого мускулистого призывника или альпинист в магазине выбирает горное снаряжение. Как это ни странно, второе сравнение показалось куда более удачным. В нем имелась одна тонкость. От качества, от надежности приобретения всецело зависела человеческая жизнь, и даже не одна. На карту ставились жизни всех, кто окажется в связке.
Пока я все это переваривал, врач быстро пробежал глазами историю болезни, кивнул, вздохнул и задумчиво протянул:
— Пожалуй, пока побудете у нас в гостях. Выбирайте койку. Оставьте свои вещи. Николай Васильевич… — доктор кивнул на санитара, — сводит вас на укол и в столовую. Поешьте. — Тут пожилой медик перевел взгляд на развалившегося на койке высотника. — Борис Иванович, ты там овсянку не всю слопал?
— Какой там! — буркнул насупившийся пациент. — На кухне ведро целое сварили, не меньше. Уже второй день ем. Прямо в лошадь превратился!
— Поговори мне еще! — погрозил ворчуну санитар. — Овсянка при язве самое оно, лучшая еда. Обволакивает все в желудке, помогает язве зарубцеваться.
— Доктор, вы и ее, пожалуйста, накормите, — я положил руку Лизе на плечо.
Вместо ответа врач вопросительно поглядел на своего помощника.
— Может, что и осталось, — тот пожал плечами.
— В случае чего мы с Лизой овсянкой поделимся, — нашелся Нестеров.
— Я потом… мне совсем не хочется, — прошептала моя подруга.
— Сюда можно будет принести? — поинтересовался милиционер. Он прекрасно понял, что девушка просто не хочет оставлять брата, особенно сейчас, в период кризиса.
— Можно, — дал разрешение сторожил палаты.
Врач тут же метнул на него суровый взгляд, и высотник в раскаянии опустил голову, всем своим видом говоря: «Ну, вырвалось у меня… Чего уж теперь? Каюсь. Больше не буду».
— Можно, — теперь уже врач дал официальное разрешение. — Только глядите, чтобы объедков или крошек не оставалось. Нечего тут антисанитарию разводить.
— Это мы понимаем, — Нестеров кивнул.
— Ну вот, пожалуй, и все, — врач как бы подвел итог нашей встречи. — Теперь будем ждать.
Все сразу поняли, что это «ждать» относится к состоянию Пашки, и взгляды тут же обратились к пацану. Он лежал на койке, укрытый старым, побитым молью клетчатым пледом. Куртку с него сняли, сапоги тоже. Складывалось впечатление, что мальчишка просто спит. Нагасался в футбол со сверстниками, а потом пришел домой и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать. Это светлое, жизнерадостное впечатление портило лишь одно — лицо у Пашки было абсолютно белое, даже с какой–то синевой. И этот неправдоподобно белый цвет не могло раскрасить даже желтое сияние электролампочки.
— Ждать, — еще раз произнес врач и двинулся к двери.
Проходя мимо Нестерова, он вернул тому его список болезней, заверенный подписью однцовского потрошителя кентавров. Я подумал об этом и вспомнил очкарика хирурга из колонии Крайчека. Если у того находились время и силы, чтобы препарировать этих тварей, то, судя по всему, у медперсонала Подольска, обслуживающего почти семь тысяч жителей, такой возможности не имелось. Врач действительно спешил. Это стало понятно по фразе, брошенной санитару:
— Николай Васильевич, проводишь товарища майора, а потом зайди в одиннадцатую. Я буду там, у Герасимова. Надо с ним что–то решать.
С этим самым Герасимовым видать было совсем плохо. Мысль о нем так крепко захватила медика, что тот перестал замечать все вокруг. Не попрощавшись, двигаясь словно сомнамбула, врач даже не вышел, а скорее вывалился за дверь.
— Э–хе–хе, — горько вздохнул санитар.
— Что, тяжелый случай, с этим вашим… Герасимовым? — поинтересовался милиционер.
— Да скорее непонятный, — отозвался санитар. — Петька Герасимов, разведчик из «Ашана», сегодня днем какую–то штуку раскопал. Вроде как возле самого периметра лежала. Приборчик какой–то. И самое удивительное, что рабочий оказался. Огонек на нем горел или что–то вроде того. Корче, не знаю, своими глазами не видал.
Приборчик… рабочий оказался… огонек… — от этих слов я почувствовал, что лоб начал покрываться холодной испариной.
— Очень интересно, — Нестеров позабыл о своей язве. Во взгляде, адресованном мне, сквозила нешуточная тревога.
— Так вот я и говорю, — санитар явно рассказывал о происшествии номер один в сегодняшнем выпуске Подольских новостей. — Что за штука такая Петька понять не смог. Решил всколупнуть и батарею добыть. Приятель его говорит, к плееру хотел приспособить. Батарейки у него, видите ли, закончились, а душа ну прямо жуть как музыки требует. Вот и наслушался. Как говорится, по полной…
— А дальше? Случилось то что? — я не утерпел.
— Случилось? — санитар переспросил, как будто уже забыл о предмете нашего разговора. — А случилось поражение электрическим током. Долбануло Петра, когда он эту штуку пилить стал. — Тут санитар крепко задумался, ни чуть не меньше, чем только что покинувший палату врач. В результате этого раздумья на свет появилось окончание истории: — Странно как–то его долбануло. Прямо в голову. Сейчас лежит человек. Вроде целый и невредимый. Только молчит и в одну точку выпученными глазами пялится. А из носа и ушей у него какая–то склизкая дрянь льется. Как будто это мозг размягчился и на подушку помаленьку вытекает.
— Да–а–а, не повезло, — прокомментировал рассказ медика высотник. Судя по тональности его голоса, он эту историю уже слышал и даже успел по этому поводу выработать свое собственное мнение: — Нехрен было колупать. Штуковина эта, как пить дать, от военных осталась… от тех, что тут на «Зингере» квартировали. Могло, между прочим, и на куски порвать.
— Думаешь то, что с ним сейчас творится, лучше? — Санитар болезненно скривился. — Александр Янович, уж на что доктор от бога, но и тот говорит… — Вдруг вспомнив распоряжение врача, санитар спохватился: — Заболтался я тут с вами! Идемте, товарищ майор, я вас провожу.
По лицу Нестерова было видно, что ему жуть как хотелось обсудить со мной только что услышанную историю, да только, увы, сейчас было не время и не место.
— Завтра… На свежую голову… — пообещал я. — Тогда и поговорим.
— Поговорим, — милиционеру ничего не оставалось, как согласиться.
Он кивнул, затем снял с плеча свой рюкзак и бросил на койку, ту, что стояла рядом с Пашкиной. Автомат майор оставлять не стал. Молодец! Видать у нас с Нестеровым одни и те же привычки.
Подумав об оружии, я быстрым взглядом окинул всех обитателей палаты. Пашка, Лиза, язвенник Борис, Нестеров. И только два ствола. Автомат мальчишки остался в БТРе, у высотника кроме лежащей на тумбочке ложки другого оружия не обнаруживалось. Плохо! В случае чего…
Я всем сердцем надеялся, что этот самый случай так и не наступит, но все же снял с плеча Блюмеровский АК–74 и вместе с подсумком повесил его на быльце Пашкиной койки.
— «Калаш» пока оставлю здесь. В подсумке два рожка.
Мне никто не ответил. Но этого, собственно говоря, и не требовалось. Пусть просто знают, что оружие у них имеется.
Когда облущенная дверь за спинами Анатолия и сопровождавшего его санитара закрылась, в палате нас осталось четверо. Честно говоря, я все еще находился под впечатлением только что услышанного. Тот ли это прибор? Как он оказался здесь, в Подольске? Для чего? Неужто неведомый враг желает поскорее разделаться со всеми человеческими поселениями? А может смерть сюда притащили мы? Может это именно от нас хотят избавиться? Почему? Неужели из–за Нестерова? А вдруг кому–то поперек горла стала наша экспедиция? Вопросы… одни только вопросы! И самое отвратительное, самое мучительное, что ответы на них мы получим только лишь когда что–либо произойдет, только когда снова прольется кровь.
Как бы желая отыскать того, кто сможет опровергнуть эти мои ох какие невеселые предсказания, я поглядел в лица находящихся рядом людей. На физиономии высотника, или как там его… Бориса Ивановича, не наблюдалось ровным счетом никаких отрицательных эмоций. К случаю с разведчиком он относился как к эпизоду, обычному эпизоду в череде ставших уже привычными несчастий и смертей. Так что язвенник особо не напрягался, не сушил себе мозги дурными мыслями. Заложив руки за голову, он просто валялся на койке и с блаженной улыбкой переваривал только что заглоченную овсянку.
Лиза? Она знала достаточно, чтобы как и я начать беспокоиться, да только сейчас все эти знания оказались погребенными где–то очень глубоко. Все мысли, все внимание девушки было сосредоточено только на брате. Ну и ладно. Бедолага и так за сегодня успела хватить всякого…
Я ласково погладил девушку по волосам и спросил:
— Ну, а сама–то ты как? Голова не кружится? Больше не тошнит?
— Самую малость, — призналась та.
— Это ничего, это пройдет, — успокоил я ее. — Ты только поешь, когда Нестеров кашу принесет. Даже если не захочешь, все равно поешь. Силы тебе нужны.
— Максим, а если он не придет в себя и через час? — Глазами, полными слез, Лиза поглядела на меня.
— Придет, обязательно придет. Он ведь сильный, очень сильный.
Что я мог ответить? Только это, банальность, которую в таких ситуациях говорят все и всегда.
— Ты со мной останешься? — попросила девушка.
— Мне в штаб позарез как надо, — пришлось скривить кислую мину. — А вот поговорю с местным начальством и сразу к тебе вернусь.
Внутренним чутьем я уловил, что чем дольше остаюсь в этой палате, тем тяжелее мне отсюда уйти. Поэтому сделав над собой усилие, я произнес:
— Все, пора.
Лиза поднялась с кровати и обняла меня за шею. Она по–детски хлюпала носом и вытирала слезы о ватник у меня на груди.
— Ты возвращайся поскорее.
— Обещаю, — я крепко поцеловал ее в губы.

Глава 16

Чтобы попасть в штабное здание, выходить на улицу даже не пришлось. Крытый переход привел меня в холл относительно новой девятиэтажки, скорее всего возведенной на бабки «Русстройбанка», Подольское отделение которого здесь и располагалось. Вернее когда–то располагалось. Сейчас от финансового логова остались лишь вмонтированная в стену фирменная надпись да висящие на окнах перекошенные и пыльные жалюзи. Вся остальная начинка некогда шикарного офиса была порублена и сожжена в кострах, освещавших поселок. Синтетика наверняка коптила, трещала и пузырилась, но это не беда, главное, что горела, защищая людей от приходящих с небес бестий.
По моим прикидкам сейчас было около десяти вечера. Естественно почти все люди, не занятые в обороне периметра, отправились по своим… хотелось произнести домам, да вовремя спохватился. Цирк–зоопарк, да какие же тут дома! У кого закутки, отгороженные железными грубо сваренными листами, у кого нары в общей казарме, а у некоторых подвалы или настоящие норы. Вот только у Виталия Митрофановича Надеждина — начальника Подольского поселения все было по–другому. Он жил и работал здесь, в этом здании. Покидал его лишь по крайней необходимости, такой как инспекция нового, только что возведенного укрепления или газовая атака.
Я вспомнил об этом, когда остановился возле добротной филенчатой двери, на которой было выведено слово «Начальник». Не долго думая, я постучал. Ответа можно было не дожидаться. Звук через дверь не проходил. Должно быть под роскошным красным деревом скрывались слои металла и изолятора. А как же иначе? Дверь в кабинет финансового воротилы просто не могла быть другой.
Отворив тяжелую створку, я сразу увидел Надеждина. Его старенькое инвалидное кресло стояло прямо напротив входа. Сидя в нем, Митрофанович чистил ствол уже разобранного автомата, такого же маленького АКС–74у, как тот что был у Пашки. При виде этого человека в голове всплыло распространенное в Подольске суеверие. Мол, их начальник счастливчик, удача всегда с ним и с его командой. Даже фамилия у него Надеждин, надежда, значит, для всего Подольска. Конечно, наивно, по–детски все это звучало. Но с другой стороны как объяснить, что инвалиду, потерявшему ноги еще до войны, удалось выжить, и не просто выжить, а сплотить вокруг себя людей, создать то, что сейчас и называется «Поселением Подольск»?
— А, Максим Григорьевич пожаловать изволили, — Митрофанович аккуратно положил автомат на расстеленную на столе войлочную подстилку и махнул мне рукой, в которой была зажата основательно промасленная тряпка. — Проходи–проходи, садись, ждем тебя с нетерпением.
Ясно, что с нетерпением, понял я, когда обнаружил в кабинете у Надеждина давеча встреченного Устинова, начпрода Коробейникова, главного энергетика Юргайтиса и еще двух человек. Оба тоже из местного актива, да только с ходу я никак не мог припомнить как их звать–величать.
Пройдя вглубь просторного кабинета, я по очереди прожал протянутые руки, а затем поискал место, где мог бы устроиться. Стульев в комнате было полно, да оно и понятно, ведь именно здесь порой собиралось более двух десятков человек. Я выбрал самый мягкий стул и придвинул его к столу.
Митрофаныч ловко развернул свою коляску и оказался лицом к полированной, довольно хорошо сохранившейся столешнице.
— Дима нам вкратце ситуацию обрисовал, — начал Надеждин. — Но имеется ряд вопросов.
— Спрашивайте, — прежде чем сесть, я повесил автомат на спинку стула. Класть оружие на полировку здесь разрешалось только хозяину дома.
— Твой приятель рассказал, что кентавры уничтожили Красногорск.
— Так и есть, — я кивнул.
— Нам очень жаль… — Митрофаныч на несколько секунд замолчал. И эта пауза, которую не посмел нарушить ни один шорох, ни один вздох, стала минутой молчания по всем жителям Красногорска.
— Да, нам жаль, но их смерть не должна быть напрасной. Она должна нас чему–то научить, что–то подсказать.
— Уже научила и уже подсказала.
Я обвел всех присутствующих пристальным внимательным взглядом, прикидывая какой будет реакция на мои дальнейшие слова. Цирк–зоопарк, этим людям придется пересмотреть кое–какие свои представления об окружающем нас мире.
— Давай, выкладывай, — высокому мужчине в офицерском бушлате показалось, что я уж больно надолго задумался.
— Значит так, не знаю, поверите вы мне или нет, но все же скажу, — я сосредоточенно сочинял историю, в которой будет сказана лишь та часть правды, которая поможет Подольчанам продержаться как можно дольше, это если, конечно, наша миссия потерпит фиаско. — Ханхи сотворили с Землей гораздо большую пакость, чем та, о которой мы знали раньше.
— Куда уж большую! — с очень нехорошей, недоброй улыбочкой прокомментировал это известие Юргайтис.
— Тише, Эдгар, не перебивай, — цыкнул на него Надеждин.
Как бы благодаря начальника за помощь, я кивнул и продолжил:
— На нашей планете оказались не только твари, которых оставили ханхи, есть еще и другие, которые продолжают попадать к нам из параллельных миров.
— Чего?! — не удержался начпрод Коробейников. — Каких еще, к дьяволу, миров?
— Параллельных! — поддакнул Дима Устинов, и по интонации его голоса стало понятно, что он мне сразу и безоговорочно поверил.
— Вот в этом–то и заключается главная пакость ханхов, о которой я упоминал. Пространство вокруг нас сейчас нестабильно, в нем постоянно образуются дыры или проходы в другие миры.
— Полковник, а ты не перегибаешь? Это ж тебе не фантастическое кино! — вопрос задал шестой участник нашего разговора, мужчина примерно моего возраста с аккуратно подстриженными усиками, одетый в дорогую туристскую куртку из плотной коричневой плащевки с накладными карманами, молниями и лейбами. Такие куртки в крутых магазинах продавались, долларов по пятьсот за штуку.
— Ты, видать, давно в окно не выглядывал, — с ехидцей хмыкнул я. — Потрудись, сделай милость. Сразу поймешь, что там его как раз и показывают это самое фантастическое кино.
— Ладно, потом выясним кто во что верит или не верит, — оборвал наш спор Надеждин. — Давайте вернемся к нашим, так сказать, баранам. Что погубило Красногорск? И как нам от этой пакости уберечься?
Разговор от теоретических сфер опять вернулся к чисто практическим вопросам, которые куда больше интересовали людей. Именно поэтому все взгляды вновь обратились ко мне.
— Кентавры приходят к нам в гости из параллельного мира. Это совершенно точно. Там же в своем мире они отыскали помощников. Огромных существ с невиданной разрушительной мощью. Это своего рода сверхмощные тараны, стенобитные машины. Именно с их помощью и был взят Красногорск.
— Их что, не могли остановить? В Красногорске ведь даже ЗУшки на периметре стояли, — подал голос бывший военный.
— Не берет их ничего. Били даже из «Хашимов». Выстрелы просто не взрываются.
— Как не взрываются? — военный поглядел на меня с явным недоверием.
— Вот так, не взрываются и все. Я же говорю, эти твари из другого теста сделаны. Они сквозь дома, как нож сквозь масло проходят.
— Что ж это получается, если эти… — Устинов запнулся не находя нужного слова.
— Кашалоты. Этих тварей прозвали кашалотами, — помог ему я.
— Кашалоты? Пусть будут кашалоты, — согласно кивнул староста. — Так значит если они пришли, то все, амба? Можно даже не пырхаться?
— Так было в Красногорске, так могло случиться и в Одинцово, — тут я позволил себе легкую, едва заметную улыбку. — Но, слава богу, не случилось. Был найден способ. Кашалоты не прорвались. — Кто и при каких обстоятельствах отыскал этот самый способ, я уточнять не стал. Пусть это останется между нами и жителями Одинцово.
Пока я детально излагал технологию борьбы с кашалотами, никто не проронил ни слова. Меня слушали можно сказать с открытым ртом, а всегда аккуратный и обстоятельный начпрод даже что–то записывал в толстую общую тетрадь, с которой никогда не расставался. Надеюсь это были не подсчеты того количества мяса, которые мы безвозвратно потеряли, вышвыривая кашалотов назад в их мир.
К тому времени, когда я уже начал закругляться, а вышло это минут так через двадцать, народ потихоньку стал приходить в себя. Понял я это по вопросу, который мне задал проницательный Виталий Митрофанович:
— Если все так легко и просто, как ты говоришь, то почему Крайчек оставил свою знаменитую крепость и отправился чёрти куда, можно даже сказать в неизвестность?
— Вот–вот, — поддакнул начальнику мужик в военном бушлате. — Стены в Одинцово не чета нашим. За ними вполне отсидеться можно.
— Неделю можно, две, в крайнем случае месяц, — я горестно покачал головой, — а потом и отсиживаться будет некому. Все с голоду передохнут.
— Но это только если зверье из–под стен не уберется, — сообразил Устинов. — А такого никогда не бывало. Что ему под стенами делать? Если дичь не по зубам, хищники всегда отправляются искать другую, более легкую добычу. Вот ведь и сейчас ушли, иначе как бы Одинцовцы всем табором с детьми и манатками двинулись в путь–дорогу?
Этот вопрос поставил меня в некоторое затруднение. Как бы так обтекаемо объяснить, что кентавры не самостоятельно сняли осаду, что их, можно сказать, попросили это сделать. Причем очень ненадолго, всего на два месяца. А впрочем, уже меньше. На целых два дня меньше!
Именно ощущение жуткого, фатального, катастрофического дефицита времени и подсказало мне ответ:
— Крайчек ушел потому, что думал также как и я. Он воспользовался первой же подвернувшейся возможностью, первой же лазейкой. Он и все его люди прекрасно понимали — другого шанса может и не представится.
Тут я не солгал, в точности изложил мотивы Одинцовского руководства. Ну а согласен я с ними или нет, так об этом пока разговора не было.
— Что, неужели все так плохо? — Митрофаныч словно видел меня насквозь.
— Хуже не бывает.
— Ведь нас кентавры пока еще не особо беспокоят, — с надеждой в голосе заметил начальник продовольственной части.
— Это пока, только лишь пока, — я был вынужден его разочаровать. — Два поселка перестали существовать. И это мы еще не знаем что творится в Истре. Весьма вероятно что там уже тоже никого не осталось в живых. Какие еще нужны доказательства?
— У тебя, Григорич, имеются какие–нибудь мысли по этому поводу? Как нам дальше быть?
— Либо отправляться вслед за Крайчеком, либо уходить дальше на юг, к Липецку и Воронежу.
— А вариант остаться здесь, в Подольске, ты даже не рассматриваешь? — Надеждин уставился на меня исподлобья.
— Рассматриваю, — я горько усмехнулся. — Только вот те, кто рискнут остаться в городе, проживут гораздо меньше тех, кто уйдет.
— Спорный вопрос, — неожиданно слово взял мужик в дорогой куртке. — Здесь мы хоть дома, здесь у нас есть кров, кое–какие припасы, возможность защищаться. А снимемся с места… Что нас ждет там, в чужих краях? Искать этот мифический железный остров? Пусть даже он действительно существует. Но смогут ли корабли принять семь тысяч новых обитателей? Вот в чем вопрос. А что нас ждет на юге, вдали от крупных городов? Голод, нищета и постоянные разборки с местными жителями, у которых наша орава будет отнимать последний кусок.
Все сказанное об отступлении на юг напомнило мне слова Крайчека. Помнится и он приходил точно к таким же выводам.
— Твоя правда, Володя, — согласился Надеждин. — Я тоже считаю, что нам следует остаться. Основательно подготовимся к трудным временам. Снарядим большие усиленные караваны в Москву. В столице еще много чего осталось. Одновременно с этим усилим периметр, запасемся торфом и лесом. — Тут Митрофанович испытывающе поглядел на меня: — Нам, товарищ полковник, и оружие, и боеприпасы потребуются. Причем это задача первоочередная.
— Пока вас особо беспокоить не будут… — начал было я, но мой коллега, тот, что в офицерском бушлате, перебил.
— То говорил, что ситуация хуже некуда, то вдруг «беспокоить не будут». Ты уж, полковник, выбери что–нибудь!
— Мой прогноз — два месяца относительно спокойной жизни. Ну а потом начнется…
— А откуда известно, что именно два? — угрюмо поинтересовался Юргайтис.
— Интуиция, — я почувствовал некий дискомфорт, поскольку доверие к моим словам начало потихоньку пропадать.
Это подтвердил сам Надеждин. Его очередной вопрос так и лучился подозрительностью:
— А почему же Крайчек так быстро сорвался? Ведь два месяца впереди?
— А Крайчек мне не поверил… — эта фраза прозвучала как–то уж очень жалко, как будто меня прижали к стене и заставили оправдываться.
— Вот и мне что–то не верится, — почувствовав слабину в моем голосе, покачал головой Подольский руководитель. — Что–то ты, Григорич, темнишь. С насиженного места нас сорвать хочешь.
— Ничего я не темню.
Мне оставалось лишь горестно вздохнуть. Эх, цирк–зоопарк, сейчас бы выложить им все начистоту, и про ханхов, и про Главного, и про всю ту веселенькую перспективку, что нас ждет. Вот бы тогда поглядеть на все эти рожи.
Я действительно представил физиономии всех этих людей, выслушивающих мою исповедь. И мне они ох как не понравились. Нет, пожалуй, ни Надеждин, ни его люди не сочтут меня психом. Скорее всего в словах оружейного барона Ветрова они узреют какой–то подвох, какой–то корыстный план. Вот черт, заигрался! Запутался между правдой и частью правды, между тем, что можно говорить и тем, с чем лучше бы обождать. Короче, хотел лучше, а получилось как всегда.
— Ладно, — угрюмо подытожил Митрофаныч. — За информацию спасибо, а со всем остальным… Со всем остальным мы уж как–нибудь сами разберемся.
— Валяйте, разбирайтесь, — мне не было смысла ни настаивать на своей правоте, ни требовать прислушаться к моим словам. Все это было теперь лишь пустым сотрясанием воздуха.
— Ты лучше скажи, — Подольский руководитель слегка развернул свою коляску, чтобы оказаться со мной лицом к лицу. — Заказ наш выполнил?
— Осколочные выстрелы к «семерке» и патроны 12,7 милиметров, — я продемонстрировал, что все прекрасно помню.
— Они самые.
— Нет, не привез, — пришлось отрицательно покачать головой. — Я вообще–то к вам не планировал. А когда с Одинцово такое приключилось… тут уж пришлось завернуть, людей завести.
— А почему эти люди с Крайчеком не ушли? — зацепился за мои слова усач в дорогой куртке.
— У каждого человека своя голова на плечах, — я решил больше не углубляться в какие–либо объяснения, а лишь ограничиться общими нейтральными ответами. — Эти решили, что им с Крайчеком не по пути.
— А с кем по пути? — мужик буравил меня глазами.
— Может с вами, — я выдержал этот взгляд. — Если, конечно, они изъявят желание здесь остаться.
— Четверо из них профессиональные военные, — напомнил Дима Устинов. — Бывший спецназ Красногорска. Они бы нам очень пригодились.
— Весь Красногорск погиб, а их спецназовцы живы, — задумчиво, словно разговаривая сам с собой, произнес все тот же зажиточный джентльмен. — Интересно получается…
— Как там все обернулось, можете спросить у них самих, — меня просто бесила ставшая уже нормой манера в каждом моем слове выискивать потаенную темную сторону.
— Конечно же спросим, не сомневайся, — подписался за своего товарища военный в офицерском бушлате. — Все выясним, не будь я Морозов.
Ах вот это кто! Фамилия Морозов сразу всплыла в памяти. Ну да, конечно, Илья Морозов, героическая личность, командир местной народной дружины, борец с беспорядками, разгильдяйством и пьянством. Им даже детей пугают: «Придет Морозов и отправит тебя выгребать дерьмо из туалетов».
— Ну, а сейчас у тебя хоть что–нибудь для нас найдется? — поинтересовался Миторофаныч. — Хоть патроны. 5,45 мы в этом месяце хорошенько потратили.
— Пустой я, — пришлось вновь отрицательно качать головой. — Все запасы в Одинцово спустил. Сам чуть там не остался. Вы машину то мою видели?
— Это точно. Страшно глядеть. Пулеметы теперь только на металлолом, — подтвердил Устинов, пожалуй, единственный человек в комнате, который продолжал мне всецело доверять, у которого не возникло и тени каких–либо мерзких подозрений.
— Значит, пустой, говоришь, — Надеждин обменялся короткими быстрыми взглядами со своими подчиненными, и надо сказать взгляды эти мне очень не понравились. — А к нам надолго? Когда опять в путь–дорогу?
— Подремонтироваться чуток надо, подзаправиться, — я в упор поглядел на Митрофаныча. — Солярки то дадите? И продуктов малость?
— Времена грядут тяжелые… — начал было Морозов, но Надеждин его перебил.
— Немного дадим, литров восемьдесят. Больше пока не можем, — Митрофаныч ответил на вопрос о дизтопливе, но как бы не заметил темы с провизией.
— И на том спасибо.
Я сразу смекнул, что восемьдесят литров это как раз тот минимум, который позволит местной администрации выпроводить меня со спокойной душой. Типа, до соседей Ветров доберется, а там это его проблемы. Вот цирк–зоопарк, здорово они меня! Показали, знай, мол, свое место. Хотя во времена нашего полного взаимопонимания и дружбы я бы определенно раскрутил их на полные баки, ну а нынче… Нынче все очень и очень усложнилось. И это я еще не сказал Подольчанам, что в ближайшее время они вообще не получат никакого оружия, никаких боеприпасов, а может и вовсе это наша последняя встреча. Кто ж его ведает, как там сложится, на Проклятых землях?
Дальше разговор как–то не заладился. Мои собеседники уже практически между собой обсуждали возможность или невозможность существования «Железного острова», проблемы и сложности, которые непременно должны были возникнуть у его жителей. Все эти разговоры я слушал невнимательно. Во–первых, потому что в данный момент эта тема меня как–то совсем не занимала, а во–вторых, потому что чертовски устал. В таком состоянии хотелось просто замереть, затихнуть. Не важно сидя или лежа, главное чтобы был покой и никакая сволочь тебя не трогала.
Наверное мой измученный организм так и поступил. Повернув какой–то невидимый верньер, он уменьшил голоса сидящих рядом людей и позволил мне погрузиться в легкое забытье. Правда это было лишь забытье от событий, происходящих здесь и сейчас. Что же касается прошлого… В голове плавно, сменяя друг друга, в строгом хронологическом порядке стали проплывать картины сегодняшнего дня. Смерть здоровяка морпеха, черный, словно обугленный Троицк, Хозяин леса, Серебрянцев со своей установкой, неизвестно кем расстрелянная колонна, таинственный город на месте коттеджного поселка, кладбище, полное упырей, взрыв гранаты, контузия Лизы, ранение Пашки… Цирк–зоопарк, Пашка! Вдруг вспомнив о мальчишке, я встрепенулся. Сколько же времени прошло с тех пор, как я покинул местную больничку? В поисках часов мой взгляд пробежал по запястьям соседей. Первым на глаза попался старенький тертый «Полет», красовавшийся на руке Устинова.
— Сколько там на твоих золоченых? — я ткнул Диму в бок.
— Одиннадцать скоро, — тот мельком взглянул на циферблат.
— Спешишь куда? — наше перешептывание не укрылось от Морозова.
— Спешу, — я сперва хотел не углубляться в объяснения и проучить этого местного Лаврентия Берию, но в комнате вдруг повисла напряженная тишина. Разрядить ее кроме меня больше было некому. — Я тут пацана привез. Без сознания он. Ваш доктор вколол ему что–то и сказал, что через час все выяснится. Так вот час уже давно прошел. — Прояснив ситуацию, я счел, что формальности улажены и можно, так сказать, откланяться. — Так что, пожалуй, пойду. Выясню как там дела. А поговорить мы еще успеем. Мне у вас дня два, а то и три погостить придется. Если не выгоните, конечно. — Тут я невесело улыбнулся, тем самым отплачивая всем тем, кого раньше называл товарищами.
Ушел я, как говорится, громко хлопнув дверью. Ну вообще–то не особо громко… А так, умеренно. Все же, как–никак, в гостях. Скандалить не стоит, а то еще чего доброго выпрут. А вот тонко и элегантно намекнуть, что козлы они все, это да, это вполне даже можно.
Подействовал ли грохот закрывшейся двери на местный актив, не знаю. Зато я совершенно ясно понял, что разбудил небольшого человечка, прикемарившего прямо на полу полутемного холла. Фигурка вздрогнула и резким рывком села. Мятая бейсболка с головы спала, и по плечам рассыпалась копна густых каштановых волос.
— Лиза?! — я рванулся к девушке. — Ты что тут делаешь? Как Павел?
— Все нормально, — спросонья моя подруга терла кулаками глаза. — Он пришел в себя.
— Фух, слава богу! — я схватил девчонку под руки и одним рывком поднял с пола. В еще недавно переломанных ребрах почувствовалась легкая ноющая боль, но она уже совсем не тяготила. — А ты чего тут? К тому же на холодном разлеглась! Простудишься, потом еще и тебя лечить.
— Я тебя ждала, — Лиза виновато улыбнулась. — Ты же сказал, что ненадолго. Поэтому я и решила… Даже вот поесть тебе принесла.
Она указала на стоявшую на полу битую эмалированную миску с какой–то мутной клейкой массой внутри. В ней как свечка в подсвечнике торчала погнутая алюминиевая ложка.
— Овсянка, — догадался я.
— Овсянка, — кивнула моя подруга. — Язвенники поделились. Решили, что чем быстрее ее съедят, тем раньше им что–то другое приготовят.
— Наивные, — я наклонился и поднял с пола миску.
— Холодная уже, — Лиза с сожалением развела руками.
— Солдатам не привыкать, — я выдернул ложку.
— Прямо здесь будешь есть?
— Говорю же, солдатам не привыкать.
С этими словами я быстро стал запихивать в рот ложку за ложкой. Клейкую солоноватую кашу глотал практически не жуя. Цирк–зоопарк, я только сейчас осознал как голоден! Лиза наблюдала за мной с легкой улыбкой.
— Ты прямо как мой папа. Тот тоже все куда–то спешил и ел на ходу.
Это сравнение меня как–то уж больно проняло. Папа… Все верно, я ей как раз в папы и гожусь. И отношение у меня сейчас к этой девчонке по большей части теплое, отцовское. Куда–то запропастилось то чувство зверского голода, которое испытывает самец при виде аппетитной самки. Еще раз прислушавшись к самому себе, я понял что не ошибся. Сейчас мы просто близкие люди, отец и дочь, ну или, в крайнем случае, брат и сестра.
И все же мужское самолюбие, загнанное в дальний глухой угол, пыталось протестовать. Оно нашептывало мне, что была страсть, был трепет, что прошлой ночью в Одинцовском убежище мы неистово желали друг друга.
— Мне его очень не хватает, — Лиза продолжала думать об отце. — Мы с ним часто сорились, подолгу не разговаривали. Теперь–то я понимаю, что во многом он был прав, а я… Я была самой настоящей дурой.
Но вот и все, конец! Как женщину я ее сейчас воспринимать не смогу. На сегодня Лиза превратилась в маленькую, усталую, грустную девочку.
— Пойдемка, пожалуй, спать, — одной рукой я обнял девушку за плечи и притянул к себе.
— Я к брату… — начала было она.
— Пашка спит?
— Когда уходила, спал. Ему снотворное дали.
— Вот и хорошо, пусть спит. У него там полная палата народу, тот же Нестеров, к примеру. Так что без присмотра не оставят. А тебе выспаться надо. Вон, еле на ногах держишься.
— Я только на секунду загляну…
— Спать, я сказал!
Я взял из рук девушки ее АКС и закинул его себе за спину. Пусть составит компанию своему брату–близнецу. Пристроив оба автомата, я взял Лизу за руку и потянул ее к выходу.
Недалеко от штабного здания горел большой костер, у которого дежурили два автоматчика. Конечно же оба из Дома Устинова. Проходя мимо, я зашвырнул в огонь миску и ложку. Не мыть же это убожество в самом–то деле! А так обгорят и никаких тварей привлекать не станут. Караульные поняли мой поступок и благодарно закивали. Еще бы не закивать, ведь именно им вменялось в обязанности вычищать свою зону от всякой мелкой швали. Причем само собой патроны на это дело тратить не дозволялось. Вот и молотили они циклопов, слизняков и прочую вредоносную шушару кирпичами да палками. Переступив через пару именно таких вымазанных в кровь и кишки дубин, мы с Лизой и двинулись дальше.
Мы обогнули огромный производственный корпус и оказались прямо перед местной гостиницей. Собственно говоря гостиницей это называлось скорее для смеха. В пустых залах старого наверняка еще сталинской постройки здания валялись груды матрасов, добытых в окрестных жилых домах, так что любой гость Подольска, мог прийти сюда и спокойно переночевать. Конечно личностей уж очень замызганных в гостиницу не пускали. Не хватало еще прямо в центре поселка устроить эпицентр какой–нибудь заразы.
На входе под одинокой тусклой лампочкой сидел дежурный. Это был вечно страдающий бессонницей дед Кузя. Я его хорошо знал. Так уж получалось, что практически во время всех моих визитов на посту оказывался именно он. А может Кузьма Иванович и не сменялся никогда? Жил где–то здесь, как Надеждин в своем штабе.
— А, товарищ полковник, очень рад! — старик протянул мне свою худощавую пятерню. — Опять значит к нам.
— Опять, — я кивнул.
— А это кто тут у нас? — дед Кузя подслеповато уставился на Лизу.
От того как Кузьма Иванович очень сурово таращился на девушку, мне даже стало смешно. Показалось, что старик вот–вот объявит: «После двадцати трех ноль–ноль посторонние в номера не допускаются».
— Меня Лиза зовут, — моя спутница тоже улыбнулась. — Кузьма Иванович, мы тут у вас уже останавливались, когда из Харькова пришли.
— Харьковские? Как же, как же, помню! — старик повеселел. — Хорошие люди. Очень хорошие. Интеллигентные. Много интересных историй мне тогда понарассказали. А то знаете, товарищ полковник, газет то теперь нет, не печатают, так что новости только так, у живых людей и узнаешь.
— Тут где–то наша команда должна квартировать, — честно говоря, у меня не было ни сил, ни желания задерживаться около пожилого полуночника и чесать с ним языком.
— Военные? Четверо?
— Так точно.
— Тут они. На второй этаж прошли. Тоже хорошие люди. Дров наносили. Костер жгут.
— Костер дело хорошее, — от одного только упоминания о костре по телу побежало тепло. — Пошли, — я потянул Лизу по лестнице.
— Там… направо… — прокричал нам вслед старик.
— Спасибо, разберемся.
Свет костра и впрямь был хорошо различим в полутемных коридорах. Он наполнял мрак легким красноватым свечением, которое колебалось подобно набегающим на берег волнам. Наблюдая за этой картиной, я подумал как все–таки восприятие окружающего мира зависит от состояния человека. Сейчас огненные отблески у меня ассоциировались с ласковым морским прибоем. Но окажись мы не в тихом, полностью безопасном здании внутри охраняемого периметра, а к примеру в каком–нибудь доме на окраине города, и огненные отблески уже воспринимались бы совершенно по иному. Они бы походили на лапы жутких невиданных монстров, которые шарят впотьмах, охотясь за своими жертвами.
Наверное именно воспоминания о чудовищах, о том, что они не вымысел, а действительно существуют в этом, теперь уже далеко не нашем мире и подготовили меня к восприятию новой картины. Естественно ее персонажами были совсем не жуткие призраки, не омерзительные упыри, не кровожадные кентавры. Я видел большой пустой зал, видел людей, мирно спящих вокруг жарко пылающего костра. И что же в этом такого тревожного, напоминающего об опасности, которая ежеминутно, словно дамоклов меч висела над каждым из нас? Ответ был очень прост — караульный. Один из Красногорцев не спал. Положив автомат на колени, он сидел на деревянном ящике, потягивал самокрутку и задумчиво глядел на языки пламени.
Стараясь не сильно топать ногами, мы с Лизой приблизились к костру. Леший, а это именно он взял на себя первую смену ночного караула, поднял на нас глаза.
— Явились не запылились, — негромко произнес подполковник.
— Ну как устроились? — очень тихо спросил я, хотя обстановка и так была как на ладони.
— Устроились, — Загребельный кивнул. — Поздно мы. Местное ПХД уже закрылось, так что жрать нечего. Зато дров дали, и матрасы вроде приличные. — Тут Андрюха едва заметно улыбнулся. — Мы вам двуспальный притащили. Даже почти чистый. Хотите здесь располагайтесь, хотите можете в какое–нибудь другое помещение переехать. Сегодня здание пустое, из постояльцев одни мы.
Испытывая некоторую неловкость от того, что нам в отличие от Красногорцев все–таки удалось кое–что перекусить, я промямлил:
— Тепло тут у вас…
Я все еще колебался, путался и метался в своих чувствах и желаниях. Да и Лиза могла обидеться.
— А можно наш матрас поближе к огню подтащить? Не загорится? — она не обиделась. Она едва держалась на ногах и мертвецки хотела спать.
— Да, денек еще был тот… — Леший все прекрасно понял.
Я ничего не ответил. Стянул автоматы, передал их Лизе, а сам стал подтягивать поближе к костру здоровенный пружинный матрас. Тяжелая оказалась штука. Конструкция и технология вроде как из передовой Европы, да только видать с отечественными инновациями. То ли вместо мягкоты туда тырсы напхали, то ли для надежности вагонные пружины поставили.
Но даже если все это и впрямь было правдой, Лиза вряд ли бы заметила. Когда я закончил с переездом, и матрас оказался вблизи костра, моя подруга буквально повалилась на него. Все это время она, сжавшись в комок, держалась и только теперь, когда невзгоды на время позабыли о нас, позволила себе расслабиться.
— Спи, — я присел рядом с девушкой и погладил ее по волосам.
— А ты? — Лиза произнесла это уже с закрытыми глазами.
— Я скоро, только с Андреем перекинусь парой слов.
— Приходи, — моя подруга уже почти отключилась.
— На вот… вместо подушки будет, — Леший подошел и протянул мне свой уже значительно похудевший вещмешок.
Я взял в руки зеленый холщевый мешок, покрутил, помял и, усомнившись в его мягкости, отрицательно покачал головой.
— Не хочешь под голову совать, рядом положи. Там узелок с кристаллами. Помнишь, они ведь тебе помогли? У Лизы ведь сотрясение было. Ей такое лечение тоже не помешает.
— Ну, ты голова! — похвалил я друга.
После того как я подсунул вещмешок под голову нечленораздельно мычащей и вяло пытающейся протестовать Лизы, мы с Андрюхой смогли отойти. Правда не очень далеко. Кто ж по своей собственной воле отходит от источника тепла в такую ветреную холодную ночь! За окнами действительно подвывал ветер. Он ритмично стучал кусками пластика и фанеры, которыми закрыли выбитые окна.
Обойдя костер так, чтобы он оказался между нами и спящими, мы присели на битые ящики. Вскоре им суждено было стать топливом для костра, но пока… пока они еще вполне годились на роль табуретов.
— Как сходил? Что говорит местное руководство? — Загребельный подкинул в костер еще пару досок.
— Дело дрянь, — я тяжело вздохнул. — Топлива дадут только восемьдесят литров, а о продуктах вообще молчат.
— Ты же говорил, что с местными у тебя полная любовь и взаимопонимание?
— Была, — я горько усмехнулся. — Только я им вразумительно не смог объяснить что все–таки происходит. Советы стал давать идиотские. Еще и с насиженного места попытался согнать. Тут у них подозрения и возникли.
— Все логично, — подполковник ФСБ кивнул. — Ясное дело, с собой они все добро не заберут. Как минимум половину оставят. Тут и появится пронырливый Ветров со своим многоколесным грузовиком. Он все это имущество захапает и быстренько по другим поселкам пристроит. Только бы у покупателей солярка и консервы не закончились.
— Сам такой итиотизм придумал или подсказал кто? — я скривился от отвращения.
— Самый вероятных ход обывательской мысли. Привычка, так сказать. Человеку ведь даром редко что давалось. В основном все желали его поиметь: государство налогами, банки процентами, работодатели дармовыми сверхурочными, сосед по дачному участку забором, который отрезает полметра чужой землицы. — Тут Загребельный сокрушенно вздохнул. — Эх, надо было мне с тобой пойти.
— И что бы ты им сказал?
— Ничего лишнего. Враг, мол, на пороге! Готовьтесь к обороне! А я вам такую штуку привезу… С ней сам черт не страшен!
— А если мы не вернемся? Они же просто бездарно потратят два месяца перемирия. А потом все… Всем кранты.
— Можно подумать ты лучше сделал? Бездарно тратить эти самые два месяца местные все равно будут, только вот мы не получим ни топлива, ни продовольствия.
— Может ты и прав, — пришлось пристыжено понурить голову.
— Конечно прав, — в голосе Лешего не прозвучало и тени сомнения.
— Ну, раз такой умный, то посоветуй, как нам действовать дальше?
— Прежде всего держать язык за зубами, — Андрюха полез в карман и вытянул оттуда кисет.
— Принимается, — я с тяжелым вздохом кивнул.
— Следующее… — Загребельный взялся за изготовление очередной самокрутки. — Попытаемся извлечь максимальную пользу из нашего пребывания в Подольске. Если уж не сложилось с топливом и продовольствием, то хоть подберем новую группу.
Услышав эти слова, я насторожился. Выходит у Лешего для меня тоже имелись новости. Судя по всему, главная из них заключалась в том, что от нашей теперешней команды остались рожки да ножки.
— Поговорили уже, значит? — я кивнул в сторону спящих бойцов.
— Угу… — прогудел подполковник, подкуривая от вытянутой из костра щепки.
— И что, все отказались?
Прежде чем ответить Андрюха передал мне кисет с похожим на перепревшие опилки грязно–желтым зельем.
— Ертаев пока думает, но, полагаю, согласится. Он со мной уже очень давно. Как ниточка за иголочкой.
— А остальные?
— Клюев в такие игры не играет. Это ты, наверное, и сам понял? Он человек приземленный, основательный, деловой. Сейчас быстренько сколотит себе бригаду человек в пять–шесть и, пользуясь затишьем, уйдет на юг. Обоснуется в каком–нибудь максимально удаленном от Проклятых земель поселке и будет пытаться спокойно и по возможности счастливо прожить отмерянные Серебрянцевым двадцать лет. — Тут Леший с ироний хмыкнул. — И ведь не докажешь дураку, что при теперешнем положении дел он там и году не протянет. Никто не протянет!
— Ну а Соколовский?
— А что Соколовский? У Соколовского тоже… причина…
Андрюха замолчал и как бы для успокоения жадно, даже как–то судорожно затянулся самокруткой. Наконец удалось подкурить и мне.
Глядя на клубы белого дыма, поднимающиеся к закопченному потолку я думал о странности и причудливости человеческой сущности. Ведь всего два дня назад мы все, включая Клюева, Соколовского, полностью несовместимого с войной Блюмера и несовершеннолетнего Пашку, шли на смерть. Да какой там шли, бежали со всех ног. Наша жертва спасала жителей Одинцово, и мы приносили ее не задумываясь, не колеблясь. А что же происходит теперь? Что изменилось?
Задав себе этот вопрос, я сокрушенно покачал головой. Сделал я это потому, что разглядел лишь одно довольно странное различие. Вчера утром у нас не было времени на раздумья. Мы решали скорее сердцем, чем серым веществом. Цирк–зоопарк, это что ж тогда получается? Все мы состоим из двух половинок, двух частей. И это не плохая и хорошая, черная и белая, как частенько утверждали философски настроенные умы. Они именуются совсем по–другому. Это наша истинная горячая душа и взнузданное, закованное в цепи разума сознание. Никто не говорит, что разум это плохо. Именно разум делает нас теми, кто мы есть. Но только вот разум это еще и ошейник, не дающий нам стать теми, кем бы мы могли быть.
Не знаю, откуда в моей голове взялась вся эта белиберда, но она тут же улетучилась, когда сидевший рядом Леший заговорил:
— Вот ты, танкист, почту иногда возишь…
— Вожу, — согласился я, не понимая к чему это он. — Только разве ж это почта?
Тут же вспомнились те мятые бумажные листки, которые мне частенько совали во всех поселениях, через которые лежал мой путь. Это были не письма, это были скорее объявления: я такой–то и такой–то разыскиваю такого–то и такого–то. И все. Вместо адреса только Истра, Подольск, Чехов и другие пока уцелевшие, весьма немногочисленные колонии. Честно говоря, я никогда не слышал, чтобы этим способом кто–то кого–то нашел. Но люди упрямо продолжали писать, и такими вот криками души были завешаны все стены штабов, общественных столовых, пунктов раздачи воды.
— Почта это, Максим, точно почта, — упрямствовал Андрюха. — Если люди получают весточку от своих, то ничем другим это назвать нельзя.
— И ты видал таких счастливцев?
— Вон один, спит себе сном младенца.
— Ты на Соколовского намекаешь? — догадался я.
— На него, — Леший кивнул. — Когда тот пакет, что ты в свой последний приезд оставил, разобрали да вывесили, Костя чуть ли не первый прибежал искать. И надо же, нашел! Нашел, будь я проклят!
— Повезло, — я позавидовал капитану белой завистью. — И кто ему написал?
— Девчушка одна. В аэропорту работала, на регистрации что ли… Они познакомились, когда капитан из очередного своего миротворческого турне возвращался. Не долгий у них роман получился, но видать бурный, раз она не мамку с папкой, а именно его искала. — Тут Леший осекся и с тоской в голосе повторил: — Прикидываешь, целых два года искала!
— Да–а–а… — протянул я. — Бывает же такое. — Затем, прокрутив в памяти всю эту историю, осведомился: — И чего ж он за ней не поехал?
— Собирался. Все уши мне прожужжал. Даже рапорты по всей форме строчил, — Загребельный с горькой иронией хмыкнул: — Чудак человек, какие сейчас, к дьяволу, рапорты!
— Так какого ж вы его не отпустили, ироды? — возмутился я. — Дело то святое.
— Времена сейчас какие? — прорычал подполковник ФСБ и сам же поспешил ответить. — Хреновые, беспокойные. Караваны мы уже давненько не отправляли. А в одиночку идти — это значит пропасть ни за грош. Вот и удерживал я Костю до твоего приезда.
Тут Леший с раздражением сплюнул на пол и смачно выматерился. Последней его фразой, адресованной в адрес падлюки–судьбы, стала: «…дождались, мать вашу!».
Когда ситуация более или менее прояснилась, я поставил себя на место Соколовского. Н–н–да, положеньице… Все вокруг крушится, летит в тартары. И надо же так случится, чтобы именно в этот момент обнаружилось, что ты не одинок, что где–то уцелел человек, которому ты нужен и дорог. Как тут поступить? Гордо вскинуть над головой транспарант «Счастье всего человечества важнее моего личного» и зашагать по дороге в неизвестность? Или может кинуться искать свою любовь, соединиться с ней, грудью заслонить ее, защитить от всех ужасов этого проклятого мира? Скорее всего, счастье капитана не продлится уж очень долго, но все же оно будет. И умрут эти двое в объятиях друг друга, а не так как мы…
— Итак, пока в нашей команде трое, — Леший выдернул меня из задумчивости. — Ты, я и Блюмер. Блю–ме–р–р–р… — Андрюха скрипучим голосом растянул фамилию аспиранта, наверняка припоминая все его «подвиги». — Кстати, как он там?
— Кажется не очень…
— Понятно, — Загребельный даже не удивился. — Значит Блюмер пока под вопросом.
— Хочу сагитировать Нестерова, — позабыв о раненом харьковчанине, я назвал следующую кандидатуру.
— Милиционер… — подполковник ФСБ скривил неопределенную мину. — Раньше я бы заговорил о его возрасте. Сколько там ему?
— Пятьдесят пять.
— Вот–вот… по армейским меркам глубокий старик. Да еще и язва эта его… Куда там в рейд!
— Это раньше, а сейчас?
— А сейчас и хочется, и колется, — раздумывая, Загребельный мял подбородок. — Конечно, силищей он обзавелся страшной, да только есть вариант, что в любой момент она может обратиться против него самого, а, стало быть, и против нас.
— Он что, как бомба взорвется? — я совсем невесело усмехнулся.
— Не исключено, — Леший оставался серьезным. — Или еще чего–нибудь не менее гадостное приключится.
— С такими вещами я еще не сталкивался, да и ты тоже. Поэтому говорить что–либо заранее…
— Заранее надо не говорить, а предвидеть, — чекист меня перебил.
— Не забывай, что Анатолий это не только сила, это еще и опыт, и знания. Не даром в Одинцово он готовил охотников и разведчиков. Между прочим, именно благодаря его находчивости и смекалке я все еще жив.
— А как насчет той штуковины, что наводила на нас призраков и кентавров? — Леший использовал последний аргумент. — Если хотят избавиться именно от милиционера, то за компанию с ним под удар попадет и вся наша группа.
— Если это так, то притащив Нестерова в Подольск, мы доставили сюда бомбу замедленного действия. Она рано или поздно взорвется и сметет семь тысяч человеческих жизней, — я сокрушенно покачал головой.
— Вот–вот, а ты хочешь тащить его с собой!
— Придется тащить.
— Что–то я тебя не пойму, — Леший угрюмо наморщил лоб.
— Потому что так будет правильно, так будет по–человечески.
— Разум, человечность, доброта, любовь… Ты к этому клонишь?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Может это одно из испытаний, которые нам устраивает Главный и его собратья?
— Опасное, я тебе скажу, друг Максим, испытание!
— Сейчас других не бывает.
— Даже любовью? — леший хитро прищурился.
— Если ты о Лизе… — начал я, но Андрюха меня перебил.
— Берешь ее с собой или нет?
— Нет, не беру, — я постарался, чтобы мой голос прозвучал как можно уверенней.
— Хороший снайпер нам бы пригодился. А она очень хороший снайпер, — как бы между прочим заметил Загребельный.
— Я сказал нет! Пусть лучше брата на ноги поднимает. А что касается наших отношений… Будет суждено, свидимся.
— Черт побери, хорошо поговорили! — Леший широко улыбнулся. — Час времени убили, а выяснили всего лишь одну вещь.
— И какую же?
— То что мы с тобой точно идем. Поздравляю. Это гигантский шаг вперед.
— Ладно, как будет, так и будет, — я позволил себе ответную улыбку. — Если что, пойдем вдвоем.
— Лучше бы поехать. А… как думаешь?
Своим замечанием Загребельный тонко намекнул о существовании иной, так сказать, технической стороны вопроса. Здесь состояние нашей экспедиции было куда плачевней. Похоже, добровольцам предстояло протопать большую часть пути пёхом, жевать и пить что придется. Единственное, что имелось в избытке, так это оружие. Только вот на своем горбу много его не утянешь.
— Можно будет попробовать еще один вариант, — хроническое неприятие передвижения пешком заставило мой мозг работать быстрее.
— Ну… — Леший ждал, не выказывая признаков оптимизма.
— У меня бензин имеется. «Восьмидесятый». Где–то с полтонны. Можно будет поменять на солярку.
— Где это у тебя? — Андрюха удивленно приподнял бровь.
— Там… на Проклятых…
— Сколько времени потребуется, чтобы за ним смотаться?
— Пару дней.
— Пару дней… — задумчиво повторил Загребельный. — Мы все оттягиваем и оттягиваем дату выхода. Это мне категорически не нравится.
— А кому нравится?! — я фыркнул.
— Может, лучше к соседям смотаться? Ты больше тупить не станешь. Одного раза хватит. Так что вполне вероятно и разживемся горючкой–то.
— В Климовске и Чехове меня никогда не заправляли. У них там и так… нищета. Так что придется тащиться аж до Серпухова. Отсюда это километров шестьдесят. Чтобы вернуться к моему «Логову» под Нарофоминском в объезд Проклятых земель, еще сотни полторы… Получается, что на все это катание сжигаем половину всего топлива, что нам зальют здесь и в Серпухове. Плюс потраченное время. — Я с сомнением пожал плечами. — Шило на мыло, тебе не кажется?
— Надо подумать, — Леший полез за картой.
— Думай, — я кивнул. — А я, если ты не против, того… пойду, завалюсь на боковую. До чертиков спать хочется. Да и, как говорится, утро вечера мудреней.
— Ладно, старикан, шуруй, — Леший ехидно осклабился.
За старикана и за эту гадкую улыбочку он должен был получить по уху, да только у меня ничего не вышло. Гребаный ФСБшник ловко ушел из под удара. Что ж, по крайней мере я попытался. С удовлетворенным самолюбием я направился к нашему с Лизой, так сказать, семейному ложу.
Прежде чем лечь, потрогал рукой край матраса, который находился ближе всего к огню. Синтетическая обивка была теплая, но не горячая. Хорошо. До пожара дело не дойдет.
Удовлетворившись результатами исследования, я лег рядом с Лизой. Девушка крепко спала, но, не смотря на это, тут же почувствовала мое присутствие и придвинулась ближе. Я обнял ее, прижал к себе. В этот миг я был почти счастлив. Не знаю можно ли назвать любовью те чувства, что возникли между нами, но тем не менее друг другу мы были нужны. Это совершенно точно.

Глава 17

Проснулся я от звука голосов, белого дневного света и холода. Несколько минут пробовал не реагировать ни на первое, ни на второе, ни на третье. Просто лежал, поглубже спрятав лицо в ворот телогрейки. Но сна уже все равно не было. Так… легкое забытье, которое удерживаешь своей волей, стараясь подольше не расставаться со сладким и приятным миром грез.
Что же мне снилось этой ночью? Я попытался вспомнить. Явно что–то хорошее. По–моему, я летал. Нет, не на самолете, а как птица, вернее даже свободней и легче чем птица. И для меня не было границ. Я мог парить над самой травой, а затем отчаянно мчаться к звездам. Да, я мог дотянуться до звезд, даже коснуться их рукой.
— Эй, танкист, вставай уже! Вижу ведь, что не спишь.
Голос Лешего все испортил. Никакого тебе полета, никаких звезд, одна серость очередного безрадостного дня. А вообще–то была одна радость, и звалась она — Лиза. Подумав о девушке, я пошарил рукой рядом с собой.
— Ушла она, — Загребельный, видать, сегодня подрабатывал моим черным гением. Ну, может не черным, а серым, но и в этом приятного было мало.
— Давно? — поинтересовался я, продолжая черепахой втягивать голову под теплый ватный панцирь.
— С полчаса уже. Убежала к Павлу в больницу.
— Угу, — я сонно кивнул, спокойно так кивнул, поскольку именно такого объяснения и ожидал.
— Чего угукаешь? Вставай давай! Каша стынет. Ребята тебе принесли.
— Овсянка? — я скривился, все еще не открывая глаза.
— Почему овсянка? Пшено.
— Пшено это хорошо, — мои губы тронула счастливая улыбка, однако с места я все же не двинулся.
— Ну, если ты отказываешься, то я съем, причем с превеликим удовольствием.
— Не сомневаюсь, — для предотвращения реальной угрозы пришлось наконец прозреть.
Первое что бросилось в глаза, это угли догоревшего костра. Они едва дымились, из чего следовало, что огонь перестали поддерживать еще ночью. Наверняка дрова закончились. Я огляделся по сторонам и впрямь не обнаружил даже намека на хворост и те ящики, которые были здесь вчера вечером.
Следующим объектом изучения стал мой приятель. Леший сидел на соседнем матрасе и, держа в руках маленький карманный календарик, старательно тыкал в него иголкой. Вспомнив далекую–предалекую молодость, в которой еще даже не курсант, а рядовой Максим Ветров отдавал свой патриотический долг Советскому Отечеству, я самым отвратительным голосом старослужащего прогундосил:
— Сколько дней до приказа?
Леший оторвался от своего занятия, поглядел на меня, кисло улыбнулся и отрапортовал:
— Пятьдесят семь, если сегодняшний не считать. А потом все… дембель… всем и навсегда.
Надо ли говорить, что эти слова подействовали на меня как выстрел стартового пистолета. Я тут же сел. От резкого движения в затекшей спине что–то хрустнуло, отчего я негромкой ойкнул.
— Что, прихватило? — участливо поинтересовался Андрюха.
— Если тебе за сорок пять, утром встал и ничего не болит, значит ты помер, — когда–то я слышал эту шутку, и она мне жуть как понравилась, потому как чистая правда, черт ее побери!
Поднявшись на ноги, я огляделся по сторонам. Ертаев сидел на своем матрасе и старательно полировал автомат. Соколовского и Клюева видно не было. Видать и впрямь оказавшись в Подольске эти двое стали тем, что именуется отрезанным ломтем. Ну и хрен с ними!
— Здорово, Мурат! — крикнул я казаху и направился к выходу из помещения, в котором мы провели ночь. Срочно требовалось отлить, да и умыться тоже не помешало.
Проходя мимо Загребельного, я заметил, что календарик, который он терзал, был за 2012 год. Игла истыкала первые дни июля.
— Ты уверен, что сейчас июль, причем именно третье число? — я на секунду притормозил.
— А разве есть какая–нибудь разница? Шестьдесят дней они так и будут шестьдесят, откуда не начни отмечать. Главное, чтоб не сбиться.
— Железная логика, — я кивнул и почти вприпрыжку выскочил в коридор.
Когда я спустился на первый этаж, то чуть ли не нос к носу столкнулся с Димой Устиновым. Староста Дома «Норд–Спринт» застегивая ширинку выходил из туалетной комнаты.
— А, товарищ полковник, приветствую! — с каким–то усталым, глубоко затаенным раздражением поприветствовал он меня. — Тебе случаем не икалось? А то мы тебя всю ночь вспоминали.
— Кто это мы? — я насторожился. Не может быть, чтобы наш вчерашний разговор в штабе так сильно подействовал на местное руководство, то оно не расходилось до утра.
— Мы это я и мои ребята… те, что ночью дежурили.
Нет, не то. От сердца слегка отлегло. Но все равно стало любопытно как, а главное когда это я успел насолить караульным из «Норд–Спринта». Непонятку прояснил сам староста:
— К твоему, Григорич, БТРу столько всяких гадов сползлось… Ужас! Молотили мы их чуть ли не до самого утра. Пришлось даже человек десять на подмогу поднять.
— Тогда с вас бутылка, — тут же нашелся я.
— С чего это? — удивленно выпучил глаза Дима.
— Он еще спрашивает! — я прошел мимо Устинова в туалет и уже оттуда пояснил: — Кто вам помог всю эту нечисть на свет божий выманить? Тебе да твоим парням осталось самое легкое — палками помахать. Тоже еще нашел работу!
Конечно же я шутил, и слава богу Дима это прекрасно понял.
— Ладно уж, остановимся на варианте, что мы в расчете. Просто помогли друг другу. — Устинов дождался пока я вновь появлюсь в коридоре и добавил: — Только ты, Григорич, помой машину все же, а то к вечеру она еще сильнее вонять будет. Тут уж не только наша местная нечисть нагрянет, а даже из–за периметра приползать начнут.
— Помою, — пообещал я.
— Вот и славно, — староста даже посветлел лицом.
— Еще какие–нибудь новости имеются? — я явно намекал на итоги вчерашних посиделок в штабе.
— Да ничего интересного…
Устинов как–то сразу засуетился и стал поглядывать на часы. Из всего этого наблюдательный глаз мог легко сделать вывод, что новости действительно были, да только вот их не всем полагалось знать.
— Заболтался я тут с тобой, Григорич, — Дима как заяц рванул к выходу. — Потом как–нибудь поговорим.
— Беги–беги, торопыга, — проворчал я ему вслед.
В соседней комнатушке стоял бак с кипяченой водой. Выплеснув себе в лицо пару кружек, прополоскав рот, я решил, что утренний туалет окончен. Теперь следовало запихнуть в себя завтрак и поскорее заняться ремонтом машины. Пулеметы, оптика, фары и прочая мелочь, конечно же, будет заменена в «Логове», но все те повреждения, для ликвидации которых потребуется мощность ремонтных мастерских, должны быть устранены именно здесь, в Подольске.
Поприветствовав деда Кузю, который опять занял свой боевой пост, я вновь поднялся наверх. В нашей «спальне» оказался лишь Леший.
— Куда Мурата дел? — спросил я, вытираясь воротом телогрейки.
— Отправил его на разведку, — Загребельный кивнул в сторону грязных, залепленных паутиной окон, за которыми виднелся поселок. — Пусть походит, ознакомится с обстановкой, выяснит кто чем дышит. Если не из Надеждинских резервов, то может хоть из запасов какого–нибудь Дома и удастся кое–чего раздобыть. — Тут Андрюха оговорился. — Я не о соляре, конечно. О жратве. Ведь там, на Проклятых, как я понимаю, особо не поохотишься.
— Скорее на нас поохотятся, — хмыкнул я и посоветовал приятелю: — Ты поосторожней с этим делом, с разведкой я имею в виду. Местное руководство сейчас будет весьма подозрительно относиться к нашему чрезмерному любопытству и праздному шатанию по лагерю.
— Не парься, — Леший хитро ухмыльнулся. — Мурат знает как себя вести, кому и что говорить. — С этими словами Андрюха указал на алюминиевую миску, которая теперь стояла на едва теплых углях костра. — Ешь скорей, а то вообще задубеет. Местные ни хрена готовить не умеют. Ни каша, а клейстер.
Взяв миску в руку, я засунул в рот первую ложку. Пережевывая слегка теплую массу, поинтересовался:
— Слушай, Андрей Кириллович, я все спросить тебя хотел, а Мурат он кто? Чем до войны занимался? Вижу, выправка у него имеется, но не думаю что строевик.
— Наш он… — подполковник ФСБ уточнил: — из нашего ведомства. Ертаева лет пять по всей Средней Азии гоняли. В Таджикистане Мурата янки срисовали. Чуть не угробили. Едва ноги унес. Так что войну он под Москвой встретил, на переподготовке.
— Ну–у–у, теперь понятно почему вы с ним так сроднились. В одном цирке, значит, выступали, два брата акробата.
— Ешь, давай, и не зубоскаль, а то девять часов уже скоро. — Леший подсунул мне под нос циферблат своих часов.
Это точно, время летело как сумасшедшее. Интересно почему так всегда бывает, стоит тебе начать куда–то спешить, и минуты, часы, дни будто сжимаются, спрессовываются, становятся быстрыми и юркими, как тараканы? И, кстати, точно так же разбегаются. Оглянешься, а их уже и след простыл. Один ты ошарашенный и растерянный стоишь, клипаешь глазами и только теперь начинаешь понимать, что уже везде опоздал. Только вот нам сейчас опаздывать было никак нельзя!
Я понял это и поспешил поскорее заглотить последнюю ложку каши. После чего облизнул губы и повертел в руках блестящую миску. Вещь в принципе была хорошая, нечета тому хламу, из которого пришлось запихиваться вчера вечером. Подобрав лежащую около матраса тряпку, я стал старательно вытирать трофеи. Тряпка оказалась та самая, которой спецагент Ертаев драил свой АКС, грязная, вся в пятнах оружейного масла. Ну да не беда! Когда ж это оружейника воротило от запаха смазки?
Ловко справившись с этой работой, я протянул Лешему и ложку и миску:
— На, спрячь к себе в мешок.
Андрюха поглядел на протянутые ему трофеи, потом на меня и скривился.
— Не жлобься, пусти на квартирку бедного человека. У меня ведь ничего не осталось, многолапые все утянули.
— Ладно, хрен с тобой, — Леший взял миску с ложкой и быстро запихнул в вещмешок. — Все? Готов? Больше ничего не желаешь захватить? Матрас, например?
— Остряк! — я первым двинулся к выходу.
Когда мы вышли из здания гостиницы, то обнаружили странное оживление: шум, голоса, туда–сюда шныряли вооруженные метлами и ведрами люди, в воздухе отчетливо смердело паленым мясом. Причина всей этой движухи стала понятна как только мы завернули за угол промкорпуса. Взгляду открылся вид на мой БТР. Вокруг машины копошилось человек двадцать, в основном женщины. Граблями и метлами они соскребали с асфальта расчвяканные тушки слизняков, циклопов, крестовиков и прочей нечисти, которую за ночь намолотили караульные. Пятна на асфальте тут же засыпали известкой или хлоркой. Всю собранную дичь скидывали в большой весело горящий костер. Дров да, пожалуй, и бензина на это дело Подольчане не пожалели.
Я поглядел по сторонам и, не заметив ни одного знакомого лица, вздохнул с облегчением. После этого поглубже втянул голову в плечи и негромко предложил сотоварищу:
— Андрюха, а давай–ка переждем пока они тут все закончат.
— Согласен, — Загребельный кисло усмехнулся. — Мне тоже не хочется общаться с этими «милыми» людьми.
— В больницу что ли заглянуть? — идея возникла не на пустом месте. Мы и так хотели навестить Пашку, узнать о дееспособности Блюмера.
— Почему нет? — Леший согласно кивнул.
По широкой дуге мы обогнули место зачистки и никем незамеченные юркнули в двери больницы. Народа хватало и здесь. Медленно ползали клиенты стационара, на расставленных вдоль стен табуретах сидели пришедшие на прием, привычно перепрыгивая через выбоины в полу проносились медицинские работники. Слышалось шарканье ног, возня, приглушенный гул голосов, детский плач, стук и лязг оброненного неумелыми руками оружия.
Раз уж мы оказались в хирургии, то логично было сперва узнать о судьбе аспиранта. Леший поймал за руку какую–то девчонку в белом халате и по–деловому, без тени заигрывания потребовал ответа:
— Где у вас тут лежачие, те, которые после операции?
— Ой! — девчушка ойкнула и, задрав вверх голову, ошалело вытаращилась на схватившего ее великана.
— Девушка, вы не бойтесь, — Андрюха осознал свою ошибку и отпустил жертву на волю. — Мы тут одного безрукого ищем. Вчера вечером доставили.
— С–сергея, наверное? — санитарка наконец опомнилась.
— Знаете его? — подполковник кивнул.
— Он в третьей палате.
— Живой? — в разговор вмешался уже я.
— Вы прямо такие вещи спрашиваете! — возмутилась санитарка. — Конечно живой.
— И как он?
— Жар у него был. Всю ночь бредил. А сейчас вроде получше уже. Уснул.
— Понятно, — Леший кивнул. — Тогда беспокоить его не будем.
— А рука как? Удалось сохранить? — я вспомнил о том, что Леший назвал Блюмера безруким и санитарка сразу же поняла о ком идет речь.
— Рука цела. Кисть только потерял. Хорошо, что ему первую помощь сразу оказали, антибиотики применили, а то бы не миновать заражения. Гангрена могла начаться.
— Это Блюмер ему должен спасибо сказать, — я ткнул пальцем в своего приятеля.
На этот раз девчонка посмотрела на Загребельного уважительно, почти восхищенно. Тот слегка покраснел и пробубнил:
— Получилось как–то так… Сообразил вовремя.
— А вы правда с упырями сражались? — санитарка переводила взгляд с Загребельного на меня и обратно. — Я их никогда не видела. Страшные наверно?
— Дай бог, чтобы и не увидела, — буркнул я.
— А Сергей как руку потерял? — девушке все было жуть как интересно.
— Люк пытался закрыть, а они его и схватили.
— Ой, смелый какой! — восхищенно воскликнула юная Подольчанка.
— Герой! — подтвердил Леший и многозначительно на меня покосился.
На этом месте наша милая беседа вдруг оборвалась. Одна из выходящих в вестибюль дверей приоткрылась и оттуда высунулась пожилая женщина. Глазами она мигом отыскала нашу собеседницу.
— Татьяна, тебя только за смертью посылать! Ну разве так можно?
— Уже бегу! — девушка поудобней перехватила картонную коробку, которую держала в руках и помчалась на зов.
— Живой, герой наш, — Леший проводил взглядом санитарку по имени Таня.
— Вопрос сколько времени он будет приходить в норму, — в отличие от Загребельного у меня не возникло желания наблюдать за худой задницей этой девчонки.
— А времени у него ровно до нашего отъезда, — когда дверь за санитаркой закрылась, подполковник наконец сосредоточился на серьезном разговоре. — Погрузим в «восьмидесятку» и даже спрашивать не станем. Он нам для дела нужен.
Что ж, я тоже склонялся к чему–то подобному, однако мне все не удавалось сформулировать план так четко и однозначно, как это сделал подполковник ФСБ.
Так как посещать Блюмера сейчас не требовалось, то мы сразу поднялись на второй этаж. Отыскав знакомую палату, я сделал жизнерадостную физиономию и распахнул дверь.
В комнате оказались двое: лежащий на койке Пашка и Нестеров. Милиционер сидел рядом и, судя по всему, что–то пацану рассказывал.
— Привет, болезные! — бодро воскликнул я с порога. — Ну–у–у, вижу вы идете на поправку!
Еще только начиная эту свою бравурную тираду, я уже понял, что раздаю комплименты авансом. Пашка выглядел неважнецки. Болезненная бледность и синие круги под глазами. Рядом с кроватью стояла утка и тазик, на дне которого плавала жидкая белая кашица. Похоже мальчишку только что вырвало.
— Дядя Максим, товарищ подполковник! — Пашка слегка улыбнулся.
— Вот, пришли проведать тебя, — я кивнул майору, быстро подошел к кровати парнишки и взял его руку. Слабенькую надо сказать руку, совсем не такую как раньше.
— Как ты тут? — этот вопрос задал уже Леший.
— Лучше уже. Намного лучше.
В то время как Пашка произносил эти слова, я глядел на Нестерова. Лицо милиционера оставалось каменным. Хмурый потухший взгляд и ни тени улыбки. Я сразу все понял.
— Андрюха, давай, доставай наши камешки. Да не копайся ты!
Я даже не подумал как вплести этот приказ в общую канву разговора. Требовались действия, немедленные действия. Даже если эти кристаллы и не помогают или помогают очень слабо, я все равно должен был попробовать. Может все это и лженаучный подход, но ничего другого для мальчишки я сделать просто не мог.
Когда рука Лешего извлекла из вещмешка знакомый клетчатый узелок, я схватил его и потихоньку подсунул Пашке под голову, причем не под подушку, а именно под саму голову.
— Давит, — пожаловался пацан.
— Ничего. Потерпи, солдат, — приказал я. — Это помогает. Проверил на собственной шкуре.
— А где Лиза? — Загребельный словно искал того, кто умеет обустроить все так, чтобы мальчишке было удобно.
— Убежала куда–то, — за Пашку ответил Нестеров. — Я думал тебя, Григорич, пошла искать.
— Нет, я Лизу не видел.
Не понятно почему в душе у меня стало зарождаться какое–то нехорошее чувство, смутное беспокойство. И вроде бы ничего особенного не произошло, а вот нет же, что–то наваливалось бетонной глыбой, что–то свербело, как старая заноза.
— Ну, убежала так убежала, — похоже Загребельный решил, что девушка отправилась припудрить носик. — А врач? Врач–то приходил сегодня? Что сказал?
— Сказал что не все так просто.
Нестеров говорил, старательно подбирая слова. Милиционер явно пытался не ляпнуть чего лишнего. Однако задача эта была не из легких, если даже не сказать из невыполнимых. Именно поэтому после небольшой паузы Анатолий предложил:
— Может выйдем, покурим? Я бы от пары затяжек не отказался. — Майор перевел взгляд на Пашку и мягко спросил: — Ты как, Павел, полежишь тут в одиночестве минут так пять–десять?
— Ступайте, дядя Толя, — пацан слабо улыбнулся. — Что со мной может случиться?
— Вот и молодец, — Нестеров похлопал Пашку по руке, поправил на нем плед и мимо нас с Лешим двинулся к выходу.
Мы молча последовали за ним. Я прекрасно знал, что майор не курит, а посему понимал, что это лишь уловка и не ждал от предстоящего разговора ничего хорошего. Как только мы оказались в вестибюле, я потребовал:
— Теперь говори!
— Короче, у пацана какое–то осложнение началось или вот–вот может начаться. Диагностической аппаратуры, сами понимаете, нет, поэтому врачи точно сказать не могут.
— Цирк–зоопарк! — я зарычал в бессильной ярости.
— Но сделать–то что–то можно? — пока я душил в себе растерянность и гнев, подполковник ФСБ думал.
— Медикаменты нужны. Какой–то лазикс или маннитол. Маннитол, говорят, намного лучше.
— А его конечно же нет, — Леший понял это по интонации милиционера.
— Уже давно закончился.
— И что делать? — вопрос задал уже я.
— Можно попробовать найти. Говорят, аптеки на окраинах города еще не все перетрясли.
— Откуда ж нам знать где эти аптеки находятся? — пробурчал Загребельный. — Мы же не местные.
— Значит следует срочно найти местных.
Я резко развернулся, чтобы кинуться к лестнице и тут увидел ковыляющего по коридору мужчину. Это был сосед Нестерова и Пашки, тот самый высотник–язвенник. Борис… Очества я не помнил хоть убейте, да это сейчас было и неважно. Какое сейчас нахрен отчество!
— Боря! — я пулей кинулся к нему. — Ты ведь из Подольска, верно?
— И вам доброе утро, — высотник вдруг надумал поучить меня хорошим манерам. Прямо сказать не вовремя надумал. Глядя на его сытую довольную рожу, у меня прямо крышу сорвало.
— Да я тебя, падла, сейчас по стене размажу! — я скинул с плеча автомат. — Отвечай, когда спрашивают.
Видать в моих глазах и впрямь сверкнуло что–то уж очень кровожадное, поскольку язвенник мигом переменился в лице и попятился.
— Стоп–стоп, Максим, — Леший схватил меня за плечо. — А ну, охолонь! Ты чего человека пугаешь? Он ведь не знает, что мы очень спешим, что дело у нас важное, а не какая–то там пустая болтовня, что мы обращаемся к нему, как к местному, всеми уважаемому старожилу…
Леший говорил и говорил. Очень обходительно говорил, умело завлекая Бориса Хреновича в сети своей доброжелательности. Что этому чекиста долго и старательно учили, у меня не было ни малейшего сомнения. И вот когда клиент созрел, подполковник ФСБ задал главный вопрос:
— Где по вашему в городе могли еще сохраниться нетронутые, не разграбленные аптеки? Может знаете какую на отшибе?
— Аптеки? — высотник что–то шифровал в своем гребанном мозгу. — А, так это вы, наверное, для пацана хотите лекарств раздобыть? — Этот тип был в курсе. Ну конечно, он же присутствовал при утреннем обходе. — Так сестра его уже побежала.
— Куда побежала? — Леший опередил меня с вопросом.
— Как куда? На рынок. Я ей обстоятельно обсказал где там лекарства можно разыскать.
— Кто ж ей там эти лекарства просто так отдаст? — словно сам у себя спросил Нестеров. — Это же рынок, только сменять можно. А ведь у нее при себе ничего нет.
— Почему нет? — высотник пожал плечами. — Автомат свой может отдать. — Затем он перевел взгляд на меня и мстительно осклабился: — Правда, автоматом на рынке никого не удивишь, так что вполне могут и другую плату потребовать.
— Какую другую? — проревел я.
— Известно какую. Девчонка фигуристая, симпатичная, на такую у каждого встанет.
Здоровяк Леший едва удержал меня. Если бы не он… Язва Бориски стала бы самой незначительной из его болезней.
Те несколько секунд, которые я провел в железных лапах Загребельного, позволили опомниться. Лиза сама не знала куда сунулась. И этот урод высотник прав — рынок это совсем не то место, где процветают доброта, человеколюбие и порядочность. Там за все надо платить.
— Пусти! — приказал я Лешему. — Пусти, я в норме.
Когда Андрюха ослабил хватку, я вырвался и сделал шаг к выходу.
— Я с тобой, — Загребельный даже не спросил куда это направляется его приятель. Понял все и так.
— Как хочешь, — я буркнул первое что пришло в голову, так как в мыслях был очень и очень далеко от этого места.
— Ну и я, пожалуй, пойду. Эх, люблю рынки! Заскучать менту там не дадут, — слова Нестерова долетели до меня уже издалека. А его самыми последними, едва различимыми словами стали: — Боря, ты иди к пацану. Побудь с ним. Подведешь, ноги переломаю, ты меня знаешь.
Откуда высотник успел узнать Нестерова, я так и не понял, да наверное и не старался. В голове вертелась лишь одна мысль, лишь один вопрос: «Лиза… цирк–зоопарк, где же тебя искать?».

Глава 18

Надземный переход, соединяющий Рынок с телом всего остального поселка, был полностью зашит железными листами. Лишь через каждые десять шагов в них имелись небольшие зарешеченные окошки. Это были просто прямоугольные дырки, через которые внутрь попадали не только свет, но и утренний туман, и капли… да какие там капли, целые потоки кислотного дождя. Надо ли говорить, что в результате этого, прямо скажем, совсем не полезного для металла воздействия туннель стал походить на сток старого коллектора. Те же ржавчина и разляпистые известковые потеки, та же, до поры до времени, засохшая черная плесень и вонь сероводорода.
На все это я обратил внимание лишь краем глаза. Мы буквально неслись по широкой полутемной трубе больше глядя себе под ноги, чем по сторонам. Однако движение в конце туннеля Леший все же разглядел.
— А ну, притормозили! — подполковник ФСБ раскинул руки и придержал нас с Нестеровым.
— Что еще? — Отдуваясь, спросил милиционер.
— На выходе кто–то стоит.
— Ну и что с того?
— Возможно охрана, — Загребельный уверенно покачал головой. — Не годится, чтобы они увидели трех вооруженных людей, которые рвутся в их сектор как на пожар. Могут заподозрить неладное.
— Да откуда внутри поселка охрана? — начал было Нестеров.
— Точно, есть караул, — перебил его я, припоминая свои весьма и весьма нечастые визиты в это место.
— Интересный тут Рынок! — слова майора стали последними словами, прозвучавшими с нашей стороны до встречи с двумя здоровенными амбалами.
Они стояли перед уходящими вниз ступенями, которые вели к светлому пятну выхода. Оба охранника курили. Втянув носом воздух, я понял, что это ни какой–то там суррогат, который изготовляли местные умельцы, а настоящий табак. Сигареты? Ни фига себе как живет базарная братва!
Стражи перехода вперили в нас тяжелые пронизывающие взгляды. По мне они лишь скользнули, а вот мощная фигура Лешего, экипированного по самой последней армейской моде, да ментовская одежонка Нестерова вызвали у них куда больший интерес. Особенно Нестеров. Мне даже показалось, что при виде серого бушлата оба аборигена потянулись к оружию. Однако на этом все и закончилось. Может охранников и подмывало узнать по каким таким делам столь сурьезные люди явились в их Дом, но спросить они так и не решились. Во–первых, боязно. Все–таки трое против двух. А во–вторых, рынок как–никак… сюда многие ходят.
Вынырнув из перехода, мы оказались среди крытых торговых рядов. Вернее когда–то это были ряды, в которых продавали всякое китайское шмотье. Сейчас поделенные и переделенные кирпичными и железными перегородками они превратились в целую сеть маленьких кустарных мастерских. Петляя по узким проходам, мы быстро шагали мимо сапожников, столяров, слесарей и стекольщиков. Топот наших ног заглушали урчание небольших генераторов, треск сварочных аппаратов, визжание резаков, разноголосая канонада молоточных ударов. Большая часть того, что изготавливали, а чаще ремонтировали здесь не предназначалось для нужд всего поселка. Это были частные заказы, за которые приходилось платить.
Я подумал о той плате, которую могли потребовать с Лизы, и буквально ринулся вперед.
— Максим, ты знаешь где искать? — прокричал мне в спину Леший.
— Здесь где–то была…
Я не успел договорить, так как увидел небольшую облезлую надпись «Аптека. Медбиолайн». Вывеска конечно же осталась еще с довоенных времен. Менять ее никому не пришло в голову, пусть даже этого самого «Медбиолайна» давно уже нет и в помине. Но первая часть надписи работала до сих пор. Аптека она и в Африке аптека.
Вломившись внутрь небольшого, но чисто прибранного помещения, мы до смерти перепугали его владелицу: невысокую пожилую женщину в длинной зеленой куртке. Она ойкнула и прямо таки упала на старый колченогий табурет.
— Не пугайтесь. У нас дело, вернее вопрос. Очень важный вопрос, — без лишних предисловий сразу начал я. — Мы ищем девушку. Она должна была приходить к вам сегодня утром. Спрашивала лекарство… — я позабыл название и оглянулся ища помощи у Нестерова.
— Маннитол, — быстро подсказал милиционер.
— Да–да маннитол, — я закивал. — Вспомните пожалуйста.
— Чего ж тут вспоминать? — женщина немного пришла в себя. — Да, точно, приходила. В синей куртке такой… грязной… и с автоматом.
— Ну, а дальше? — потребовал я. — Вы дали ей это лекарство? Знаете куда она ушла?
— Откуда же у меня маннитол! — фармацевт всплеснула руками. — Мне старатели только всякую дешевку приносят: зеленку, аспирин, витамины кое–какие. Я им только за это платить могу. А серьезные медикаменты они Зурабу сбывают.
— Зураб? — переспросил Нестеров. — Так она к нему пошла?
— Пошла, — подтверждая слова милиционера, женщина закивала. — Я ей так и сказала, что маннитол только у Зураба можно найти.
— Где его отыскать? — я едва дал ей договорить.
— Как где? — владелица аптеки похоже даже удивилась. Как можно не знать таких вещей? — В «Центральном» он.
— Что еще за… — начал было Загребельный, но я схватил его за рукав.
— Быстрей, я знаю где это!
Наша троица ринулась к двери. Я уже схватился за ручку, чтобы распахнуть ее, как сзади послышался негромкий окрик:
— Товарищи!
Я вздрогнул от этого слова, от этого голоса. Конечно «товарищем полковником» меня частенько величают и сейчас, но только это, я бы сказал, устойчивое словосочетание, форма, по которой обращаются к военным. Произносящий ее даже не задумывается над смыслом слов. Это все равно как сказать главный агроном или просто Семен Семенович… Только вот сейчас в возгласе этой женщины звучало нечто совершенно иное. Она узнала нас, поняла, что мы свои, что мы как бы пришли из прошлого, из того самого мира, где все люди еще были друг для друга товарищами.
Я, Нестеров и Загребельный остановились как по команде, а затем дружно оглянулись. Хозяйка убогой фармацевтической лавки глядела на нас с тревогой и какой–то растерянностью.
— Ребята, вы там поосторожней, — наконец произнесла она. — Зураб и все кто с ним… — женщина понизила голос практически до шепота. — Они… они очень нехорошие люди.
— Одним словом бандиты, — милиционер моментально назвал вещи своими именами.
— Сколько их там? — тут же среагировал Леший.
— Человек тридцать, может чуть побольше, — произнеся это, аптекарь тут же спохватилась. — Только вы им ни–ни про то, что я вам сказала. А то житья не будет. У меня и без них проблем хватает. Вон, крыша прохудилась, дров надо запастись, и за все плати…
— Спасибо, — я рванул входную дверь.
Времени, чтобы утешать бедную женщину или советовать ей бросить всю эту долбанную коммерцию и присоединиться к жизни коммуны, просто не было. В конце концов каждый решает для себя сам.
Оказавшись снаружи, я метнул на своих спутников быстрый взгляд.
— Я иду к у Зурабу…
Окончание этой фразы произнесено не было, но оно подразумевалось само собой. Вас, мол, просить не могу, а тем более приказывать. Не дожидаясь ответа, я быстро развернулся и пошел, почти побежал по узкому извилистому туннелю из железа, кирпича, бьющихся на ветру кусков замызганной банерной ткани. На ходу передернул затворную раму. Глянул в подсумок. Кроме того рожка, что был вставлен в автомат, у меня оставался еще один полный. Не густо, но и не пусто. Правда против тридцати амбалов…
За спиной послышались быстрые шаги. Я оглянулся и увидел Лешего с Нестеровым. Они спешили за мной следом. Ничего не говорили, но тоже готовили оружие к бою. Цирк–зоопарк, вся эта история могла закончиться очень и очень скверно. Плевать, что персонально для меня, но я вел за собой друзей, подставлял их под пули, втравлял в разборки с криминалом. От понимания всего этого меня захлестнуло жгучее чувство вины и стыда. Но Лиза… Самому мне ее не вытянуть, никак не вытянуть!
— Значит так… — подполковник ФСБ прервал мои попытки самомазохизма. — Зайдем в этот, как его… «Центральный», говорить буду я. Ты рот не раскрывай, а то все испортишь.
— Что–то придумал? — я с надеждой поглядел на друга.
— Посмотрим… — Андрюха пожал плечами. — Может получится обойтись без стрельбы. Кто его знает, а вдруг все еще не так плохо.
Торговый центр «Центральный» находился на западной окраине рынка. Это был здоровенный, метров сто в длину кирпичный павильон. Что там и как внутри, не знаю, бывать не доводилось, а вот снаружи… Здание снаружи походило на огромный ДОТ времен Первой Мировой Войны. Строили тогда такие железобетонные крепости, толщина стен которых могла свести на нет даже разрушительную мощь полевой артиллерии. Все наружные входы в «Центральный» были наглухо замурованы. Окна оставили лишь те, что находились под самой крышей. Именно из них и торчали стволы двух крупнокалиберных пулеметов — «Корды», 12,7 миллиметров. Их можно было узнать по специфическим дульным тормозам, делавшим пулеметы невероятно похожими на знаменитые Дегтяревские ПТРы времен Великой Отечественной.
Откуда эти машины взялись в Подольске я не знал. И еще один очень любопытный факт: меня ни разу не приглашали их обслужить, никто и никогда не заикался о запчастях. Из всего этого складывалось впечатление, что оба пулемета хотя и поставлены на защиту поселка, однако не входят в Надеждинскую систему. Они чья–то собственность, и собственник этот не нуждается в услугах постороннего оружейника, так как сам прекрасно разбирается в оружии.
Все эти мысли, предположения и подозрения всплыли в моем мозгу пока мы проталкивались сквозь толпу, наполняющую крытые павильоны. Раньше я даже представить себе не мог, что рынок пользуется такой популярностью. Хотя если подумать, то всем кто выходит за периметр рано или поздно на глаза попадается нечто ценное, полезное в хозяйстве. Если этот предмет, этот осколок погибшей цивилизации необходим тебе лично, то бери его и с полным правом владей. Если же он тебе как рыбе зонтик, то тоже не беда. Эту штуковину можно сменять на что–нибудь другое, куда более полезное. Где именно? Что за вопрос? Конечно же на рынке!
Однако, как мне показалось, посельчан сюда гнала не только практическая сторона дела. Попадая на рынок, они словно окунались в прошлое. Мир, где было полно жизни, где звучал человеческий гомон, где людей интересовало не только, вернее не столько количество трупов, появившихся за последние сутки, а еще и такие понятия как цвет, размер, натуральный или синтетический, сладкий или кислый, годится против клопов или только от тараканов.
Я прекрасно понимал нужды и мотивы снующих туда–сюда, в общем–то ничего не сделавших мне людей и все же потихоньку начинал их ненавидеть. Казалось, что сегодня они специально притащились сюда, чтобы организовать пробки и толчею, чтобы стать у нас на пути и не позволить успеть. Успеть, черт побери! Мы обязательно должны успеть! Лизе больше не на кого надеяться, только на нас.
Температура в моей груди уже приближалась к точке кипения, когда впереди вдруг выросла высокая стена из грязного кирпича темно–песочного цвета. Без сомнения это был «Центральный». И цвет, и кирпич я хорошо помнил, так как бесчисленное количество раз проезжал мимо здания.
— Пришли! — я кивнул в сторону нового укрепленного входа, который пробили ровно посередине длинной торговой галереи.
— Идем на пролом, по наглому, — Загребельный быстро оценил обстановку. — Что–либо изобретать времени у нас просто нет.
После слов подполковника мы сразу двинули в сторону мощной железной двери, которую вместе с рамой, видать, выколупали в одном из складов рынка. Помимо воли я отметил, как тут все ладно и по уму организовано. Около входа небольшое проволочное заграждение, пуленепробиваемые щиты с амбразурами, часовые. Только вот против кого все это? Не с той стороны укрепились, мать вашу!
— Здорово, мужики! — Леший предвидел, что без допроса внутрь нас все равно не пропустят, а потому заговорил первым.
— Здорово, коль не шутишь, — на нас уставились две пары цепких оценивающих глаз.
— Мне Зураб нужен.
Леший говорил от своего имени. И правильно делал. Сказал бы «нам», и это могло выглядеть будто трое незнакомцев явились на разборки. Конечно так оно и было, да только знать об этом охране было совсем не обязательно. А так все выглядело будто один серьезный человек пришел по делам к другому не менее серьезному человеку. Что касается нас с Нестеровым, то мы эскорт, полагающаяся по статусу охрана.
Вот только все это неспешное развитие сюжета сейчас для меня было настоящей пыткой. Я едва сдерживался, чтобы не рвануться вперед. Но все же сдерживался, понимая, что своей горячностью могу только все испортить.
— По какому делу? — один из часовых, по одежде вроде как из бывших военных, внимательно оценил оружие и амуницию Загребельного.
— Боец, перед тобой подполковник! — Андрюха очень натурально сыграл гнев, который якобы вскипел у него в груди.
Первой реакцией военного было принять стойку «смирно», но усилием воли он подавил в себе это желание, причем настолько, что смог даже ехидно улыбнуться:
— А мне теперь хоть полковник, хоть подполковник, хоть генерал–полковник, на всех положить. Были они все, да кончиись. Лучше говори зачем пришел.
— Хочу у Зураба медикаментов прикупить, — Леший не стал лезть в бутылку.
— Ха, да чё за день такой! — заржал второй часовой, тощая, плюгавая, очень смуглая личность, на пальцах у которой поблескивали две большие золотые печатки. — У нас сегодня чё, типа аптека открылась?
Мы с Нестеровым стояли позади Загребельного, а поэтому сумели быстро переглянуться. Слова этого отморозка могли означать лишь одно — Лиза была здесь.
— Да мне глубоко до жопы какой у вас сегодня день! — оборвал хриплый смех черноволосого Андрюха. — Мне таблетки нужны, и за них я собираюсь платить.
При слове «платить» смех прекратился. Видать бизнес для братвы был делом святым, с ним, как с богом, не шутят.
— А чем платить думаешь? — поинтересовался военный.
— Мне с тобой что ли разговаривать? — Загребельный проткнул наглеца острым как заточка взглядом.
— Ладно уж, — часовой наконец согласился. — Только пойдешь один. Люди твои пусть здесь покурят. — Он с сомнением покосился на автомат гостя, помолчал, но все же потребовать сдать оружие так и не решился. Наверное понял, что это будет уже перебор. — Цыган, проводишь, — военный властно глянул на своего напарника.
— Старшой, ты чё? Зураб же строго–настрого приказал на входе всегда двоим быть.
— Иди, только быстро. Одна нога тут, другая там, — военный смерил нас с Анатолием долгим оценивающим взглядом: — А за вход не волнуйся. Я тут в случае чего разберусь.
Тот, кого называли «старшим», был полностью уверен в своих силах. Это меня слегка задело, даже разозлило. Да, он молодой и, судя по всему, совсем не дохляк, но и нас двое, причем оба при оружии.
— Я пошел. Поговорю там, — Леший развернулся ко мне. Взгляд у подполковника был жесткий и сосредоточенный, да и вообще Андрюха напоминал хищника, который готовится к атаке. Сейчас он двигался медленно и плавно, но в любой момент мог последовать молниеносный, несущий смерть и разрушение бросок.
Перед тем как уйти, Загребельный наклонился к моему уху и шепнул:
— Осторожно, он профессионал. Левша. Под бушлатом еще один ствол.
Леший не скрывался и не пытался замаскировать свое напутствие под дружеское похлопывание по плечу или, к примеру, просьбу закурить. Я понимал его. Профессионал, каким и являлся наш противник, мигом все это срисует и тут же забеспокоится. А так… а так все вроде как играют в открытую. Мы не доверяем им, они не доверяют нам. У них свои секреты, а у нас свои.
Когда в сопровождении Цыгана Андрюха ушел, мы так и остались стоять друг против друга. Нестеров, я и этот бывший офицер, которого сейчас в бандитской шайке кличут не иначе как «старшой». Что перед нами офицер и скорее всего старший лейтенант, было ясно. Теперь не мешало бы поделиться этой информацией с Анатолием. Не вызывая подозрений сделать это можно было лишь одним способом:
— Э, товарищ старший лейтенант, а ты где служил?
Я задал вопрос и вальяжно облокотился о стену, словно предвидел долгий треп и готовился к нему. Надо сказать сделать равнодушно–безучастное лицо мне стоило немалых усилий. Внутри все кипело и клокотало. Хотел я того или нет, мысли неизменно возвращались к главной теме: Лиза! Что с ней? Где она?
— Слыхал такую поговорку: «Меньше знаешь — крепче спишь»?
Старший лейтенант вновь, на этот раз уже более внимательно прошелся по мне своим колючим взглядом. Похоже ему стало жуть как интересно что за умник такой тут объявился. Небритая физиономия, рваная телогрейка и тертые джинсы, заправленные в нечищеные кирзаки, аж никак не выдавали во мне человека, способного разбираться в таких вещах.
— Не хочешь говорить, не надо, — я усмехнулся. — Знавал я вашего брата спецназовца. Все такие. Рожи каменные, язык в жопу засунут и делают тайну из того, что накануне по ящику целый день показывали.
— Спецназовца? — охранник довольно осклабился и тем самым продемонстрировал, что я ошибся. — Да я скорее коллега вон, господину полицейскому. — При этих словах старлей кивнул на Нестерова.
— Милиционер я, — поправил собеседника тот.
— Что, не по нутру реформа пришлась?
— Реформа–то была ничего, — пользуясь положением коллеги, Анатолий позволил себе подойти поближе к охраннику. — Только с названием не угадали.
— Что так?
— Понимаешь, любопытная история получается. Во все времена, во всех странах как только революция происходила или народное правительство на выборах побеждало, то сразу милицию образовывали, тоже народную. А вот как буржуи во главе государства становились и порядки свои начинали наводить, так вот тут у них даже и вариантов не возникало, только полицию им подавай.
— Закостенелый ты субъект, — скривил кислую ухмылку старлей. — Вы, старые менты, свою кантору, как бы это так помягче выразиться, дискредитировали, развалили к чертям собачьим. Ее после этого пришлось на помойку отправлять и строить новую… по всем мировым правилам строить.
— Ты прав, сынок, — Нестеров угрюмо кивнул. — Мы, старые менты, другими были. Под бандитов не ложились и на стреме у них не стояли.
По тому как потемнело лицо старлея стало понятно, что он на пути к бешенству. Только бешенство это было не импульсивное и яростное, как бывает у несправедливо оскорбленного человека, а темное, тягучее, смешанное со страхом и подсознательным желанием избавиться от свидетеля своих черных дел.
Чем бы весь этот «милый» разговор закончился, не ведомо, не произойди вдруг одного события. Где–то за спиной у охранника, в глубине «Центрального» прогремела длинная автоматная очередь.

Глава 19

Реакция у старлея и впрямь была отменной. Еще не стих грохот первых выстрелов, а он уже наводил на нас свой АКМС. И таки навел бы, как пить дать навел бы, не окажись рядом Нестерова. С быстротой молнии майор левой рукой отбил ствол автомата, а правой вцепился в горло его владельца. Выронив оружие, старлей попытался высвободиться, сбить удушающий захват, но из этого ничего не вышло. Он лишь судорожно молотил по руке Анатолия, которая даже не дрогнула. На миг мне показалось, что теперь это и не рука вовсе, а стальной манипулятор промышленного робота, и человеческое тело, пусть даже сильное, закаленное долгими и изнурительными тренировками, просто не в состоянии противостоять ему.
Только я об этом подумал, как Нестеров сжал пальцы. Сделал милиционер это очень легко, как будто в руке у него было зажато не человеческое горло, а мягкая паралоновая губка. Вот только губка так отвратительно не хрустит. Горло охранника смялось не то чтобы с хрустом, а скорее с каким–то глухим чавкающим хлопком. По пальцам майора потекла кровь.
Кричать, стонать или хрипеть старлей уже не мог, просто было нечем. Все на что сподобился его сильный организм, так это судорожное биение. Чтобы прервать агонию, Нестеров поступил очень просто: одним быстрым резким рывком он разорвал горло своего коллеги. Бывшего коллеги, именно бывшего. Старлей как подкошенный рухнул на грязный асфальт и затих.
Конечно же, столь молниеносная и жестокая расправа меня ошеломила. В другой ситуации я бы наверное еще долго стоял с открытым ртом, но сейчас… Внутри «Центрального» уже не по детски грохотало, а значит времени на растерянность, вздохи и сопли просто не оставалось.
— Входим! — Нестеров щелкнул предохранителем.
— Погоди.
Я наклонился к мертвому охраннику и, стараясь не измазаться в кровь, забрал у него АКМС. Пробивная способность 7,62 могла нам очень и очень пригодиться. После того, как в мой почти пустой подсумок перекочевали еще и рожки с патронами, подготовка была закончена.
— Готов!
Мои пальцы крепко сдавили цевье. Эх, давненько я не воевал против людей!
Распахнув мощную стальную створку, мы ворвались в огромную торговую галерею. Легкими перегородками и витринами она делилась на несколько довольно обширных магазинов. Знакомые по довоенным улицам вывески сразу бросились в глаза. В основном шмотки. Наверное именно отсюда такое пристрастие к стеклу и зеркалам.
Однако нынешним владельцам «Центрального» весь этот глянец, вся эта обзорность и наглядность была не то что до лампочки, казалось она их даже раздражала. Именно поэтому большинство витрин были плотно зашиты листами ДВП, тканью от тентов, рекламными щитами, снятыми со стен торгового центра. Для нас с Анатолием это стало серьезной проблемой. Из такого лабиринта мог неожиданно выскочить кто угодно и в каком угодно числе.
Они и появились. Трое. В кожаных куртках, с автоматами, взятыми на изготовку. На ходу что–то дожевывая эта бригада выскочила из «Мужской одежды» и кинулась в направлении правого от нас крыла, того самого, где не переставая продолжали звучать выстрелы. Реакция подпорченная выжранной самогонкой, подвела. Чужаков они заметили слишком поздно. Мы с Нестеровым не стали выяснять кто перед нами конченные отморозки или слегка заблуждающееся стадо, рады они нашему приходу или не очень. Две очереди, выпущенные практически в упор, наделали дырок как в кожаных куртках, так и здоровенном желто–оранжевом щите «Техносилы», который оказался позади них.
Этим залпом мы громко, можно сказать во всеуслышание заявили о своем присутствии, так что хочешь или нет, приходилось ждать последствий. И эти самые последствия не замедлили объявиться уже через несколько секунд. Мы с Нестеровым еще не сделали и дюжины шагов, когда по нам ударили сразу несколько стволов. Повезло, что стреляли издалека, причем навскидку, не особо целясь. Разлет пуль получился значительный. Так что нам досталась всего одна, и та лишь царапнула по моей телогрейке, вырвав из нее небольшой клок ваты.
Ждать повторного залпа Нестеров не стал. Плечо майора сработало как настоящая стенобитная машина, которой тот протаранил одну из витрин, а заодно и заслоняющий ее щит. Меня Анатолий увлек за собой, будто легкую, безвольную тряпичную куклу.
В ушах еще стоял звон разбитого стекла, а к нему уже вновь добавлялся визг пуль и глухие хлопки от лопающегося, разлетающегося на части торгового оборудования. Утешало лишь одно — нас не видели, а потому стреляли наугад. Пока не видели. Только лишь пока!
— Давай вперед! Завалят к чертовой матери! — прокричал милиционер мне в самое ухо.
— Куда вперед?
Я ошалело оглядывал бутик, в котором мы оказались. Грязные витрины и манекены, кое–где на вешалках все еще висела одежда, по углам громоздились какие–то тюки, ящики, бочки и что самое скверное — никакого намека на второй выход.
В отличие от меня Нестеров не стал искать дверь. Он просто ринулся к одной из стен и протаранил ее точно так же, как до этого витрину. Удивляться или восхищаться у меня не было времени. Все это потом, если конечно останемся живы. Пригибаясь и моля бога, чтобы не оказаться на пути у какой–нибудь шальной пули, я рванулся вслед за ним. Мне повезло. Стрельба стихла. Правда это совсем не означало, что наши противники позабыли о своих намерениях. Скорее наоборот. Не желая попусту тратить патроны, они кинулись в погоню. Так что вот–вот в магазине замаячат их «милые» бандитские рожи.
От жгучего желания остаться и достойно встретить этих сволочей я даже слегка притормозил. Однако где–то в глубине «Центрального» продолжали звучать автоматные очереди. Это Леший ведет неравный бой, а значит задерживаться нельзя. Никак нельзя! Мы должны спешить ему на помощь, ему и Лизе. Пальба могла начаться только из–за нее. Зная опытного чекиста, я понимал, что другого повода для ссоры быть не могло. Андрюха смог бы ее умело избежать. А значит вперед. Вперед что есть духу!
Я ввалился в только что пробитый Нестеровым пролом и очутился в царстве телевизоров, стиральных машин, утюгов и кофеварок. От обилия желтых вывесок и фирменных надписей «Техносила» заребило в глазах. Казалось, что покупатели должны были не столько приобрести здесь очередной второй или третий в общем–то не особо нужный ноутбук, как проникнуться фирменным стилем жизни данной компании, сродниться с ней, полюбить до конца своих дней.
Похоже, на Нестерова эта пропаганда подействовала. Ничем другим объяснить его действия я не мог. Майор обхватил руками здоровенный холодильник и пер его прямо на меня.
— В сторону! — задыхаясь, прохрипел он.
Я тут же отскочил, и милиционер грохнул холодильник на пол. Он тут же припихнул его к стене, тем самым загораживая только что проделанный пролом.
— Оставь! — выкрикнул я. — Их это не остановит!
— Холодильник нет, зато кое–что другое… — с этими словами милиционер выудил из кармана «лимонку», выдернул чеку и всунул гранату между стеной и холодильником, аккурат под дырой, через которую мы только что вошли.
— Вот теперь ходу!
Анатолий грузно побежал через торговый зал. Я кинулся вслед за ним. Не успели мы преодолеть и половины дистанции, как за спиной прогремел взрыв. Ловушка сработала. Но оглянуться назад и злорадно полюбоваться плодами своей работы времени не было. Рванула ручная граната, а совсем не авиационная бомба. Так что «двухсотых» двое, в лучшем случае трое. Остальные преследователи ошарашены и деморализованы, но это всего лишь на несколько секунд… несколько очень коротких, быстротечных секунд, за которые мы должны успеть…
Война застала магазин в стадии реконструкции. То ли он ремонтировался, то ли лишь недавно переехал на новые площади. Из–за этого нам с Анатолием приходилось преодолевать баррикады из не распакованной быттехники, спотыкаться о банки с краской и профиля для подвесных потолков. Новые хозяева «Центрального» не очень–то заботились о его благоустройстве, а поэтому оставили все как было. Но именно царящий вокруг хаос и позволил нам незамеченными добраться до заветной цели — огнестойких двухстворчатых дверей в глубине магазина.
Прямо на пороге служебного входа я столкнулся с человеком. На бандите был одет полосатый свитер, а поверх него наскоро застегнутый бронежилет. На голове кепка козырьком назад, в руках СВД. Снайпер намеревался распахнуть дверь и войти в «Техносилу», но мы его опередили. От неожиданности наш противник замер. Винтовку он держал стволом вниз, а свободной рукой безуспешно пытался дотянуться до дверной ручки.
В отличие от СВД снайпера ствол моего Калаша глядел в нужном направлении. Бандит это понял и попытался пуститься в переговоры:
— Э, ну вы чего, мужики… — начал было он.
— Того, — ответил я и нажал на спуск.
Очередь из 7,62, выпущенная в упор, отшвырнула моего противника на несколько метров. Бронежилет может и не пробило, да только это уже было неважно. В груди у мужика явно все перемолотило. Там теперь каша, как после удара о бампер мчащегося самосвала.
— Давай быстрее! — милиционер словно не заметил тела очередного новопреставленного.
— Куда теперь? — я шарил взглядом по довольно обширному подсобному помещению.
— Туда! — Нестеров указал на лестницу, ведущую в подвал.
А ведь и верно, апартаменты Зураба скорее всего находятся именно там. В нынешние времена чем глубже зароешься, тем дольше проживешь. Догадку Анатолия подтвердили несколько коротких очередей, прозвучавших именно снизу.
Домчавшись до спуска мы обнаружили, что подвал оказался совсем не простой. Внизу была оборудована небольшая шлюзовая камера. Тяжелые герметичные двери с колесами запоров наверняка взяли из какого–то близлежащего бомбоубежища. Цирк–зоопарк, основательно устроились гады! Мое удивление стало еще большим, когда выяснилось, что внутри подземелья горит электрический свет. Это днем то! Именно свет и позволил разглядеть пятна свежей крови на чисто подметенных бетонных ступенях.
— Веред, Григорич, сейчас они до двери доберутся, — Нестеров с тревогой оглянулся на огнестойкую дверь, возле которой валялся еще тепленький жмур. Говорил он тихо очевидно опасаясь, что нас услышат те, кто засел в подвале.
— Входим, — я первым стал спускаться по уходящим вниз ступеням.
Стрельба стихла, и это меня здорово беспокоило, нервировало до дрожи в руках. Неужели все кончено? Неужели опоздали?
Миновав шлюзовую камеру, мы оказались в огромной подземной галерее. От размеров этого помещения я даже слегка опешил. Выходило что под «Центральным» находился еще целый этаж. Похоже по проекту здесь планировали разместить подземную парковку, но что–то там не срослось и всю эту площадь передали под склад, огромный склад.
Находиться в этом подземном царстве было ох как неуютно. Редкие электролампочки освещали лишь небольшой пятачок около шлюзовой камеры да неширокую тропу, которая уходила вглубь подвала, терялась меж штабелей из ящиков и коробок, нагромождений мешков и тюков, шеренг бидонов, бочек и канистр. Все остальное пространство подземелья тонуло в густом мраке, от которого можно было ждать самых серьезных неприятностей.
Только я об этом подумал, как эти самые неприятности не замедлили объявиться:
— А ну, стоять суки! — властный резкий голос прозвучал из темноты. — Руки за голову! Дернетесь, хана вам!
В том что именно так и будет, можно было не сомневаться. Слегка пообвыкшие к тусклому свету глаза стали различать источники движения. Их было четыре или даже пять. Двое справа, трое слева. Первые скрывались за железобетонными колоннами, вторые оборудовали себе позицию за невысоким штабелем из добротных деревянных ящиков. Я и Нестеров были у них как на ладони, даже не шелохнешься.
Чтобы отнять у нас не только возможность, а даже саму мысль о сопротивлении, предательница фортуна вывела на сцену новых действующих лиц. С тыла, со стороны лестницы послышался торопливый топот ног и негромкий, но злобный мат. Четыре человека с ног до головы увешенные оружием появились за нашими спинами. Не стой мы с высоко поднятыми руками, они бы не задумываясь изрешетили и меня, и Анатолия.
— Лысый, ты что ли? — крикнули вновь прибывшим из темноты.
Какая–то небритая обезьяна, от которой за километр разило перегаром, воткнула мне ствол в затылок и лишь затем ответила:
— Ага, я. Кто ж еще?
— Оружие у них заберите! — вновь приказала темнота. — Мы выходим.
— Давайте сюда!
У нас отобрали автоматы и стали ловко шарить по карманам. В ту же секунду, когда осмотр был закончен, я получил прикладом по лицу. Перед глазами все поплыло. Падая на колени, заметил, что за Нестерова взялись сразу трое. Их кулаки, кованные сапоги и превратившиеся в дубины автоматы заходили по скорчившемуся телу милиционера.
— Э, хорош! Убьете нахер! — прокричал чей–то голос. Точно сказать было сложно, но мне показалось, что говорит тот самый бандит, который командовал засадой.
— Петрович, эти твари Лёлика замочили! Корешка моего закадычного! Я их за Лёлика на части порву, на ремни порежу!
— Охолонь маленько! Успеешь еще порезать, — приказал тот, кого звали Петровичем. — А ну, давай… поднимай их!
Нас довольно грубо поставили на ноги. Пелена после нокдауна стала понемногу рассеиваться. Я даже стал кое–что понимать, строить кое–какие планы мести. Они были не такой уж и утопией если учитывать, что в рукаве у меня был козырь, сильный козырь и звался он Анатолий Нестеров.
Чтобы выяснить на сколько этот самый козырь бит, я покосился на напарника. Майору досталось куда больше моего. Если у меня заплыл лишь один глаз, то у него было разбито все лицо. Из уголка рта тянулась тоненькая струйка крови. Она лилась на серый милицейский бушлат, стекала по нему, оставляя за собой поблескивающий темно–бурый след. Не смотря на все побои, милиционер стол на ногах довольно уверенно, куда уверенней меня. Наверно эта штука, что теперь сидела в теле Анатолия, все же помогла ему, приняла на себя часть жестоких побоев. Если это действительно так, если милиционер не утратил свои силы, своих возможностей, то он должен мне помочь…
Нет, не поможет! Я понял это когда заметил два автоматных ствола, направленных Нестерову в спину. Точно такие же вскинутые стволы я обнаружил и позади себя. Мы были безоружны, но нас все равно опасались, за нами все равно зорко следили. Ясно почему. Семь или восемь свеженьких покойничков, которых мы оставили на своем пути, послужили нам отличной рекомендацией.
— Ведите их! — Петрович отступил в сторону, давая пленным пройти.
Только теперь я сумел его разглядеть. Это был человек лет сорока, круглолицый, чисто выбритый, одетый в камуфляж и легкий бронежилет. На голову у него красовалась армейская кепка с зеленой офицерской кокардой. Офицер значит. Еще один офицер среди этой швали! В груди у меня закипела досада, обида и ярость. Но конечно же я не дал ей выхода. Не в моем положении и не сейчас стыдить кого–то, напоминать о братстве по оружию и офицерской чести. Да и не поймет наверное. Этот человек уже давно сделал свой выбор.
Нас вели вглубь подземной галереи. Где–то вдалеке слышался рокот работающего генератора. Движок чихал и давал перебои, от чего те редкие лампочки, что висели под потолком, то и дело болезненно мигали. Их тусклый желтоватый свет освещал награбленные бандитами богатства и распростертых на полу мертвецов.
Цыгана я узнал сразу. Он лежал с перерезанным горлом и пялился в пустоту выпученными остекленелыми глазами. Его руки были густо перемазаны кровью как будто бандит пытался зажать свою страшную рану. Вид этого ублюдка меня совершенно не тронул. Единственное, что поразило, за что зацепился взгляд, так это отсутствие золотых перстней у него на пальцах. Надо же, сняли, сволочи! И не побрезговали измазаться! Только спрашивается на кой они сейчас? Кому нужно это гребанное золото?
Вдруг из темноты к нам шагнула человеческая фигура. Еще один бандит. Высокий и тощий как жердь. Он держал автомат обеими руками, как будто только что покинул огневую позицию. Хотя наверное так оно и было.
— Ничего нового, Петрович. Сидят тихо, как мыши, ну и мы не совались.
Слова долговязого подтвердили мою догадку. И еще он сказал «сидят». Это значит Андрюха там не один. А с кем же ему быть как не с Лизой? Выходит все–таки нашел! Выходит жива!
— Ладно, сейчас мы с ними по–другому поговорим, — офицер кивнул в нашу с Анатолием сторону. — Давайте этих вперед!
Стволами автоматов нас подтолкнули вперед. Шагов через десять бандиты юрко рассеялись между ящиков и тюков. За нашими спинами остались лишь двое. Еще шагов через пять нагромождение уворованного имущества закончилось. Перед нами открылась довольно обширная свободная площадка. На ней валялись еще два трупа. Дальше из темноты проступала неоштукатуренная кирпичная стена. Прямо напротив того места, где мы стояли, в стене виднелась дверь, над которой горела забранная в металлическую решетку лампочка. Дверь была добротная, железная, с крохотным раздвижным окошком в центре. Похоже на дверь камеры, — пронеслось у меня в голове. — Все эти выродки никак не могут позабыть о родном доме.
Однако окошко предназначалось совсем для иных целей. Это стало понятно, когда оно приоткрылось и в образовавшуюся щель высунулся автоматный ствол.
— Не стреляйте! — прокричал Петрович откуда–то из темноты. — Мы тут ваших дружков захватили. Так что у нас есть о чем потолковать.
Щель в окошке увеличилась и знакомый голос прокричал в ответ:
— Давайте… Говорите…
Еще до того как Петрович ответил, я услышал что один из прятавшихся за нашими спинами бандитов шепнул другому:
— Эх, жаль Лёлика нету. Он бы сейчас из своей снайперки залепил в эту дырку. Бля буду, завалил бы этого чмыря нахрен.
— Да, Лёлика грохнули, — промычал второй бандит и немилосердно ткнул меня дулом автомата.
— Мы предлагаем договориться, — зычный голос Петровича заглушил шепот двух охранников. — вы отдаете нам Зураба, а мы вам этих двоих.
— А дальше что? — Леший понимал, что такой обмен ничего не решит.
— А дальше можете сидеть там сколько влезет!
— Хорошо придумал! — даже через железную дверь и разделявшее нас расстояние в голосе Загребельного была слышна ирония.
— Твой вариант?
— Мы выходим, забираем наших людей и вместе с Зурабом отправляемся в поселок. Когда пройдем надземный переход, отпустим эту гниду.
Вслед за словом «гнида» послышался хлесткий удар. Кто–то за дверью довольно громко завопил и начал сыпать проклятиями, причем явно не по–русски. Второй удар и последовавший за ним грохот падения положил конец этому безобразию.
— Зурабу очень понравилась моя идея, — тут же сообщил подполковник ФСБ.
— Жди! — Петрович даже не подумал потребовать неприкосновенности своего шефа. — Мы сейчас твое предложение обсудим.
Около минуты стояла тишина, в которой слышались лишь негромкая возня бандитов, урчание электрогенератора да бешенный стук наших сердец. Воспользовавшись затишьем, я слегка повернул голову и покосился на Нестерова. Тот тоже поглядел на меня. Что у меня, что у него в глазах так и светились здоровенные вопросительные знаки. Что делать? Смирно ждать дальнейшего развития сюжета или попытаться действовать самим?
Ответ на этот вопрос так и не удалось отыскать. Все мысли перебил голос Лешего:
— Толя, как ты там? Нормально? — прокричал он.
Толя? Загребельный никогда не называл Нестерова Толей. Наверное из–за солидной разницы в возрасте. И почему он интересуется здоровьем милиционера, а не моим? Ведь приятели кажись мы, а с Нестеровым Леший познакомился всего пару дней назад. Не скажу, что это меня задело. Скорее насторожило. Что–то в этом вопросе было не так. Что–то…
— Руки–ноги целы! — прокричал в ответ милиционер, за что тут же получил пинок от охранника.
Ах вот оно что! Слова Анатолия словно сдернули завесу с моих глаз. Хитроумный подполковник ФСБ спрашивал готов ли Нестеров к решительным действиям и получил от него положительный ответ. Опытный чекист не верил в мирное разрешение конфликта. В поселок нас не выпустят, это сто процентов. Жители Подольска вряд ли придут в восторг, когда узнают, что владельцы «Центрального» имеют их во все дыры. Что получая общественный паек, патроны, кров и защиту, люди Зураба своими трофеями не делятся. И еще надо посмотреть как эти самые трофеи были добыты. Понимая все это, Леший готовился к борьбе… борьбе не на жизнь, а насмерть.
— Эй, мужик, слышишь меня? — пока я осмысливал и переосмысливал ситуацию, бандиты, похоже, приняли какое–то решение.
— Говорите! — Леший дал понять что слышит.
— А кто ответит за тех парней, которых вы положили?
Мне показалось, что вопрос был задан без особой скорби по убиенным, скорее для порядка, так сказать, для протокола. Как там раньше по телевизору передавали: «Стороны обменялись взаимными претензиями…».
— Новых отморозков наберете. Такого дерьма еще хватает, — Загребельный закрыл эту тему.
Справедливого гнева не последовало. Можно было даже подумать, что Петрович согласился с доводами своего оппонента.
— Шут с тобой! — бандитская сторона и впрямь согласилась, причем не только с доводами, но и с предложением Лешего. — Выходите! Мы проводим вас к переходу!
— Минут через пять, — прокричал в ответ Загребельный. — Только подготовимся чуток.
Словно сообщая о том, что разговор закончен, окошко со стуком захлопнулось.
Черт, как же так? — я весь напрягся. — Неужели Андрюха лоханулся и прекратил наблюдение за противником? Ведь подойдут же! Взорвут дверь!
Кто знает, может кое у кого из нападавших и впрямь возникло такое желание или просто один из них по глупости решил сменить позицию на более выгодную. Как бы там ни было, реакция последовала моментальная. Из укрытия, в котором засели наши друзья, ударила короткая очередь. Самое неожиданное, что огненный сноп вырвался не из двери, а метрах в десяти от нее, прямо из кирпичной кладки. Я присмотрелся. Десять метров от освещенного входа это конечно приличное расстояние, но слава богу на зрение я пока не жалуюсь. Именно благодаря своему зоркому глазу я и разглядел сделанную по всем правилам амбразуру. А стреляла наверняка Лиза.
До меня только сейчас стало доходить что это за место. Кирпичная кладка впереди не могла быть противоположной стеной подземной галереи, не прошли мы столько. Да и возведена она совсем недавно. Руководил строительством грамотный фортификатор, который предусмотрел вариант, что укрепление будут атаковать, и причем не только дикие твари. Отсюда и узкие амбразуры, и автономное электропитание. Вот оно, самое сердце бандитского логова.
Скрип открывающейся двери тут же заставил сосредоточиться на обстановке. Наши выходят. Ну, сейчас начнется!
Как я и ожидал, первым из двери показалась черноволосая личность с крючковатым носом. Она была в комнатных тапках, одетых на босую ногу, в камуфлированных брюках от армейского ХБ и в белоснежной, вернее когда–то белоснежной майке. Руки у Зураба были связаны за спиной. Кроме всего этого присутствовала еще одна маленькая деталь, которая привлекала к себе большое, самое большое, просто огромное внимание. Деталь эта именовалась РГД–5 или Ручная Граната Дистанционная пятой модели образца 1954 года. Стальное яйцо было вбито бандиту прямо меж челюстей и для пущей надежности примотано к голове толстым мутно–белым скотчем. К чеке гранаты оказался привязан длинный кусок шнура, другой конец которого крепко сжимала рука Лизы.
Лиза! Когда я увидел свою подругу, выходящую вслед за главарем бандитов, сердце в груди радостно забилось. Однако что–то в ней было не так. Что? Я задал себе этот вопрос и тут же сам на него ответил. На Лизе не было ее обычной, так хорошо знакомой мне одежды. Девушка куталась в какой–то длинный до пола плащ и шаркала не по размеру большими кирзаками. Ее роскошные каштановые волосы сейчас были спутанными и наспех стянутыми куском точно такого же шнура, как и тот, что девушка держала в руках.
Вид моей подруги породил в душе смутное предчувствие. Что–то произошло, что–то очень и очень нехорошее, можно сказать отвратительное. И это чувство росло, медленно, но неуклонно превращаясь в уверенность.
Третьим из цитадели Зураба показался Леший. Его бушлат был порван на левом плече и забрызган бурой, уже подсохшей кровью. Неизвестно была ли это собственная кровь Андрея или одного из тех, кого подполковник отправил на тот свет. Но даже если чекист и был ранен, то несерьезно. Подвижность руки он сохранил. Именно этой рукой Загребельный и задвинул Лизу поглубже за спину бандитского атамана. Сам же Леший оставался практически открытым.
— Один выстрел, и ему крышка, — прокричал мой приятель. — Будете собирать мозги этого ублюдка по стенам.
— Идите вперед! — приказал Петрович.
Хоть все мои мысли и были поглощены Лизой, однако краешком сознания я все же отметил, что в голосе бандита прозвучала растерянность. Видать трюка с гранатой он никак не ожидал.
Лиза толкнула Зураба в спину и с ненавистью прошипела?
— Пошел, урод! Быстро!
Они действительно двинулись довольно быстро, почти бегом. Как пить дать Леший проинструктировал. Только он мог понять, что действовать следует молниеносно, пока противник не опомнился и не придумал как живым и по возможности невредимым вызволить своего главаря.
К тому моменту, когда подошли наши, бандиты уже стояли вокруг. Я чувствовал их, знал что смертоносные стволы направлены нам в спину, но не боялся. Я не мог думать о себе, не мог ощущать страх, да и вообще вряд ли я мог что–либо ощущать. Одна пустота. Давящее ощущение огромного горя, страшной ошибки, которую уже не исправить. Кто виноват в ней? Я, поскольку бессовестно проспал и не пошел вместе с Лизой? Она, потому что понадеялась на человеческую порядочность, о которой многие уже давно и прочно забыли? Или может весь этот гребанный мир, в котором даром ничего не бывает, в котором все продается и покупается, в котором добро делается только если оно не требует особых затрат? Вот именно в таком мире и царствуют Зурабы, а Лизы всегда попадают под раздачу.
— Лиза, как ты? — прошептал я, когда девушка оказалась рядом.
Она не ответила, только повернула ко мне голову и поглядела исподлобья. От этого лица, от этого взгляда я вздрогнул. Это был взгляд маленького волчонка, которого только что едва не забили до смерти. Губа девушки оказалась разбита, под правым глазом синел большой кровоподтек.
Не могу сказать что со мной произошло, когда я увидел все это. Куда только подевалась та пустота, то оцепенение? Да, изменить я уже ничего не мог, зато покарать… Я покараю всех прямо здесь и прямо сейчас. Пусть это станет концом, моим последним боем, но я умру с пониманием того, что освобождал землю от тварей таких же мерзких как и те, что пожаловали к нам с небес.
Мой рывок был яростен, неудержим и стал полной неожиданностью для охранников. Резко развернувшись, я подбил ствол смотревшего мне в спину АК. Бандит, который его держал, все же среагировал, но с секундным опозданием. Выпущенная им очередь прошла мимо. Мимо меня, а вот чувырле по кличке Лысый досталось. Одна из пуль угодила ему прямо в шею. Так и не успев рассчитаться за убиенного корешка Лёлика, лысый захрипел и повалился на пол.
Все это я заметил лишь краем глаза, потому как был не намерен оставаться в бездействии и дожидаться пока меня пристрелит какая–нибудь более расторопная гнида. Я прыгнул на опешившего от своей ошибки охранника. Лысый в банде, похоже, был непростым смертным, а он его завалил. Как же так? Что же теперь будет? Что будет я объяснил этой обезьяне весьма популярно: за всего грехи рано или поздно приходится платить, и для него кара именовалась полковник Максим Ветров. Я прыгнул на бандита и обеими руками вцепился тому в глотку. Не удержавшись на ногах, он опрокинулся на спину. Захват я не отпускал, а потому повалился вместе с ним.
Само собой на мои действия среагировали сразу все, прежде всего бандиты. Естественно, какого–то особого плана у меня не имелось. Но так уж вышло, что мне повезло. Неожиданная, совершенно неподготовленная атака отвлекла внимание противника, заставила его на секунду позабыть о Лешем, Нестерове и Лизе.
Чекисту и милиционеру не стоило объяснять, что пришел их черед. Загребельный нажал на спуск своего автомата и скосил сразу двоих. Нестеров расквитался со своим охранником, одним ударом сломав тому шею. Лиза тоже отличилась. В свободной руке у нее оказался взведенный ПМ, и моя подруга, не задумываясь, выстрелила одному из бандитов прямо в лицо. Ведь могла в грудь, а нет же выбрала именно лицо. Это была моя последняя осознанная мысль перед началом остервенелой рукопашной схватки. Все ее участники оказались настолько близко друг к другу, что автоматическое оружие стало скорее помехой. В ход пошли ножи, кулаки и зубы.
Драка выглядела как сплошное месиво. Бил я, били меня. Слышались отчаянные вопли и хруст ломающихся костей. Несколько раз грохотали пистолетные выстрелы. Казалось весь мир сошел с ума. Убей, загрызи, порви — только в этом сейчас заключались смысл и цель все нашей жизни. Одного врага я точно придушил, но на меня накинулись двое других. Правда самый здоровенный из них тут же исчез. Мне показалось, что он унесся куда–то на небо, а вернулся оттуда окровавленной, завязанной узлом куклой. Спасибо всевышнему, ну или Нестерову. Еще бы кто помог справиться со вторым ублюдком. Я терял силы, а он все нажимал и нажимал, приближая к моему горлу любовно отполированное лезвие выкидного ножа.
Но вдруг что–то произошло. Со всех сторон пошло какое–то непонятное движение, и громкий голос властно приказал: «А ну, прекратить!». Вслед за этим моего врага сорвали с меня. Если это подоспела подмога, то она оказалась довольно странной. Через секунду меня скрутили точно так же, как и моего недавнего противника.
В сильных руках я хрипел, плевался кровавой слюной, извивался как угорь, но освободиться не мог. Меня держали трое. Один сзади за шею, двое других за руки. Исчерпав весь запас сил, а главное надежды, я наконец сдался. Сквозь мутный кроваво–красный туман огляделся по сторонам. Вокруг оказалось довольно много народу. Сколько? Сказать было сложно. Человек двадцать, и это не считая уцелевших в драке бандитов и членов нашей команды.
Подумав о своих товарищах, я лихорадочно стал искать их глазами. Лешего нашел сразу. Он стоял передо мной, всего в паре метров. Андрюху, как и меня, держали трое. Разница заключалась лишь в том, что горло подполковника поджимала не человеческая рука, а острое лезвие большого охотничьего ножа. Скосив взгляд налево, я обнаружил груду копошащихся, рычащих от напряга человеческих тел. В свалке участвовало человек шесть. Нестерова я среди них не видел, но понимал, что он там. Оставалась Лиза. Черт побери, где же Лиза?
— Отпусти его! — все тот же властный голос заставил буквально вывернуть шею и поглядеть направо, в сторону двух больших, поставленных один на другой контейнеров.
Хвала всевышнему, Лиза была там. Она по–прежнему держала Зураба на поводке. Пистолета в руке у моей подруги не оказалось. Очевидно расстреляв все патроны и не имея возможности перезарядить обойму, она его просто выкинула.
— Я сказал отпусти!
Обращавшийся к девушке человек стоял между ней и мной. Я не мог видеть его лица, но что–то в нем все же было знакомое. Скорее всего голос и еще… Что–то еще. Я помотал головой, стараясь прогнать с глаз мутную поволоку. Она не ушла, но резкие движения видать стронули в мозгу какие–то заевшие шестеренки. Машина заработала, закрутилась, и я вспомнил: дорогая туристская куртка темно–коричневого цвета с фирменными нашивками. Я видел эту куртку. Лицо незнакомца присутствовавшего на встрече с руководителем Подольской колонии мигом всплыло перед глазами.
— Эй! — выкрикнул я.
Человек обернулся. Да, я не ошибся, это был именно он.
— А, полковник… — этот тип меня тоже узнал. — А я все думал кто бы это мог быть?
— Полковник? — рядом с моим знакомым незнакомцем стоял основательно помятый офицер, тот самый Петрович. — Фома, ты его знаешь, что ли?
— Встречались, — староста Рынка уже полностью повернулся ко мне.
Ага, вот значит как! До меня начало доходить. Передо мной тот самый Владимир Фомин, человек, подмявший под себя весь Рынок, установивший здесь свои законы и порядки. И теперь я даже знаю кто ему в этом помогал.
— А это кто? — Петрович хмуро указал на Нестерова, которого усилиями полудюжины здоровяков все же удалось утихомирить. — Он наших прямо напополам ломал, как спички. Не успей вы, черт его знает, может они бы нас тут всех положили.
— Кто это, что это, мы выясним, — пообещал Фома бандиту, а затем обратился ко мне: — Но для начала вели ей отпустить Зураба.
— Для начала вели своим обезьянам убрать лапы от меня и моих друзей, — потребовал я. — А то разговора не получится.
— Ишь вы какие скорые, — хмыкнул Петрович.
— Наручники у кого–нибудь есть? — Фома громко обратился ко всем своим людям.
— У меня есть, — один из бандитов стал копаться в карманах.
— Даже наручниками обзавелись, суки! — слова эти принадлежали Загребельному. Подполковник смотрел на стоявших вокруг людей с выражением гадливости и отвращения.
— Наденьте на мента, — приказал Фомин, когда браслеты наконец были найдены. — Остальных отпустить и на мушку. В случае чего валите их не раздумывая.
После того как на Анатолия надели наручники, ему позволили подняться. Надо сказать от побоев во время нашего первого по счету пленения майор пострадал гораздо больше, чем во время драки. Это меня порадовало ровно как и снисходительная улыбка, мелькнувшая на губах у милиционера. Возникла она когда взгляд Нестерова упал на цепь, которая соединяла два никелированных браслета.
Меня, Загребельного и Нестерова поставили друг возле друга. Вокруг человек десять с автоматами. Все помятые в драке, а оттого злые как собаки, готовые разделаться с нами при первой же возможности.
— Теперь твоя очередь. Прикажи ей, — Фомин кивнул в сторону Лизы.
— Он нам нужен? — не успел я открыть рот, как голос подала сама девушка. Причем, как мне показалось, спрашивала она совсем не меня.
— Да в общем–то не очень, — ответил Загребельный, чем подтвердил мою догадку.
— Ну тогда прощай, урод!
Лиза резко рванула веревку, которую держала. Со звенящим щелчком чека вылетела, скоба отстрелилась, граната зашипела, и из нее повалил белесый дымок. Зураб замычал, задергался, бешено замотал головой.
На какое–то мгновение все, кто наблюдал за этой сценой, оцепенели. Одна секунда, вторая… Наконец кто–то отчаянно завопил: «Ложись!». Люди кинулись кто куда. На своем месте осталась лишь Лиза. Она с отвращением, как на мокрицу, глянула на брыкающегося атамана и тут же ногой пхнула его в живот. То ли бандит от страха едва держался на ногах, то ли клокотавшие внутри девушки ярость и обида удесятерили ее силы. Как бы там ни было, Зураб кувыркнулся назад и свалился за контейнеры. Лиза хладнокровно шагнула под защиту толстых деревянных бортов и буквально в то же мгновение грянул взрыв.
— Бум! — само собой вырвалось у меня, после чего я с неподдельным интересом пронаблюдал как в желтых лучах ламп вспыхнуло и заискрилось красное разляпистое облачко.

Глава 20

— Ты жива только благодаря словам этого вояки!
Владимир Фомин отвернулся от Лизы и ткнул пальцем в сторону Лешего. Даже за этот тон, не говоря уже о взглядах, которыми Фома словно кнутом полосовал мою подругу, мне захотелось вцепиться ему в глотку. И будь что будет, хоть прикладом в затылок, хоть пуля меж лопаток.
— Пальцем показывать некультурно, — мой пыл остудил донельзя спокойный, уравновешенный голос Лешего. — Глядите мне… Обижусь.
В отношении бандитов и их хозяев Загребельный вел себя вызывающе дерзко. Во–первых, он их ничуть не боялся. Во–вторых, презирал. И, в–третьих, в отличие от меня, у Андрюхи имелась не безосновательная уверенность, что все его выходки останутся безнаказанными. И все это потому, что именно Леший теперь стал единственным наследником тайны покойного Зураба. Правда атаман посвятил его в этот секрет не совсем… или вернее будет сказать совсем не по своей воле. Но кто же сейчас станет вспоминать о таких мелочах?
Взгляды старосты Рынка и подполковника ФСБ встретились. Они принялись молча буравить друг друга глазами. Так продолжалось секунду, две, пять, десять… Ни один из противников не желал сдаваться и первым прекращать эту дуэль.
— Может уже хватит понты колотить? — Нестеров решил направить разговор в конструктивное русло. — Давайте лучше подойдем к вопросу по–деловому, с выгодой для обеих сторон. — Тут милиционер прищурился, ехидно ухмыльнулся и добавил: — Да, и еще Фома… Ты не строй тут из себя возмущенного интеллигента. Кто есть кто это мы тоже разбираемся.
Произнося это, Анатолий указал взглядом на левое запястье базарного босса. Я поглядел туда же и обнаружил, что из–под браслета дорогих часов высовывает голову небольшой черный кот. Татуировка была старая, скорее всего, сделанная еще иглой. Наверняка этот рисунок что–то да означал. По крайней мере, Фомин втянул запястье под манжет куртки, а затем раздраженно хмыкнул:
— Грамотный ты мент, как я погляжу.
Два этих человека прекрасно поняли друг друга. А что касается всех остальных… А всем остальным хватило уже того, что Нестеров сбил спесь с хозяина дома, дал понять, что мы ничуть не глупее его. С нами не стоит конфликтовать, с нами надо разговаривать и находить компромисс.
О том как договариваться и о чем, Фомин, скорее всего, и задумался. Он откинулся на спинку кресла и на мгновение его взгляд расфокусировался. Что он там шифровал, неизвестно, но, по крайней мере, перестал орать и запугивать. Не знаю как других, а меня за четверть часа нашего «милого» разговора от этого дела уже прямо таки колотило. Желание отомстить за Лизу, чувство гадливости от общения со всей этой швалью, ярость от собственного бессилия, весь этот коктейль Молотова был готов полыхнуть в любой момент.
Переговоры, если это конечно можно было назвать переговорами, проходили в апартаментах Зураба. Понятное дело из подвала непрошенных гостей не выпускали. В случае чего, в смысле если не договоримся, мы тут и останемся. Укромное звуконепроницаемое местечко. Никого из посторонних. Так что версию всего произошедшего можно будет сочинить любую. К примеру, вконец обуревший Ветров надумал пошуровать в закромах Рынка. Получил отказ у Надеждина, вот и пошел на разбой, по безысходности. Но не тут–то было! На Рынке пацаны тоже не лыком шиты. Вмиг уделали гада.
Перспектива, прямо сказать, не радужная. Хотя сейчас мне на себя было наплевать. На себя да, но вот Лиза… Как быть с ней? Как спасти? Как вытянуть из этого гнусного места, где она и без того столько натерпелась? Словно ища ответ на этот вопрос, я стал украдкой оглядываться по сторонам. Раньше мне как–то не доводилось бывать в бандитской малине, но сразу чувствовалось, что это именно она. Желание жить красиво и богато здесь выпячивалось, ставилось превыше всего, даже удобства и целесообразности. Этакая шоколадка, намазанная вареньем и присыпанная сахаром. Правда меня неотступно преследовало ощущение, что этот сладкий бутерброд уже чуток подкис.
Стены во всех комнатах были оклеены основательно затертыми бумажными обоями с золотым тисненым орнаментом. Везде висели пожелтевшие от табачного дыма ковры и мятые плакаты с изображениями обнаженных девиц в соблазнительных позах. Ощущение дешевого борделя дополняли вазоны с искусственными фикусами и обилие всяких статуэток вазочек и графинов, по большей части металлических. Чаще всего вазочки были забиты окурками, а графины вымазаны потеками от вина или самопальной бормотухи. Мебель, которую сюда притащили бандиты, была не новая, но дорогая, с завитушками и инкрустацией. Мне даже показалось, что ее позаимствовали из какого–то музея.
Когда нас волокли мимо одной из комнат, я заметил огромную кровать с балдахином. Надо же, с балдахином! Возможно такой находке стоило улыбнуться, но это желание тут же исчезло, когда я заметил как при взгляде на скомканные простыни затряслась Лиза. Этот гнев, эта боль моментально передались мне, и пальцы на руках скрючились, словно я готовился вцепиться в чью–то глотку. Мне и вправду хотелось кого–то убить. Да почему кого–то? Всех! Всех этих уродов. А затем весь этот гнусный вертеп облить бензином и сжечь. Чтобы и памяти не осталось.
Но я переборол себя, заставил следить за переговорами и даже время от времени вставлять кое–какие замечания.
— Подполковник, ты уверен, что сможешь разминировать бункер? — голос Фомина вернул меня к реальности.
Услышав этот вопрос, Загребельный широко улыбнулся:
— Ну, если его этот ваш гребанный минер, солдат срочной службы запечатал, то я старший офицер, получивший серьезную подготовку в минно–подрывном деле, уж как–нибудь распечатаю. К тому же Зураб оказался компанейским парнем и о многом мне рассказал.
— Зураб не сам мины ставил. Он только помогал, — вмешался в разговор офицер с отчеством Петрович. — А Шлыков был отличным минером.
— Что ж не уберегли этого самого Шлыкова? — поинтересовался Нестеров. Сделал он это как бы между прочим, лишь на мгновение оторвавшись от стирания крови с разбитого лица. За неимением салфетки или носового платка, делал он это просто ладонью, которую затем вытирал о штанину.
— А это не твоего ума дело, — огрызнулся Петрович.
По интонациям, прозвучавшим в его голосе, стало понятно, что со Шлыковым офицера многое связывало. Возможно они были приятелями или даже друзьями.
— Все равно… — Леший ответил словно перепалки милиционера с бандитом и не было. — По словам вашего Зураба, там на подходах к бункеру два десятка ОЗМок стоит, сюрприз на двери, паутина в главном коридоре. А даже если Зураб чего и запамятовал, то не беда. Ничего особенного они там изобрести не могли. Не было у них на это ни времени, ни возможности, а главное ни к чему такие сложности. Чтобы угробить мародеров и этих приспособух вполне хватит.
— В принципе логично рассуждаешь, — согласился Фомин. Затем он с досадой сплюнул на пол. — Нет, ну что за фигня получилась! Какого хера вы сюда приперлись? Все же нормально было! А теперь придется в бункере караул держать, чтобы никакая падла туда не сунулась.
— Я ведь могу мины и не снимать, — предложил Леший.
— Тогда, мил человек, ты с нами останешься, — осклабился Петрович. — Снимешь, когда будет пора.
— Уже пора, — прошипел я. — Забирайтесь к себе под землю, суки, и сидите там как крысы. Посмотрим, надолго ли вас хватит.
Это было явное оскорбление, вызов, но бандиты на удивление не рассвирепели. Наоборот, они выслушали мои слова с интересом, как будто только их и ждали. Фомин поглядел на Петровича, тот обвел взглядом всех присутствующих, задержав его только один раз на скованных браслетами руках Нестерова, а затем не очень уверенно, но все же кивнул. Судя по всему, вся эта пантомима являлась продолжением какого–то более раннего разговора. Иначе как объяснить, что Фома все понял?
— А ну, братва, давайте все отсюда, — хозяин Рынка обратился к толпе отморозков, которые со взведенными автоматами стояли за нашими спинами.
— Владимир Павлович, вы чего? — заупрямился один из охранников, здоровенный детина лет так тридцати от роду. — Их же четверо! А вас двое. Они же вас…
— Валите, я сказал! — Фомин не дал своему человеку договорить.
— Ну как знаете, — здоровяк повесил автомат на плече и первым поплелся к выходу. — Пошли, мужики. Раз старшой требует…
Дождавшись пока резная филенчатая дверь за их спинами закроется, Фома, которого, как выяснилось, величали Владимиром Павловичем, обратился именно ко мне:
— Давай, полковник, рассказывай…
— О чем? — у меня не было особого желания разговаривать с людьми, которые издевались над Лизой.
— О том, что за пургу ты нес в кабинете у Надеждина.
Я промолчал и даже отвернулся от Фомина. Цирк–зоопарк, какого черта я должен выслушивать все эти гнилые наезды? Фома вновь стерпел и даже снизошел до объяснения:
— Я таких совестливых как ты, полковник, вдоволь навидался.
— В каком смысле совестливых?
— А в таком… Пронюхают что–нибудь важное и маются потом как неприкаянные. Все решают, самим воспользоваться или еще кому рассказать. Самому вроде как сподручней, но и сотоварищей жалко. Воспитывали нас так: один за всех и все за одного.
— Что–то на тебе это воспитание особо не отразилось, — деловито заметил Нестеров.
— И слава богу. Благодаря этому в нищете не жил и спину за копейки не гнул.
— Короче, чего тебе от нас надо? — Загребельный положил конец словоблудию.
— Правду.
— Какую правду?
— Ту, которую он знает, — Фомин кивнул в мою сторону. — А может, вы все ее знаете?
— Без правды у нас разговор не получится, — подтвердил слова своего шефа Петрович.
Пришла наша с Лешим очередь переглядываться. В моем взгляде явно угадывалось что–то очень и очень нехорошее. Наверное, именно поэтому подполковник ФСБ, поспешил отрицательно покачать головой. Он понимал мое состояние и тем самым давал знак, предостерегал от необдуманных поступков. Танкисту Ветрову не оставалось ничего, как угрюмо опустить глаза. Всю инициативу он отдавал в руки приятелю.
— Спрашивайте, — Леший уставился в глаза Фомы.
— Почему вы пытались выгнать людей из Подольска?
— Им здесь не выжить. Никому не выжить. Скоро здесь будет полно кентавров. И бункер ваш не спасет.
— Не скажи… — Петрович замотал головой не соглашаясь. — Бункер хороший. Три уровня. Старый КП командующего округом. — Бывший защитник Отечества и народа как–то сразу забыл об этом самом народе и сосредоточился лишь на сохранении своей драгоценной шкуры.
— Кентавры это лишь часть проблемы. Причем ее меньшая часть. Основная угроза совсем не в них. Меняется сама планета. Через несколько лет на поверхности станет невозможно жить.
— А под землей? — Петрович цепко держался за идею с бункером. — Мы его для чего–то такого и готовили.
— Изменения, о которых я говорю, они ведь не на месяц и не на год, они навсегда. Так что с бункером вы, ребята, прокололись.
Андрюха говорил, а я с удовольствием наблюдал, как сереют лица Фомы и его подручного. Ну, хоть какая–то, пусть малая и ничтожная, но все же месть.
— Подполковник, ты думаешь если в бега кинемся, то это сможет помочь? — в разговор вновь вернулся Фомин.
— Помочь это вряд ли, зато даст отсрочку.
— Большую или меньшую, чем та, что мы получим, укрывшись под землей?
— Почем мне знать? — Загребельный пожал плечами. — Но эта отсрочка будет для всех кто живет в Подольске.
— Да ложил я на всех! — вырвалось у хозяина Рынка.
Это раздраженное, полное высокомерия и пренебрежения восклицание заставило нашу команду угрюмо притихнуть. Разговор длился уже достаточно долго и все мы, даже Лиза, стали… Как бы это вернее выразиться? Привыкать друг к другу, что ли. Может это и называлось Стокгольмским синдромом, а может просто усталостью. Как бы там ни было, но острые углы понемногу начинали сглаживаться, белое казалось не таким уж белым, а черное черным. Однако этим своим «Да ложил я…» Владимир Фомин вновь отчетливо напомнил кто есть кто.
— Имеется еще один вариант, — в наступившей тишине слова Загребельного прозвучали так, словно он вдруг принял глубокую жизненную правду, заложенную в изречении бывшего уголовника.
— Ну? — Фомин медленно перевел взгляд на Лешего.
— Ты можешь пойти с нами.
От слов Лешего я едва не задохнулся. Сладковатый, наполненный вонью перегара и табака воздух стал у меня поперек глотки, и его было не вдохнуть, не выдохнуть. На какое–то мгновение я даже позабыл о своем гневе, обо всем том, что случилось с Лизой. Цирк–зоопарк, да что же это Андрюха творит?
Что творит, я, конечно же, понимал. Загребельный спасал нашу экспедицию. Рынок бесспорно был самым зажиточным из Домов Подольска. А если сюда добавить и сокровища награбленные бандой Зураба, то вообще по своим возможностям нагонял Надеждинскую администрацию. У меня даже не возникало сомнений, что здесь можно было раздобыть и драгоценное дизтопливо, и запчасти, и продовольствие, и снаряжение. Только вот одна тонкость: по большей части все это будет грязное, замаранное слезами, а может и кровью ни в чем не повинных людей. Готовы мы пойти на такое? Леший был готов. Результат любой ценой — именно этот железный принцип был накрепко вбит в голову старого чекиста.
— Куда с вами? — Фомина предложение Загребельного явно заинтриговало.
— В Белоруссию, на Проклятые земли.
— Куда?! — оба представителя криминала выдохнули одновременно.
— На Проклятые земли, — подполковник повторил абсолютно спокойно.
— Это что, такой фильдеперсовый способ самоубийства? — первым нашелся Петрович.
— Это шанс жить долго и счастливо.
— Та–а–акс… — протянул Фома. — Все–таки мы чего–то не знаем. — Произнося эти слова, хозяин Рынка буравил Загребельного требовательным взглядом.
— Не знаете, — подтвердил Леший.
— Тогда просвети.
— В Белоруссии остались корабли ханхов. Это гарантия жизни для каждого, кто до них доберется. Это наш Ноев ковчег.
— Что за бред такой? — выдохнул Петрович.
— Да погоди ты! — на удивление Фомин отнесся к информации серьезно. — Откуда знаешь про корабли?
— Источник надежный — живой очевидец.
Андрюха говорил очень уверенно. Мне даже стало казаться, что этот план он придумал уже давно, и сейчас лишь воплощает его в жизнь. Собственное отношение к этой задумке я, само собой, еще не сложил, но похоже оно уже никого не интересовало. Теперь следовало идти вперед, только вперед. Это понимал не только я. Нестеров, для которого боевые платформы ханхов всегда были только лишь бредовыми слухами, сейчас с умным видом кивал в тон каждому слову Загребельного. Лиза просто молчала. Но в этой ситуации ее молчание можно было расценивать как полную поддержку. Хотя, конечно же, мыслями моя подруга сейчас была далеко.
Первая же попытка представить о чем думает девушка, вызвала у меня в мозгу настоящий взрыв. Господи, Пашка! Все, что произошло сегодня, это было из–за него, ради него. Так неужели мы остановимся на полпути и дадим мальчишке умереть?!
— Фомин! — я сделал шаг вперед. — Нам нужно лекарство.
— Какое еще лекарство? — бывший банкир не сразу переключился на новую тему.
— Нам нужен маннитол. Это именно за ним мы сюда пришли.
— Интересный получился поход, — вставил свои пять копеек Петрович.
— Срочно нужен манитол! — я взревел будто дикий зверь. — Прикажи кому–нибудь из шестерок Зураба его найти!
Очевидно по мне было видно, что дело серьезное, и Фома не стал упорствовать, тем более из–за такой мелочи. Он пожал плечами, а затем кивнул в сторону двери:
— Петрович, а ну поставь задачу. Пусть пацаны там пошуруют в аптеке.
Как только дверь за подручным Зураба закрылась, староста Рынка быстро спросил:
— Сколько?
— Что сколько? — не понял Леший.
— Сколько человек я смогу взять с собой?
— Вообще–то мы предлагали место только лишь тебе, — Загребельный сразу посуровел.
— Я же не дурак ехать с вами в одиночку. За пределами поселка моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Может, вы меня прямо за воротами пристрелите.
— Мразь ты все–таки, — процедил сквозь зубы Нестеров. — И думаешь, что все вокруг точно такие же.
— Сколько? — Фомин даже не поглядел на милиционера.
— Сможешь взять еще двоих, — пошел на уступки Леший.
— Мало. БТР ведь на десятерых рассчитан.
— Фома, я хочу, чтобы ты уяснил, — Нестеров вышел вперед. — Возьми ты с собой хоть дюжину, в случае чего тебя это все равно не спасет. — Милиционер протянул вперед скованные наручниками руки и без всяких видимых усилий разорвал цепь.
Демонстрация произвела впечатление. Фомин насупился и втянул голову в плечи.
— За жизнь свою не беспокойся. Бери тех, от кого будет польза, — подбодрил его Леший.
— Петровича по–любому взять придется, он ведь в курсе… — Фомин сдался.
— Кто третий?
— Есть тут у меня один «Кулибин».
— Умнеешь на глазах, — сделав комплимент, майор милиции подошел к пустующему стулу и устало на него опустился. — Фух! — Выдохнул он с облегчением, а затем глянул на нас с Андрюхой. — А вы чего стоите? Присаживайтесь, в ногах правды нет. — Милиционер предлагал нам расстаться с унизительной ролью пленных.
Около большого овального стола, на котором был составлен колоритный натюрморт из карточного пасьянса, немытых стаканов, недопитой бутылки портвейна и пепельницы, полной окурков, стояли мягкие стулья. Все одинаковые и целые. Редкостное по нынешним временам явление.
Поддерживая почин Анатолия, мы опустились на замусоленные бархатные сидушки. Лизу я усадил рядом. Сделать это пришлось чуть ли не силой. Теперь моя подруга была как на иголках. Стыд и боль в душе девушки захлестнуло беспокойство… Да какое там беспокойство! Настоящая паника, дикий страх за брата. Мне пришлось буквально удерживать ее за руку и как можно уверенней повторять: «Все будет хорошо. Сейчас они найдут лекарство».
Именно за этим занятием нас и застал вернувшийся Петрович. Обнаружив, что все пленники с комфортом расселись, он все понял.
— Договорились, значит… — буркнул офицер себе под нос.
— Ты тоже пойдешь, если конечно захочешь, — успокоил его Фома.
— Маннитол этот ваш уже ищут, — мне показалось, что в голосе Петровича послышалось облегчение. — Аптекаря вы очень некстати кокнули. Но ничего, я уже поставил двух самых смышленых ребят.
— С лекарством вроде решили, — Фомин развел руками, тем самым подтверждая, что он сделал все возможное.
— Спасибо, — поблагодарил Леший. — Но это еще не все.
— Я и не надеялся что все, — хозяин Рынка саркастично улыбнулся и стал шарить по карманам. — Черт, записную книжку, кажется, оставил. Уж больно спешил с вами познакомиться. — Прекратив попытки обнаружить блокнот, он обратился к Петровичу: — Эй, Санек, на чем тут у вас записать можно? В смысле бумага нужна.
— Бумагу сейчас отыщем, — с этими словами подручный Зураба подошел к Загребельному и уже достаточно миролюбиво попросил: — Подвинься чуток, подполковник.
Леший отодвинул стул, освобождая проход к невысокому то ли серванту, то ли комоду, не разбираюсь я в этих тонкостях. Петрович присел на корточки и распахнул нижние дверцы. Насколько я мог видеть, внутри действительно валялись какие–то бумаги. Это были не то формуляры, не то отчеты, не то какая–то техническая документация. По прямому назначению ее, естественно, не использовали. Сейчас вся эта макулатура превратилась в толстые пачки салфеток, от которых по мере надобности отрывали листок за листком.
Вытянув одну из подшивок, Петрович грохнул ее на стол и как можно аккуратней стал вырывать верхний листок. Вроде ничего особенного, вроде обычная заурядная процедура. Однако мельком глянув на Лешего, я вдруг заметил, как тот напрягся. Причинна конечно же крылась не в Петровиче, тот ничего особо предосудительно не делал. Причина явно была в бумагах. Сообразив это, я вытянул шею, чтобы поглядеть на них.
Мой интерес не остался незамеченным. Петрович сразу среагировал. Он весь переменился в лице и быстро, словно школьник, уличенный со шпаргалкой, схватил подшивку в руки. Но я все же заметил. Это действительно были чертежи. В уголке каждого листа красовалась черно–белая эмблема: овал, в центр которого было вписано схематическое изображение земного шара. Перечеркивал эту основу зигзаг небольшой молнии.
Цирк–зоопарк, знакомый рисунок! Где же я его… Ответ был уже где–то совсем близко, но мне так и не удалось до него добраться. Помешал Леший. Не вставая со стула, он зарядил Петровичу локтем в живот. Здоровьем Андрюху бог не обидел, поэтому не удивительно, что бандит ойкнул и сложился пополам. Дальше все следовало по заученной, отработанной до автоматизма схеме. Загребельный вскочил и рубанул Петровича ладонью по затылку. Этого оказалось вполне достаточно. Офицер уж не знаю каких войск ничком повалился на пол.
— Э… ты чего? — Фомин протянул руку к своему автомату.
— Даже и не думай, — предупредил Нестеров, по–прежнему оставаясь на своем месте.
— Мы же договорились… — руководитель Рынка внял совету милиционера.
— Это что такое? — подполковник ФСБ поднял с пола толстую подшивку и, подойдя к Фоме, сунул ее ему под нос. — Где взяли?
Фомин перевел взгляд на помятые растрепанные страницы и в глазах его начало просыпаться понимание.
— Вот значит в чем дело, — наконец выдавил он из себя. — Откуда знаете?
— Своими глазами видели.
— Я был вором, а не мокрушником, — глухо произнес Фома.
— Видать все в этой жизни меняется, — парировал Леший. — А это даже не мокруха была, это садизм, зверство настоящее. Там же женщины и дети были!
В этот момент мне показалось, что Леший вот–вот разорвет Фому на куски. Отчаянно желая поучаствовать в этой процедуре, я стал подниматься со стула.
— Я не приказывал мочить колонну, — Фомин не прореагировал на нависшую над ним угрозу. Он продолжал сидеть в кресле, уткнув в пол неподвижный тяжелый взгляд.
— Сейчас можно говорить что угодно.
— Я не приказывал мочить колонну! — тупая обреченность в голосе хозяина Рынка заставила нас с Андрюхой остановиться.
— Кто же тогда?
— Зураб, падла, проявил инициативу.
— Не верится что–то, чтобы без тебя дело обошлось, — к допросу подключилась наша доблестная милиция.
— Петрович очухается, можете у него спросить.
— Вроде оживает, — я наклонился и забрал у бандита автомат. — Что–то ты, Андрей Кириллович, его слабо приложил.
Петрович ничком лежал на полу. Горе–воин постанывал и потихоньку начинал шевелиться. До момента, когда он сможет соображать и членораздельно излагать свои мысли, должно было пройти еще как минимум минут десять. Чтобы ускорить этот процесс, я зацепил его за шиворот и усадил в углу, аккурат между стеной и боковиной все того же комода с документами. Не знаю, может, делал я все это зря. Правду сейчас все равно не узнаешь. Кто ж ее родимую скажет, когда всем хочется выглядеть белыми и пушистыми?
— Мы нужны друг другу, — Владимир Фомин подошел к проблеме с практической точки зрения.
— Ты думаешь, мы будем спасать убийцу женщин и детей? — я скривился от гадливости.
— Для начала, чтобы спасти хотя бы самих себя, следует выбраться из «Центрального». — Фома говорил без тени эмоций. Просто какой–то автомат, перечисляющий факты. — А даже если и выберетесь… Надеждин приказал вашу колымагу не обслуживать. Все сделки теперь только на коммерческой основе: услуги, топливо, продовольствие в обмен на оружие и боеприпасы. И главное… — Фомин сделал паузу. — Я не убийца.
— Он правду говорит, — эхом от слов Фомы стал тихий голос, который донесся со стороны комода.
Все обернулись и поглядели на говорившего. Петрович очухался гораздо раньше, чем я предполагал. Теперь он сидел на полу, обхватил голову руками.
— Говори уж, раз начал, — разрешил Леший.
— Зурабу какой–то урка настучал, что грузовики из Москвы пойдут. — Петрович опустил руки и оперся затылком о стену. Глядел он в пустоту перед собой. — Они какому–то КБ или институту принадлежали, тому, что космосом занимался. Везти должны были новую систему жизнеобеспечения. Ее вроде как для межпланетного корабля разработали, того, что на Марс должен был лететь. Зурабу сказали, что это чудо прямо какое–то. Чистый воздух из пустоты делает, согревает, кормит и поит. Сами понимаете, кто ж сейчас от такого сокровища откажется, а Зураб тем более.
— Дальше, — потребовал Леший.
— Оказалось, что институтские грузовики идут не сами, а в колоне со штатскими, — на этом месте Петрович замолк.
— Как же у тебя, сука, рука поднялась?! — проскрежетал я.
— Я эту колонну до конца жизни помнить буду, — прошептал бывший офицер. — Покрестили меня на ней.
— Как покрестили? — за все время нашего разговора Лиза первый раз подала голос.
— Очень просто. Как всегда крестят. Кровью. Я на пулемете был и стрелять отказался. А мне сунули ствол в затылок и сказали либо нажмешь, либо тут и останешься. И не шутили, между прочим. Коля Шлыков уж на что ценный специалист был, но и его не пощадили.
— Шлыков? Минер что ли? — вырвалось у меня.
— И после всего этого ты с ними так и остался? — брезгливо скривился Нестеров.
— А куда мне? Идти–то некуда.
— В другой поселок, например.
— В другой? — у Петровича на лице появились первые признаки эмоций, и выглядели они как горестная улыбка. — Зураб гнида злопамятная. Просто так не отпустил бы. Обязательно бы местным настучал о «подвиге» моем «героическом».
— Был Зураб, да весь вышел, — с нездоровым нервным смешком напомнила Лиза.
— Я так понимаю, другие поселки тоже… были, да все вышли, ну или выйдут в самом скором времени, — офицер то ли отвечал девушке, то ли размышлял вслух. — Так что идти мне по–прежнему некуда.
— Со мной пойдешь? — повторил свое предложение Фома.
— С тобой можно и пойти, — кивнул Петрович. — Ты лис хитрый. Выгоду свою за версту чуешь. Это все знают.
Фомин не ответил, а лишь криво усмехнулся. Сперва мне показалось, что ему польстила похвала сотоварища, однако потом я понял, ухмыляется он, чтобы хоть как–то скрыть собственную неуверенность, можно даже сказать растерянность. Ведь сейчас Фома положился только на это самое чутье, не подкрепленное ни фактами, ни доказательствами.
— Так вы значит космическую систему тут приспособили, — Нестеров в отличие от меня не тратил время на физиономический анализ. Его интересовали более конкретные вещи. — Теперь понятно, почему свет жжете не жалея.
— Движок у них в подсобке молотит, отсюда и свет, — разочаровал милиционера Загребельный. — Я тут уже все осмотрел.
— Значит, в другом месте поставили, — мигом нашелся Анатолий. — Фома, небось у тебя в апартаментах?
Услышав вопрос Нестерова, хозяин Рынка сразу пришел в норму:
— Не нашел Зураб никакой системы.
— Как не нашел? — Леший с подозрением прищурился. — Мы грузовики видели. Пустые они.
— Там что–то другое было. Мы так разобраться и не смогли. Похоже генератор какой–то или ускоритель разобранный.
— Ускоритель? — клокотавший во мне гнев, понемногу стал отпускать. Я начал мыслить и даже вернул себе способность удивляться: — Зачем надо было везти ускоритель? На кой он теперь нужен?
В ответ Фомин только пожал плечами, а Петрович вздохнул… нет, скорее простонал:
— Только людей зря перебили. Вот блядство какое!
После его слов наступила тишина. Каждому из участников разговора было о чем подумать. Лично меня зацепила доля Петровича. Я такие истории уже слышал. Кровью крестили в основном в Чечне. Потом брали за человечка выкуп, да только он так на веревочке и оставался. А, впрочем, какой там веревочке? На корабельной цепи. Делай с ним потом что хош. Тут мне подумалось, что Петрович уж очень легко согласился на смертельно опасное турне по Проклятым землям. Сказал, что верит Фоме. Отчасти так оно и есть, но только отчасти. Наверняка есть и оборотная сторона медали. Теперь мы все знаем правду, и ему больше не надо притворяться и трястись от страха. С нами он тот, кто он есть, с нами он может попытаться начать жизнь сызнова.
Только я пришел к этому выводу, как заскрипела входная дверь. Стучаться у бандитов, похоже, было не принято. На пороге показался бородатый мужик. В руках он держал два герметично закрытых медицинских флакона, каждый миллилитров по двести.
— Нашли? — Фома не дал посыльному и рта раскрыть.
— Вот, — мужик протянул вперед обе бутылки, а сам как–то растерянно стал коситься на развалившегося на полу Петровича.
— Я возьму!
Лиза сорвалась с места. Подскочив к бородачу, она буквально выхватила раствор у него из рук. Бесценное сокровище наконец оказалось у девушки, но только вот что с ним делать дальше? Как вырваться отсюда?
— Выпустите меня! — в отчаянии закричала она. — Моему брату плохо, очень плохо!
— Фома, дай Лизе уйти, — я требовал, а не просил.
— А она будет держать язык за зубами?
— Не сомневайся, — я повернулся к своей подруге. — Лизонька, родная, я понимаю, тебе сейчас очень тяжело, но… Никому ни слова! Ни о чем. Ты поняла?
— Да, конечно, я все поняла. Никому и ничего. Только, пожалуйста, скорее!? бедная девушка была готова обещать что угодно и кому угодно, только бы ей поскорее разрешили бежать к брату.
— Возьми Зотова и проводите ее до больницы. Следите, чтобы не болтала, — приказал Фома своему человеку.
— Сделаем, — кивнул бородач. — Только она в таком виде… Люди будут оборачиваться.
— Где твоя одежда?
Вопрос был адресован Лизе, но ответил на него Загребельный.
— Куртка и ботинки где–то валяются, остальное Зураб порвал, — Андрюха не выдержал и в сердцах прошипел: — Тварь похотливая!
От этих слов Фомин поморщился, как будто они были адресованы именно ему.
— Давно надо было оскопить эту обезьяну. Проблем бы поубавилось.
Шутка начальника понравилась бородачу, и он довольно осклабился:
— Его уже того… малость укоротили. Только с другого конца.
Фомин зыркнул на не к месту развеселившегося бандита, и тот мигом потух.
— Значит так… Кто там у нас самый мелкий? Чиж, что ли? Пусть отдаст ей свои шмотки. А будет пузыриться…
— Не–е–е… Чиж не будет, — заверил шефа бандит.
— Вот и ладно, — Фома кивнул. — Тогда давайте, валите.
Бородач приоткрыл дверь, пропустил вперед Лизу и уже хотел выйти сам, да вдруг что–то вспомнил.
— Фома, там это… сверху передать просили. Вон его ищут, — бандит кивнул в мою сторону.
— Кто ищет? Надеждин? — староста Рынка напрягся.
— Не–е–е, — посыльный замотал головой. — Дед какой–то.
— Дед? — Фомин приподнял брови.
— Притопал снаружи, из города. Постучал в наши ворота. Седой, лохматый, борода раза в три больше моей. А главное, прикидываешь, из одежды у него только рубашка, портки на лямках да сандалии на босу ногу.
Услышав это описание, мы все переглянулись. Безумно хотелось поверить в чудо, но только разве оно бывает?
Выходит, бывает! Я понял это, когда бандит припомнил еще одну деталь:
— Говорит, что его зовут… — бандит наморщил лоб. — Серебровский, что ли?
— Серебровский? — Фома покосился на меня. — Это что значит?
— Это значит… — в первый раз за последние четыре или пять часов я позволил себе улыбку. — Это значит, что твой «Кулибин» только что пролетел мимо места в нашей компании.

Глава 21

Костер был совсем маленьким. Я развел его внутри старого, изрядно изрешеченного пулями, ведра. Металл разогреется и тепла вполне хватит на двоих. Да, на двоих… именно на двоих… на меня и на Лизу. Наконец мы оказались наедине. Мы сидели на том самом двуспальном матрасе, в той самом зале той самой Подольской «гостиницы».
Леший со своими людьми куда–то запропали. Может и впрямь дела, а может просто решили дать нам с Лизой немного времени для личной жизни. Цирк–зоопарк, это они хорошо придумали, а главное вовремя! Не могли что ли подумать об этом на день или лучше на два раньше? А то сегодня, сейчас… Сейчас мне было, ей богу, боязно от ее близости.
Не поворачивая головы, я скосил глаза и поглядел на свою подругу. Лиза сидела молча. Девушка обхватила руками колени и пустым потухшим взглядом уставилась в огонь. Отблески пламени отсвечивали на ее усталом, как–то моментально похудевшем лице, на до сих пор так и не расчесанных волосах, на хорошо знакомой мне синей «Аляске».
Мы играли в молчанку уже достаточно долго и это занятие Лиза, казалось, не думала прерывать. Я понимал ее, но наряду с этим и отчетливо осознавал, что своими мыслями она делает себе все больнее и больнее, ранит себя все глубже и глубже. Это следовало остановить, и как можно скорее!? Согрелась?
Я медленно, так чтобы Лиза видела и не испугалась, протянул руку и потер девушке плечи и спину. Таким весьма не хитрым способом я пытался хоть немного ее отвлечь, растормошить, разогнать кровь. Хотя, откровенно говоря, мне очень и очень хотелось ее обнять, прижать к себе, но… Но я побоялся. Страстных объятий эта пичужка уже сегодня отведала и притом предостаточно. Еще не хватало ненароком ей о них напомнить! Тут в памяти всплыла мерзкая рожа этой скотины Зураба. Повезло ублюдку. Быстро сдох. Не опереди меня Лиза, я бы его прямо там же… Стоп! Я понял, что вновь начинаю заводиться. Не вовремя и не к месту. Мой гнев, моя злоба не помогут, а наоборот навредят этой маленькой избитой жизнью девочке.? Почему все так устроено?? задумчивый голос Лизы прервал мои мысли.? Что все?? я догадывался, о чем именно спрашивает девушка, но захотел, чтобы она продолжила. Пусть выговорится, выплеснет накопившиеся эмоции, может даже поплачет. Сразу полегчает. Очень надеюсь, что полегчает.? Почему люди такие разные?? Лиза даже и не думала плакать.? Сложный вопрос.? Наверное, в них все с самого рождения заложено,? девушка явно меня не слушала.? А если так, то зло не переделаешь. От него можно лишь избавиться. Как от опухали.? Произнося эти слова, Лиза красноречиво посмотрела на мой трофейный АКМС.? Может ты и права,? поколебавшись, я кивнул.? Только вот как узнать кто зло, а кто нет. Пока оно не проявится…? Когда проявится, будет уже поздно,? авторитетно заметила моя подруга.
Разумеется, на это я мог бы кое–что возразить, но не стал. Не теперь. Лизе сейчас совсем не нужны морали и лекции о черной и белой стороне человеческой души. Ей немедленно, позарез требуется дружеское тепло и забота. Понимая это, я очень осторожно провел рукой по спутанным волосам девушки, слегка притянул ее голову к себе и поцеловал висок. На счастье Лиза не отстранилась, только лишь слегка вздрогнула. В этот миг наши лица оказались очень близко друг к другу, может поэтому Лиза и решилась. Словно опасаясь, что ее могут услышать посторонние уши, она быстро, сбиваясь на каждой фразе, зашептала:? Максим, я чувствую себя такой грязной. Я помылась в бане. Мне выдали новую одежду и белье, но это гадостное ощущение осталось. И я не могу от него избавиться. Прямо хочется содрать с себя кожу.? Ну, ты чего? Не раскисай!? я выдавил из себя довольно фальшиво наигранное возмущение.? Я тебя прекрасно понимаю.? Нет, не понимаешь,? Лиза упрямо замотала головой, и первый раз хлюпнула носом.? Нет, понимаю,? я стал настаивать.? Со мной тоже, было что–то подобное.? С тобой?? девушка глянула на меня возмущенно, почти гневно.? На тебе рвал одежду, тебя бил и унижал какой–то мерзкий, грязный урод!
Вот это глазищи! Чистые и бездонные. Увидев их перед собой, я уже в который раз задохнулся от восторга. В таких глазах хочется утонуть, полностью и окончательно, навсегда, до конца своей жизни.? Ты чего замолчал?? Лиза ждала ответа. Ее требовательный взгляд как бы говорил: «Ну, давай… Раз начал, то и заканчивай».? Тогда, в Одинцово… Помнишь меня уволокли кентавры. Уроды еще те, почище Зураба будут. Насчет унижали… не уверен, а вот били это точно, причем, чем попало. Кстати и одежду содрали, гады. У меня потом вся кожа зудела от их радиоактивных лап и пятна пунцовые пошли.
Я не лгал. Так оно все и было. Радиации в тот раз я хватанул изрядно. Не представляю, чем бы все закончилось, не случись встречи с Главным.? Это ты так пошутил?? моя подруга скрипнула своими зубками и отвернулась.? Это не то, Максим… совсем не то, что случилось со мной.? А вот тут ты не права,? я стал донельзя серьезным, так как вдруг совершенно отчетливо понял, что именно должен сказать Лизе.? Это все одно и то же. Это называется война. Не случись ее, все было бы по–другому, совсем по–другому. Ты бы поступила в какой–нибудь универ и сидела за книжками. Я бы перебирал кипы бумаг, гонял зеленых летёх и ленивых контрабасов. Рядом были бы наши родные и близкие. И мы бы никогда не повстречали ни Зураба, ни Фомина, ни кентавров, ни призраков, ни каких других тварей.
Тут я на секунду замолчал. Надо было дать Лизе подумать над моими словами. Надо было, чтобы она поняла их и прочувствовала. После того как девушка едва заметно кивнула, я продолжил:? Но все изменилось. Наш мир умирает. Все, что от него осталось, это мы. Мы последние, понимаешь? И что бы с нами не происходило, как бы тяжело нам не было, надо держаться. Пока живы мы, жив и он.? Наш мир?? выдавила из себя девушка.? Он самый.? Но с каждым днем нас становится все меньше и меньше.? Вот поэтому надо быть сильными, очень сильными. Мы должны жить за себя и за тех, кто погиб: за твоего отца, за морпеха Серегу, за вашего дядю Витю Сотникова. На нашем пути уже было, и уж поверь мне, еще будет очень много крови и грязи, но мы все равно должны пройти через это, преодолеть. Просто кроме нас больше некому. И если мы справимся, выдержим, то победим.? Ты думаешь, что все может измениться? Стать как прежде?? Само по себе в этой жизни ничего не происходит. Все зависит только от нас.
Сейчас мне ужас как захотелось ей все рассказать. И о ханхах, и о словах Главного и о истинной цели нашей экспедиции. Но я прикусил язык. Только раскрой я рот, и Лизу уже никто и ничто не остановит. Она обязательно пойдет с нами. И куда? В самое сердце Проклятых земель! Нет, я уже который раз обругал себя за саму мысль об этом.
Мои слова действительно помогли. Лиза немного ожила. На ее губах даже промелькнула мечтательная улыбка.? Максим, знаешь, а ведь мне и впрямь иногда сниться, что все уже закончилось.? Что ж, хорошие сны,? я одобрительно кивнул.? Хорошие и странные.? Почему странные?? Ты не перебивай,? девушка с укоризной поглядела на меня, а когда я, признавая свою ошибку, картинно поднял руки, продолжила:? В моих снах мы совсем другие. Мы свободные и счастливые и еще… еще мы умеем летать.? Меж звезд?? спросил я, припоминая один из своих собственных снов.? Ага.
Лиза устремила свой взгляд куда–то в бесконечность. Именно о том, что она там увидела, девушка и стала мне рассказывать. Сперва она описала безграничный восторг от полета, от невиданных возможностей, от полной власти над своим телом и пространством. Затем я услышал о голубых и красных звездах, о планетах, сплошь покрытых зелеными океанами, в которых бушуют бесконечные штормы. Дальше следовали миры, погруженные в ледяной сон, засыпанные золотым песком, сплошь покрытые лиловым лесом. После них девушка рассказывала о диковинных существах, с которыми, оказывается, очень легко подружиться.
Я слушал и улыбался. Фантазерка! Наверняка большую часть этих историй она додумала уже потом, когда проснулась. Не могут сны быть столь реальными и насыщенными таким количеством деталей. Я вот тоже разок летал, но только кроме очень кратковременного чувства восторга в памяти не отложилось ничего. А тут… целый телесериал.? И давно тебе такое снится?? мой вопрос стал продолжением этих мыслей.? Не очень,? девушка как–то сразу съежилась.? Что случилось?? я испугался, что ляпнул что–то не то.? Первый раз я это увидела, когда… когда потеряла сознание. Ну, помнишь… в том подвале под магазином. И с тех пор снится постоянно, стоит только закрыть глаза.
Цирк–зоопарк, вовсе не радостное известие. Как пить дать последствие от действия той дряни, которой кентавры отравили разведчиков. Надо будет спросить у Нестерова. Как там у него с головой? Как спится? Что видится? Эх, Лиза–Лиза, горе ты мое!
Движимый чисто отцовской заботой, я попытался обнять девушку, притянуть ее к себе. Но от моего резкого движения Лиза дернулась как от удара электрического тока и мигом напряглась. Затем она как–то вся выгнулась, подсознательно стремясь оказаться от меня как можно дальше. В этот момент вся предыдущая доверительность нашего разговора куда–то вся разом подевалась.? Прости,? Лиза, в конце концов, опомнилась и виновато на меня поглядела. Она поняла свою ошибку, но исправлять ее не спешила.? Да ладно… Я просто хотел тебя обнять и ничего больше.
Ей надо было, что–то ответить, что–то объяснить, но девушка не знала что. На лице моей подруги отразились неуверенность, растерянность, а может даже и страх. Цирк–зоопарк, кого же она боится? Неужели меня? А может саму себя, своего прошлого, своих воспоминаний?
Узнать я это так и не успел. Лиза вдруг заторопилась, вскочила на ноги:? Мне надо… Мне к Пашке! Я не могу его сейчас оставить одного. Я ему сейчас очень нужна. У него кризис. Доктор сказал…? Можешь не продолжать. Все понятно,? я поднял руку, пытаясь остановить поток ее перепуганного словоизлияния.
Лиза действительно запнулась. Она стояла в паре шагов от меня, жалкая и потерянная. От одного ее вида сердце мое обливалось кровью. Сделать что–то хорошее для девчонки было моим долгом. Да каким там долгом? В этот момент это было целью моей жизни! Вот только что?? Тут такое дело… Я у Фомина СВД видел. Похоже теперь уже бесхозная. Попробую для тебя выпросить.
Кажется, я попал в цель. Новость о снайперской винтовке выдернула Лизу из оцепенения. Ее глаза алчно заблестели.? Максим, ты самый лучший!? девушка наклонилась ко мне и робко чмокнула в щеку.? Конечно, лучший,? шутка должна была замаскировать мою темно–зеленую тоску.? А теперь иди, брат ждет. И передай ему от меня привет. Скажи, что утром обязательно зайду.
Я еще долго смотрел в пустой темный дверной проем, в котором исчезла моя подруга. О чем думал? Да не о чем конкретно. В голове вертелся калейдоскоп из событий этого сумасшедшего дня. Цирк–зоопарк, сколько в нем сегодня всего намешалось. И горе, и радость, и жизнь, и смерть. В друге время хватило бы на годы, а вот сейчас глядишь ты, всего один день.
Хоть уже и было достаточно поздно, часов девять, полагаю, я поднялся с холодного матраца, затушил уже и без того догорающий костер и поплелся в автомастерскую Рынка, куда несколько часов назад собственноручно перегнал свою многострадальную «восьмидесятку». Похоже, сегодня только она одна и ждала меня, только ей я и был нужен.

Глава 22

Я вытирал руки куском грязной промасленной тряпки и с улыбкой глядел на Серебрянцева, копошащегося на броне «302–го». Цирк–зоопарк, до сих пор не могу поверить, что это он, живой и по всей видимости здоровый. Да и не я один. Несколько раз видел, как Лиза, проходя мимо старика, прикасалась к нему рукой. Просто так, без причины, только чтобы убедиться, что Ипатич существует на самом деле, а не привиделся всем нам. Серебрянцев на это лишь смущенно улыбался. Очень смущенно. Для него ведь событий последних дней просто не существовало.
Сознание ученого выключилось вместе со взрывом гранаты, прогремевшем в стальном чреве БТРа. Серебрянцев еще помнил, что пытался заслонить ребят, а дальше… Пришел он в себя внутри троллейбуса. Того самого, что стоит поперек улицы Кирова. Выбрался старик наружу и сразу увидел указатель «Поселок «ПОДОЛЬСК“, 300 м.». Всего триста метров!
— И чего это ты такой счастливый? — Леший как всегда подошел очень тихо. И если бы я не знал этой его привычки, то сказал бы, что подкрался.
— Выглядит вроде нормально, — ответил я другу.
— Тебе что повылазило? — возмутился подполковник. — Какое там нормально! Башню теперь не повернуть. У нее теперь сектор обстрела в лучшем случае градусов сто шестьдесят! Бортовые двери заблокированы намертво. И это я еще не вспоминал, что ты как водитель потерял половину обзора.
— Балда! — покачал я головой. — Серебрянцев выглядит нормально.
— А–а–а, ты о нем… — Загребельный еще несколько секунд изучал цепочки прямоугольных блоков, которые в трех местах перетянули стальное тело бронетранспортера, а затем перевел взгляд на человека, который их монтировал.
Наши взгляды не укрылись от пожилого ученого. Но Ипатич не страдал звездной болезнью, а поэтому не отнес их на свой счет. Серебрянцев решил, что в нас вновь закралось сомнение относительно этого странного устройства.
— Просто гениальное изобретение! — прокричал он нам. — Этим ребятам из «Молнии» памятник надо поставить.
— Надгробный, — мрачно пошутил Леший.
Старик поник плечами:
— Да… жалко, что погибли.
Слова Серебрянцева мы едва расслышали. Скорее прочли по губам. В мастерской Рынка сейчас было довольно шумно. Особо не поговоришь. Недавно вернулась группа старателей. Фомин отправлял их на юго–западную окраину города, в зону, где когда–то шли бои. Только там среди сотен искореженных и расплавленных боевых машин можно было отыскать запчасти для моей «восьмидесятки». Мужики оказались настырные и таки откопали десяток рабочих амортизаторов плюс два торсионных вала. Сейчас все это сокровища чистили, смазывали и красили.
Чтобы не напрягать как слух, так и голосовые связки, мы с Андрюхой подошли к самому борту БТРа. Загребельный помусолил свисающий разъем какого–то еще неподключенного кабеля и поморщился:
— Паршиво как–то на душе. Из–за этой штуки сволочь Зураб две сотни человек положил. А мы как будто его наследники. Пользуемся тем, что папик заготовил впрок.
— Раз уж система оказалась в наших руках, то глупо ею не воспользоваться. Только бы сработала.
Я как будто оправдывался и причем не очень уверенно. Наверное потому, что меня тоже жгло чувство стыда. Перед мертвыми оно было ничуть не слабее, чем перед живыми.
Лязг открывшегося десантного люка позволил отвлечься. Из него неуклюже, придерживая забинтованную культю руки, высунулся Блюмер. Белое как полотно лицо, впавшие глаза. По большому счету аспиранту ХАИ было еще рановато вставать с койки. Но прознав о чудесном воскрешении Серебрянцева, Сергей тут же сбежал из больницы. Я видел как забившись в дальний угол мастерской они долго говорили. Очень долго. Мужики вроде столько времени отношения не выясняют, какими бы сложными те не были. Понимая это, я по праву командира решил вмешаться. Каково же было мое удивление, когда, подойдя к ним, я обнаружил, что оба деятеля от науки увлеченно чертят на полу какие–то схемы и формулы. Вот цирк–зоопарк, бывают же такие люди!
Было это сегодня утром, и с тех пор родственные души, или вернее будет сказать родственные умы, не расставались и вместе трудились над монтажом, а главное усовершенствованием энергетического щита. Честно говоря, мне не очень–то верилось, что эта штука сможет противостоять аномалиям Проклятых земель. Защита от жесткого космического излучения это одно, а вот аномалии… Аномалии, как я понимаю, явление совершенно иного сорта. Правда Ипатич обозвал меня неучем и закостенелым скептиком, но из этого еще не следует, что он прав, что эта его всеобщая энергетическая теория не полное дерьмо.
В который раз я оглядел защитную установку и теперь уже окончательно решил, что применять ее мы будем только в крайнем случае. В самом крайнем случае! Если уж прижмет по настоящему, и дальше только на тот свет.
Странное дело, при мысли о смерти вновь вспомнилась теория товарища Серебрянцева. Вот ведь привязалась, проклятая! Теперь и помереть спокойно не даст. Все будет нашептывать, что, лежа на смертном одре, ты перетекаешь из одного состояния в другое. Вот бы все наоборот! Не мы во что–то, а что–то в нас. Зарядка, как с аккумулятором.
Глупые мысли, наивные желания и я даже знал откуда они возникли в моей башке. Причиной был Пашка, который вопреки всем правилам и законам медицины поднялся на ноги. Пацану, конечно, влили всю ту химию, что мы раздобыли у бандитов, но она не могла подействовать так быстро. Маннитол это же не живая вода, в самом–то деле! Должны были пройти недели. Однако недель не потребовалось. Пашка уже слоняется по больнице. Я потолковал с врачом и получил ответ, что они ошиблись в оценке травмы и поставили пациенту более тяжелый диагноз. Возможно все это и так, но только странное совпадение: два кристалла из числа тех, что я подсунул мальчишке под голову, потухли, превратились в бесцветные стеклянные шарики. Энергия их иссякла. Может бесследно улетучилась в космос, а может…
Пока я занимался переборкой, а может подтасовкой фактов, Загребельный, Серебрянцев и Блюмер выясняли стоит ли испытывать щит в условиях закрытой мастерской. К единому мнению они так и не пришли, а поэтому стали искать свежий взгляд на проблему:
— Каково ваше мнение, товарищ полковник? — продолжая восседать на броне, Серебрянцев развернулся в мою сторону.
— Мое?
— Ну да, ваше. Вы ведь тоже инженер.
— Инженер… спору нет, — я с сомнением почесал затылок. — А когда система будет готова?
— Собственно говоря уже готова, — закивал Ипатич и тут же попросил у Загребельного: — Андрей Кириллович, голубчик, подайте–ка сюда вон тот кабелек… Да–да, тот самый, за который вы давеча так пренебрежительно дергали.
— Да не дергал я…
Леший смущенно взял серебристую экранированную змею за шкирку и подал ее наверх. Серебрянцев поблагодарил и тут же ловко подсоединил кабель к блоку с ничего не говорящей мне аббревиатурой «ЦДМП» на крышке.
— Вот теперь точно все, — старик потер руки. Затем он повернулся к Блюмеру и попросил: — Сережа, если не сложно, запустите тестирование. Следует выяснить как вписались наши с вами доработки в общую схему.
Блюмер молча кивнул и вновь скрылся в люке. Буквально через несколько секунд к рокоту работающего на холостых оборотах двигателя добавилось низкое тихое гудение, будто целый пчелиный рой запустили порезвиться в пустую автоцистерну.
Леший словно прореагировал на появление этого звука и тут же схватился за карман своего бушлата. Лицо его вмиг превратилось в маску из угрюмого серого камня.
— Что за чертовщина? — прошипел он.
— Ты чего? — беспокойство друга передалось и мне.
— Да рамка эта твоя… похоже среагировала, — Андрюха полез в карман.
— Рамка?
— Она самая. Я ее из вещичек Лизы выудил… ну из тех, что она у Зураба оставила.
Загребельный наконец выдернул руку из кармана и продемонстрировал всем нам хорошо знакомую пластиковую коробочку. Под прозрачным оргстеклом действительно вращалась голубая рамка. Причем быстро так вращалась. Но самое интересное заключалось в том, что скорость этого вращения явно нарастала.
— Погодите–погодите! — запротестовал Серебрянцев. — Ничего подобного происходить не должно. Поле щита наоборот противодействует пространственно–временным изменениям.
— Но ведь происходит, — Леший стал с опаской оглядываться по сторонам.
— Точно что–то происходит, — подтвердил я, когда понял что ангар, в котором находилась мастерская, начинает понемногу дрожать.
Эту вибрацию заметили и другие рабочие. Они выключали оборудование, откладывали инструменты и стекались к центру мастерской, подальше от уже ходящих ходуном стен. Кто–то громко и пронзительно выкрикнул «Землетрясение!». Этот вопль вызвал панику, и человек десять ринулись к выходу.
Только уйти они не успели. Отрезая людей от ворот, прямо из пустоты быстро формировался сгусток чернильно–черного мрака. Складывалось впечатление, что прямо у нас на глазах рвалось пространство, и из этой дыры, шевеля десятками гибких, необычайно подвижных щупалец, стал выбираться гигантский спрут. Тьма прибывала все быстрее и быстрее. Она заполнила собой уже чуть ли не треть ангара. Те несчастные, до которых дотянулись страшные черные протуберанцы, исчезли. Они словно сгорели в доли секунды, превратились в крупные хлопья серого пепла. Пепел! Когда–то я уже видел этот пепел, чувствовал его горьковатый запах, ощущал его хруст на своих ладонях.
— Туннель! — заорал я не своим голосом.
— Аномалия, — выдохнул у меня за спиной Ипатич.
Что? Аномалия? Несмотря на смертельную опасность, безвыходность ситуации и ничтожный временной запас, эта игра слов меня крепко зацепила. Цирк–зоопарк, а ведь верно! Что аномалии, что туннели, все это одна и та же хрень, словами Серебрянцева именуемая пространственно–временными изменениями. А раз это так, то и способы борьбы с этой дрянью тоже должны быть сходными. Я тут же переметнул взгляд на блоки щита. Похоже вот и настал тот самый случай. Ты гляди как скоро! А, будь что будет! Или грудь в крестах, или голова… То место, где могла оказаться моя голова, было даже жутко представить.
— В сторону! Все в сторону!
Я как кошка прыгнул на броню. Черт побери, совсем неплохо для моих–то сорока шести. Будем надеяться, что сил, а главное скорости хватит и для продолжения этой безумной затеи.
Следующим этапом было избавиться от помехи, именуемой младшим научным сотрудником.
— Андрюха, прими его!
Совесть протестовала, но я послал ее подальше и столкнул старика с брони. Загребельный среагировал, смягчил удар, и они вдвоем покатились по бетонному полу. Чем закончилось это сальто–мортале, я даже не подумал выяснить. В моем распоряжении оставались уже не минуты, а считанные секунды. Бездна, поглотившая половину ангара, не только разрасталась, но и трансформировалась. В ее глубинах появилось пока еще бледное багровое свечение. Я приказал себе не смотреть и не думать о том, что бы это могло означать. Если не повезет, я и так узнаю ответ на этот вопрос. Мы все его узнаем.
К счастью водительский люк был распахнут, и я буквально рухнул в него. Во время падения сильно ударился коленями о стальной обод. Наверное сильно и наверное было очень больно, только я этого не понял. Мысли вертелись лишь около одного: включить щит и полный вперед!
Увидев мое перекошенное от гнева, страха и боли лицо, надо же, ведь случается такой коктейль, Блюмер шарахнулся в сторону, как черт от ладана. Похоже он еще так и не понял что происходит. Сейчас самым страшным для него являлся маньяк, ну или псих по фамилии Ветров.
— Щит на полную мощность! — проревел я. — Быстро, мать твою, если жизнь дорога!
Аспирант даже не рискнул что–либо спросить, а тем более возразить. Негнущимися пальцами он нажал несколько кнопок и до упора вывернул верньер, расположенный в центре приборной панели. Гул со стороны десантного отделения тут же перешел в высокий, закладывающий уши вой. Одновременно с этим освещение в кабине померкло.
— В таком режиме мы не сможем… — начал было Блюмер.
— К дьяволу! — выдохнул я и рванул машину вперед.
От портала нас отделяло всего метров десять–пятнадцать. Мелочь, ничто, всего каких–то пару секунд движения. Наверняка кое–кто соврал бы, что за эти секунды он вновь пережил всю свою жизнь, повидался с давно преставившейся бабушкой, залез под юбку к своей первой девчонке, получил в глаз от в жопу пьяного дембеля. Да только я врать не стану. Ничего этого не было. И страха тоже не было. Только оцепенение и какая–то отрешенность. Единственная мысль, которая посетила мою голову, была: «Ох, сейчас как рванет!».
Когда мы влетели в центр черного туннеля, и впрямь тряхнуло. Здорово так тряхнуло. Но все же это был не взрыв. Это было что–то другое. За стеклами смотровых люков вспыхнуло яркое белое пламя. «Восьмидесятку» стало раскачивать, а снаружи послышался рев неистового, неизвестно откуда возникшего урагана. Первой ассоциацией стал крематорий — огромная печь, в бушующем пламени которой сгорим мы, расплавится стальная бронемашина. Однако уже через несколько секунд пришло новое видение. БТР уцелел. Вместе с ним мы проваливаемся в чужой мир. Вот тут мне и в самом деле стало жутко. Сразу вспомнились исполинские сооружения призрачного города, багровый свет в их окнах, зловещие тени, мелькавшие внутри. Нет, к такому повороту сюжета я определенно был не готов. Хотя кто меня будет спрашивать? Дело, как говорится, уже сделано.
Я понял это когда пламя стало утихать. Оно становилось все бледнее и прозрачней, уступая место темноте, по которой были размазаны полосы странной белесой дымки. Понять что это такое мне так и не судилось, поскольку уже через несколько мгновений за бортом вспыхнуло несколько электрических ламп. Я сразу понял, что это они — продолговатые флуоресцентные светильники, такие как ставят в производственных цехах, такие как висели в мастерской Рынка.
От волнения сердце чуть не выскочило из груди. Хотелось верить, что мы все еще на Земле, что это Подольск, Рынок, старый ржавый ангар. Чтобы как–то успокоиться, я сделал несколько глубоких вдохов, и только после этого потянулся к крышке люка. Проверить можно было только так.
— Т–товарищ полковник… — заикаясь, промямлил Блюмер. — Там… Может там…
— Может, — согласился я, и дрожащими руками толкнул крышку.
Над головой оказались ржавые балки и гофрированные листы профнастила. Невдалеке горели четыре электролампы. От полудюжины других, оказавшихся в зоне действия аномалии остались лишь оборванные искрящие провода. Оборудование вдоль стен, стеллажи с инструментами, верстаки, забившиеся по углам люди. Цирк–зоопарк, все понятно и знакомо. Фух, значит дома! Полная уверенность пришла, когда я отыскал глазами Лешего и Серебрянцева. Они сидели на полу и во все глаза таращились на меня.
Я вылез наружу и без сил привалился к башне. Металл был горячий. От него вверх поднимались струйки то ли дыма, то ли пара. Наверное все–таки пар. Дым означал бы, что сгорела краска, а она вроде была цела.
— Ну, ты даешь, Максим! — возглас Загребельного окончательно вернул меня к реальности. — Как это ты додумался?
— Да так как–то осенило, — пробурчал я и стал медленно спускаться вниз. — Хотели испытаний? Так получите и распишитесь.
Пока сползал с брони, заметил что «302–ой» стоит в центре черного выгоревшего пятна, края которого присыпаны пеплом. Цирк–зоопарк, у этой черты исчезли люди!
Память воскресила те жуткие мгновения: рев воздушных потоков, извивающиеся в конвульсиях люди, ослепительный белый огонь пожирающий их тела, и еще… там было что–то еще. Что–то или кто–то. Какая–то фигура, силуэт, тень. Она стояла в объятьях чернильно–черных вихрей. А потом? — Я изо всех сил пытался вспомнить то, чего практически не видел. — А потом, когда на своей «восьмидесятке» я уже мчался навстречу зловещему порталу… потом она исчезла. Куда подевалась не знаю. Да и была ли вообще? Может все это не реально? Может именно так выглядел мой страх?
— «Двухсотых» человек шесть–семь, — Андрюха вырвал меня из липкого, дышащего могильным холодом мира воспоминаний. Он подошел, чиркая ногами по серым хлопьям.
— Это если они «двухсотые»… — мрачно заметил я. — А то может забросило мужиков куда–нибудь…
— А это одно и тоже.
— Пожалуй, — мне оставалось лишь согласно кивнуть.
Там временем уцелевшие после катаклизма люди стали приходить в себя. Они поднимались на ноги, выбирались из своих убогих укрытий. Все растерянные, подавленные, с печатью страха в глазах. По–другому быть и не могло. Никто из них никогда не сталкивался ни с чем подобным. Да и мы, если честно признаться, тоже не сталкивались. Даже аномалии Проклятых земель не шли в сравнение с этим.
— Вот он, значит, какой… туннель, — негромко произнес Загребельный.
— Да–а–а… — протянул я, оглядывая место происшествия.
— Это же надо где открылся, прямо у нас перед носом!
У меня в крови все еще бурлил адреналин, в голове стоял гул, перед глазами сияло чудовищное белое пламя, но тем не менее через все это сумела пробиться подозрительность, сквозившая в голосе друга.
— Полагаешь, туннель открылся не случайно?
— Заверяю вас, что щит к этому не имел ни малейшего отношения, — прихрамывая, к нам приближался Серебрянцев.
— А что имело? — нахмурившись, Леший стал внимательно оглядываться по сторонам. Словно что–то искал. Всего через мгновение подполковник ФСБ громко обратился к находящимся в мастерской людям: — Всем внимание! Осмотреться! обо всех подозрительных предметах докладывать немедленно!
— Ты полагаешь… — обратился я к приятелю.
— Не исключено, — Леший не дал мне договорить. — Те туннели, через которые приходят кентавры, создаются искусственно. Это факт. Почему бы кому–то не открыть дверцу прямо к нам в гости?
— О чем это вы? — не понял пожилой ученый.
— Потом, Даниил Ипатиевич, все потом… — чтобы не обидеть старика отказом, я взял в свою руку его ладонь и крепко пожал. — Поздравляю. Вы правы. Щит действительно может противостоять аномалиям.
— Мощность генератора маловата, — посетовал старик. — Надо будет что–то с этим делать.
— Только быстрее, Даниил Ипатиевич, — вмешался в разговор Загребельный. — Завтра утром мы должны уйти.
— Как завтра? — Серебрянцев растерянно взглянул на Андрюху. — Вы же говорили…
— Завтра, дорогой профессор… Завтра! — Леший перевел взгляд на меня. — Иначе я не уверен, уйдем ли мы вообще.
В нашем разговоре возникла напряженная пауза. То что не было произнесено вслух каждый домыслил сам, естественно, по мере своих знаний, склада ума и понимания происходящих событий.
Прервал этот процесс топот ног и громкий голос Владимира Фомина:
— Полковник, какого хера у вас тут творится?!
Мы немедленно оглянулись. Фома, Петрович и еще двое из охраны начальника Рынка ворвались в мастерскую. Все четверо имели оружие, но оно было закинуто за спину, из чего следовало, что местное руководство примчались совсем не для разборок. Исходящий легким дымком бронетранспортер, лежащие на полу раненные и рабочие, которые в спешке переворачивали мастерскую верх дном, все это поставило Фому в тупик.
— Я спрашиваю, что здесь взорвалось? — хозяин рынка прямиком направился к нашей компании.
— Все плохо, — Леший шагнул ему навстречу. — Аномалии. Как на Проклятых землях. Они добрались и сюда. Все как мы и предсказывали.
— А может дело совсем не в аномалиях? — прорычал Фомин? — Может всему виной эта гребаная установка? Черт меня дернул ее вам дать! Машину едва не угробили. А как же нам без машины?!
Фоме было явно насрать на рабочих, мастерскую, рынок и весь поселок. Вот за что он действительно переживал, так это за сохранность транспорта, который должен доставить его драгоценную персону к обещанному оазису мира и благоденствия.
— Я же тебе не пацан какой–нибудь, чтобы со страху вешать на уши всякое дерьмо! Говорю как было, — Загребельный свирепо сверкнул глазами. — А не веришь… Вон тут твои люди суетятся… Можешь у них все подробно выспросить.
Фомин ничего не ответил, но метнул быстрый взгляд на одного из своих боевиков, и тот тут же направился к группе рабочих, которые обследовали стеллажи с запчастями. Вот, сука! — пронеслось у меня в голове. И дал же бог попутчика!
— Товарищ подполковник, — Лешего окликнул пожилой мужчина в плотной брезентовой робе сварщика. — Можно вас на минутку? Совет нужен. А то понять никак не могу.
— Иду, Савельич.
Леший направился к воротам ангара, возле которых и находился окликнувший его человек. Перед уходом Андрюха очень выразительно на меня поглядел. Взгляд этот строго–настрого предупреждал: «Смотри, ляпнешь чего лишнего, убью!».
Слава богу Фомин больше не затрагивал эту тему. Вернее ему просто не дали. В ангаре появилась новая группа спасателей: Нестеров, Лиза и… цирк–зоопарк, Пашка! Лиза с ходу бросилась ко мне.
— Максим, ты цел?
Девушка подбежала и повисла у меня на шее. Ощущая силу с которой она прижимается ко мне, я понял, что возникшая между нами стена из стыда, отчаяния, чувства вины, которую Лиза не могла преодолеть уже целые сутки, вдруг исчезла.
— Мы слышали взрыв, а потом по госпиталю прошел слушок, что автомастерская рынка того… приказала долго жить, — без излишних эмоций пояснил стоявший рядом Анатолий, которому пришлось экстренно прервать курс лечения.
— Ты это, майор… нервы береги, — не упустил возможность уколоть милиционера бывший вор. — Говорят, от нервов все проблемы, и язва в том числе.
— Все обошлось, — я не позволил Нестерову вспылить и поспешил перевести разговор на другую тему. — А вы зачем Павла притащили? Рано ему еще.
— Я в порядке, дядя Максим! Честное слово, в порядке! Хоть завтра могу ехать.
— Товарищ полковник, я же говорю вам, до завтра не успею! — погруженный в свои мысли Серебрянцев не участвовал в разговоре, но бурно прореагировал на слово «завтра».
Вмиг все замолчали и дружно поглядели на старика. Каждый понял, что он что–то пропустил. Если мои старые верные товарищи отнеслись к этой новости с пониманием, можно даже сказать с энтузиазмом, то Владимир Фомин воспринял ее как козни, которые строятся у него за спиной.
— А ну, полковник, давай отойдем, — процедил он, глядя на меня исподлобья.
— Я сейчас, Лизок, — пришлось отстранить от себя Лизу. — Мы поговорим, а вы пока извлеките Блюмера из кабины. Что–то он там подозрительно притих.
Персонально для брата и сестры Орловых я бы такое задание не дал. Их «любовь» к Сергею была всем хорошо известна, а после последних событий она «возросла» еще больше. Однако сейчас с ними оставался Нестеров, который не допустит всяких там безобразий.
Мельком взглянув, как Лиза с Пашкой карабкаются на броню, я двинулся вслед за Фоминым. Что ж, поговорим, господин жулик–тире–банкир.
Отойдя шагов на десять, Фомин резко обернулся:
— Полковник, я предупредить хочу. Если ты чего удумал, то не советую. Ворота ты своей колымагой пробьешь, спору нет, но на «Центральном» пулеметы. Крупный калибр. Они твою консервную банку на ломтики порежут, а о всех вас я даже не говорю.
— Когда же ты перестанешь всех по себе судить? — я с отвращением сплюнул на пол.
— Это я просто предупредил, — напомнил Фома. — Так… из профилактических целей. А теперь выкладывай, что там этот старый хрен стрекотал? Почему мы выходим завтра? И почему я об этом до сих пор ничего не знаю?
Цирк–зоопарк, какие интересные вопросы! И они предусматривают такие же четкие и однозначные ответы.
— Тебе что не все равно когда выходить? — пока я изобрел лишь один из них. Не плохой такой ответ. Он поможет утихомирить разыгравшееся воображение Фомы.
— Мне все равно, — хозяин Рынка действительно немного остыл. — Но я не об этом спрашивал.
— Решение уходить завтра утром мы приняли только что, после того как победили аномалию. Сам понимаешь, сообщить тебе мы просто не успели.
— Почему такая спешка?
— Ты веришь в такую штуку как чутье? — я в упор поглядел на Фому.
— Глупо об этом спрашивать у волка, — Владимир Фомин самодовольно ухмыльнулся.
— Тогда поверь мне, человеку, который уже два года ходит по Проклятым землям. Поверь Загребельному, командиру Красногорского спецназа, которому удалось выжить в то время, когда погибали тысячи.
Произнося эти слова, я подумал: эх, слышал бы меня Леший… Точно бы убил. Да только с Фоминым по–другому нельзя. Фомин других аргументов не понимает.
Я оказался прав. Наши «заслуги», о большей части которых мы с Лешим старались не вспоминать, подействовали на бандита.
— Чего вы опасаетесь? — процедил он.
— Того что здесь может начаться с часа на час, с минуты на минуту. Земля изменяется. Дело это непредсказуемое. Но если аномалии проявились уже здесь и сейчас…
— Я понял, — перебил меня Фомин. — Мы успеем закончить до утра?
— Подналяжем, — я вздохнул с облегчением, так как конфликт был исчерпан.
— Сначала приведите в порядок ходовую часть машины, — в голосе Фомы появились командирские нотки. — Если этот ваш старикашка чего–то там не успеет со щитом… хер с ним. Главное доехать.
Я не стал уточнять, что главное не просто доехать, а доехать живыми. И щит, как выяснилось, нам в этом очень даже поможет. Хотя, как я понял, Владимир Фомин не сильно надеялся на это устройство. Оно когда–то обмануло ожидания бандитов и сразу было причислено к разряду всякой там рухляди, которая просто валялась на складе, потому как жалко выкинуть.
Хорошо, что не выкинули! Я покосился на БТР, на гирлянды блоков, которые в трех местах перетягивали его тело. Вдруг подумалось, цирк–зоопарк, а ведь кто–то из гениев «Молнии», как и Серебрянцев, докопался до истины, до сути всего происходящего. Вот и везли они щит… Куда везли и для чего, об этом уже, увы, никто и никогда не узнает.
— Полковник! — Фомин прервал мои мысли. — Ты уже определился с количеством своих людей?
— Почти, — пробурчал я.
Тема была скользкая, и мне не хотелось решать что–либо без помощи и совета Лешего. Но Фомин надумал выяснить все именно сейчас. Черт побери, как некстати!
— У нас десять мест, — не спрашивая моего согласия, Фома приступил к делу. — Одно для тебя, другое для Загребельного, это понятно. Кто третий? — Староста Рынка подождал ответа ровно секунду, а затем с пониманием осклабился: — Ну да, конечно, девку ты свою возьмешь и братца ее. Кто ж их на погибель оставит?
Тут у меня в груди похолодело. Цирк–зоопарк, вот оно и решилось! Лиза с Пашкой все рвались со мной, а я постоянно уходил от ответа. Все хотел их уберечь, оградить от ужасов Проклятых земель. А теперь что получилось, придется брать? Сейчас мы полностью зависим от Фомина. Да что там мы! Так уж вышло, что весь мир зависит от этого сукиного сына. А он тут же почует неладное, только заикнись я о том, что хочу оставить свою подругу и ее брата. Можно, конечно, попробовать разыграть комедию. Сказать, мол, надоела девка и все такое прочее… Только тогда уж очень нелогичным будет выглядеть наш вчерашний штурм «Центрального». Возникнет вопрос, для кого ж это мы так старались?
— Возьму, — словно через силу вдохнул я. — Конечно возьму.
— Кто следующий? Этот однорукий?
— Он авиационный инженер, тот кто может разобраться в устройстве корабля ханхов.
— Святое дело, не спорю, — согласился Фомин. — А вот старик…
— Старик еще круче Блюмера. Энергетика, автоматика, управление. Все может. Да к тому же крепкий он еще.
— Вижу ты хорошо подготовился, правильных людей насобирал, — похвалил Фома.
— Таких людей сейчас днем с огнем… — подтвердил я. — Я их целый год искал. — Ложь должна была придать еще больший вес всему нашему проекту.
— Итак шестеро, — подсчитал Фома.
— Ты забыл Нестерова и Мурата, человека Загребельного.
— Мент… — процедил сквозь зубы бывший вор. Он словно и не заметил кандидатуры Ертаева.
— Нестеров мой друг и не раз спасал мне жизнь.
— И силен как бык, — в устах Фомина это качество милиционера выглядело как серьезный недостаток или даже проблема.
— И дружит с головой.
Я напомнил Фоме, что прошлое теперь не в счет. Он понял и ухмыльнулся:
— Рисковый я парень, раз в такую бригаду подписался.
— Выбора у тебя просто нет, — может и зря, но я все же опустил хозяина рынка.
— Выбор всегда есть, — это была угроза, пусть не явная, замаскированная, но все же угроза.
Обменявшись любезностями, мы вернулись к списку кандидатов. Оставалось всего три места. Два из них были за Фоминым и Петровичем. А вот третье…
— Говорят подполковник потерял своего человека? — Фомин оглянулся, пытаясь отыскать Загребельного. — Сегодня с утра бегал по всему поселку и расспрашивал о каком–то Ертаеве.
Хозяин рынка проявил завидную осведомленность, подозрительную осведомленность. Не удивительно, что я вспылил:
— Если это ты, сука…
— Охолонь, полковник, — Фомин был невозмутим. — Если бы я и захотел от кого–то избавиться, то явно не от этого чурки. Мент хотя и здоровый, но против пули все равно не устоит. А постреливают у нас тут, сам знаешь, частенько. Никто бы даже внимания не обратил.
Довод был железный, а главное произнес его Фома абсолютно спокойно, даже с уверенностью в своих словах, в своей правоте.
— До завтрашнего утра Мурат еще может и объявиться, — я собрался и заставил себя рассуждать логически.
— А если не объявится?
— Возьмем твоего «Кулибина», — пришлось сдаться. — Надеюсь он специалист не по части выпиливания лобзиком.
— Сейчас сам увидишь, — Фомин хохотнул и позвал стоявшего невдалеке охранника. — Найди Клима. Он где–то здесь должен быть.
— Клим? — я вдруг понял о ком идет речь. — Ты про Клименко что ли говоришь?
Облик бригадира слесарей невысокого сухощавого мужичка лет сорока тут же возник у меня в памяти. Простой и похоже бесхитростный человек. Ну а то, что работает у Фомы… Так здесь многие работают, и далеко не все из них бандиты.
Пока я все это соображал, прибежал охранник.
— Владимир Павлович, — отдуваясь начал он. — Нету больше Клима.
— Как нету? — раздраженно фыркнул хозяин рынка.
— Его в дыру затянуло. Ну ту самую, которая здесь образовалась. Два человека это своими глазами видели. Подтвердить могут. Хотите я их пригоню?
Фомин ничего не ответил, только отрицательно покачал головой. Охранник увидел в этом знак отказа, а мне показалось, что движение это было бессознательным, спонтанным, будто рефлекс. Так человек реагирует когда не хочет или не может поверить в происшедшее.
— Это мой водитель был, — наконец произнес он. — Еще с тех времен… еще с банка. Не думал я, что Климу умереть доведется вот так… жутко.
Я конечно же мог сказать, что уже давно не видел ни одной тихой спокойной смерти, добавить, что возможно Клименко еще жив, где–то там, на другом конце вселенной. Да только счел все эти разговоры пустой тратой времени. Все это не самые важные сейчас темы.
— Ну что, убедился? — громкий голос Лешего заставил нас обернуться. — Убедился, я говорю, что аномалия и впрямь была? — Андрюха продолжил прерванный разговор с того самого места, на котором его позвал один из слесарей.
Подполковник приближался, и в неверном свете чудом уцелевших ламп стало заметно, что он что–то перебрасывает из ладони в ладонь. Иногда этот предмет словно оживал, разбухал, становился облаком, которое вспыхивало сотнями золотистых искр. Когда Леший подошел совсем близко, я с удивлением понял, что у него в руках совсем не какой–то там цельный предмет. Андрюха пересыпал из ладони в ладонь пригоршню крупных металлических опилок цвета светлой бронзы. Загребельный не очень–то заботился об их сохранности, и часть металлического песка летела на пол при каждом новом броске.
— Что это ты приволок? — Фома прищурился, разглядывая странный золотистый порошок.
— Мусор. Грязно тут у вас. — Загребельный поднял кулак с зажатыми в нем опилками на уровне лица, а затем, потихоньку разжимая пальцы, позволил сверкающей струйке пролиться на пол.
Я смотрел на это действо с полным равнодушием. Человек привыкает ко всему, даже к такой штуке, как покушение на свою жизнь. Какая это уже была попытка? Третья или… нет, если считать и тот прибор, что подобрал разведчик из Дома «Ашан», то уже четвертая. Единственная деталь, которая меня все еще продолжала интересовать, так это как он сюда попал?
Когда металлический песок иссяк, Андрюха демонстративно обтрусил руку об руку.
— Грязно тут у них, — повторил он, обращаясь уже конкретно ко мне.
— Ну уж извини, прибираться мы сейчас не будем, — прорычал Фома. Он не разглядел в поступке Загребельного ничего кроме стремления в очередной раз уколоть его самолюбие.
— Это точно, сейчас уже ни к чему, — согласился подполковник и ботинком расшвырял рассыпанные по полу опилки.
Чтобы отойти от этой непонятной, а потому раздражающей Фому темы, я громко сказал:
— Слушай, Владимир Павлович, раз уж Клименко накрылся, ты проинформируй рабочих, что я остаюсь за главного. И еще скажи, работать будем сколько потребуется, может даже до утра.
Фому похоже проняло, что я назвал его по имени и отчеству, первый раз назвал за более чем сутки знакомства.
— Скажу, — угрюмо пообещал он.
— А что там у нас с припасами? — напомнил Загребельный. — Кажется это твоя забота была?
— За припасы не беспокойся, — отрезал староста Рынка. — Ты лучше человека своего разыщи, а то у меня желающих полно.
— Человек будет, — ответил Леший. Ответил вроде уверенно, но я догадался, что это всего лишь маска. Я хорошо знал своего приятеля, а потому почувствовал как он весь напрягся.
— Ладно, пойду я.
Узнав о приближении часа Х, Фома явно начал торопиться. Что там у него за проблемы, сказать было сложно. Наверное у каждого отыщутся кое–какие неотложные и незавершенные дела перед дальней дорогой. Очень дальней дорогой. Скорее всего дорогой в один конец.
— Рабочим не забудь сказать! — прокричал я в спину уходящему Фомину.
— Сейчас, — ответил тот не поворачиваясь.
Я видел как Фома отдал приказ Петровичу и двум своим телохранителям, и как те кинулись собирать людей.
— Значит о Мурате пока ничего? — произнес я задумчиво глядя на эту суматоху.
— Я Соколовского с Клюевым подключил, — ответил Леший. — Товарищи они ему все же.
— Хоть бы тело найти. Похоронить по–человечески, — я не верил, что Мурат мог просто так позабыть о нас и осесть в одном из Подольских Домов, нажраться водки, загулять с девками.
— Если ночью за периметр выкинули, то уже не найдем, — похоже Леший тоже не испытывал особого оптимизма.
— Да, дела… — из моей груди вырвался тяжелый вздох. — Полагаешь случайность или опять эта чертовщина? — я кивнул в сторону рассыпанных на полу опилок.
— Все больше склоняюсь что чертовщина, — подполковник ФСБ с подозрением огляделся по сторонам. — Так что я пожалуй приступлю к исполнению своих профессиональных обязанностей.
— В смысле?
— До завтрашнего утра мастерская переходит на осадное положение. Хорошо что все наши уже здесь. Больше мы никому не позволим пропасть.
— В мастерской полдюжины рабочих, как ты им все это объяснишь?
— А я и объяснять ничего не буду. Дверь на замок. Кому по нужде… в ведро за ширмой. Быстрее закончат, быстрее уйдут, — леший нашел глазами Нестерова. — Вот и майор здесь. Поможет.
В этот самый момент Фомин поднял руку, привлекая наше внимание. Когда мы встретились взглядами, хозяин Рынка прокричал:
— Они ваши! — Фома указал на все еще стоящих рядом с ним слесарей.
Я помахал в ответ, понял, мол, наши.
— Вот теперь можно и приступить, — Андрюха подтолкнул меня в сторону БТРа.
— Ты вот что… — я зашагал рядом с ним. — Пашку устрой где–нибудь. Пусть спит. После контузии ему желательно лежать. Дадим ему хоть ночь провести спокойно.
— Они идут с нами? — Леший спросил «они», явно намекая как на пацана, так и на его сестру.
Мне пришлось притормозить и вкратце объяснить приятелю как все вышло, почему Пашка и Лиза все–таки оказались в нашей команде.
— Может оно и к лучшему. Под присмотром будут. — задумчиво произнес Загребельный.
— Хорошенький присмотр! — с горечью хмыкнул я. — И место тоже ничего… Проклятые земли называется.
Андрюха ответил не сразу. Сперва крепко задумался, а уж потом негромко, словно опасаясь что кто–то подслушает его крамольные мысли, произнес:
— Знаешь, мне иногда кажется, что место играет не такую уж важную роль. Главное мы сами. И пускай этот гребанный мир прогибается под нас, как когда–то пел господин Макаревич.
— Ты уверен, что он пел именно так? — на душе у меня полегчало.
— Примерно, — Леший ободряюще подмигнул.
Возле БТРа собралась вся наша компания. Машина уже остыла, хотя… кое–какое тепло от нее, видать, все–таки продолжало идти. По крайней мере Лиза, Пашка и Блюмер сидели на броне, подсунув под себя руки, это у кого они конечно были.
Серебрянцев с Нестеровым стояли у теперь уже намертво запечатанной боковой двери и о чем–то в полголоса переговаривались. Я даже знал о чем. Конечно же обсуждали появление туннеля и причину, которая этому способствовала. Леший ведь не скрывал свою находку. Перед тем как подойти к нам с Фомой он продемонстрировал ее милиционеру, Ипатичу, Блюмеру и всем, кто изъявил желание посмотреть. Совсем другой вопрос кто и чего из всего этого понял.
— Так, друзья мои, займемся делом! — я обвел взглядом людей. — Уже и вечер не за горами, так что до выхода осталось часов двенадцать–тринадцать.
Услышав эти новости, народ зашевелился, всем своим видом выказывая полную готовность. Кислыми оставались лишь только брат и сестра Орловы. С них–то я и решил начать:
— Молодежь займется оборудованием кое–каких удобств. — Я видел как в глазах юных харьковчан появилась смертная тоска, но все же продолжил: — После этого на электроплитке, тут даже и такая штука имеется, сварите чего–нибудь пожевать. Часть припасов уже принесли. С нас не убудет, а людям чтоб работать силы нужны. Лиза, после всего этого устроишь брата спать. Нам завтра целый день трястись. Чтобы выдержать дорогу, Павел должен набраться сил.
На несколько секунд Орловы оцепенели, после чего переглянулись и с воплем «Ура!» скатились с бронированной спины «302–го». Они вдвоем кинулись мне на шею. Я обнимал этих детей, даже улыбался им в ответ, а про себя все думал: «Вот идиоты! Неужели тридцать лет назад и я был точно таким же?»
Когда Лиза и Пашка отправились на трудовые подвиги, я сконцентрировал взгляд на Серебрянцеве.
— Даниил Ипатиевич, как вы себя чувствуете?
— Максим Григорьевич, это вы так деликатно выясняете смогу ли я работать дальше? — старик улыбнулся, отчего стал похож на деда мороза с открытки. Правда очень усталого и помятого.
— Что–то в этом роде.
— Давайте продолжать, — ученый вздохнул. — Раз надо, значит надо.
— Сергей, будешь помогать.
Я даже не поинтересовался самочувствием аспиранта. Если уж седой семидесятилетний старик, только вчера вернувшийся с того света, готов работать, то сможет и он.
— Ну, а вы… — наконец очередь дошла до Загребельного с Нестеровым.
— А мы знаем чем заняться, — Леший кивнул своему напарнику и представители силовых структур отправились в сторону главных ворот, туда, где были обнаружены следы деятельности неведомого противника.
Самое последнее распоряжение я приберег для самого себя. Прежде всего отогнать машину вглубь ангара. Там уцелели почти все лампы, приготовлены инструменты и оборудование для ремонта ходовой части, и главное… Там нет этого зловещего нагара на полу, нет пепла. Конечно точно я не знаю, но возможно это прах погибших людей. А потому не очень хотелось копошиться в нем, уподобившись гнусному трупоеду.
Работа с ходовой частью дело в общем–то не особо сложное. Это вам не двигатель. Все предельно просто и понятно. Если ты специалист, то по большей части трудятся руки, а голова так… иногда контролирует процесс. Все остальное время она может предаваться приятным мыслям и воспоминаниям… ну или не очень приятным, это уж по желанию. Выходило так, что сейчас мысли мои были не такими уж светлыми и совсем не приятными. Затягивая гайки, отыскивая трещины и сколы, регулируя дорожный просвет, я все время косил глазами по сторонам, все пытался обнаружить то, чему здесь быть не полагалось, выискивал в словах своих помощников подозрительные неточности и несоответствия.
В самом начале занимался я этим с превеликим усердием. Воспоминания о черном жерле разверзшегося туннеля были еще слишком свежи. При одной мысли, что все это может повториться, по спине ползли крупные мурашки. Однако шли минуты, часы. Ничего такого… из ряда вон выходящего не происходило. На смену страху и напряженности стала приходить усталость. Как говорится, перегорело. Правда Леший все же разок подлил масла в огонь. Он присел рядом, с видом знатока прокачал еще не установленный амортизатор, а затем негромко, чтобы слышал только я один, потребовал:
— Ты проверяй тут все самолично, каждую мелочь.
Заряда подозрительности, который передал мне подполковник ФСБ хватило еще часа на полтора. К этому времени удалось сменить все протекшие амортизаторы и лопнувший торсионный вал. В целом качество работы меня удовлетворило, и я разрешил одевать колеса. С этим делом нахомутать было довольно сложно, и я уже хотел расслабиться, но тут появился Нестеров, которого Загребельный отправил обжимать гайки. Учитывая потенциал той штуковины, что сидела внутри у милиционера, я понял, что креплению колес настал полный пипец. Пришлось отогнать майора и, тряхнув стариной, взяться за дело самому.
Полностью работы были закончены далеко за полночь. Мы простились с усталыми слесарями, и Леший старательно запер за ними дверь. Причем не просто запер, а с помощью Анатолия подпер ее здоровенным ящиком с запчастями.
— Все, отбой в танковых войсках.
Пробормотав это, я с вожделением поглядел на ящики, покрытые куском брезента. Именно там сладко спали Лиза, Пашка и старик–ученый. Метрах в десяти от них пристроился Блюмер. Постелью Сергею служила низкая грубо сколоченная лавка. Вид дрыхнущего аспиранта и его, так сказать, научного руководителя заставил меня подумать: «Говорили не успеем, не успеем, а сами уже час как массу давят!».
— Иди и ты ложись, — словно прочитал мои мысли Загребельный.
— А вы? Небось по очереди дрыхнуть будете? — поинтересовался я, сделав первый шаг в сторону импровизированной лежанки.
— Дрыхнуть? — хмыкнул Леший. — Да ты сдурел что ли? Какой там дрыхнуть! Слышишь что снаружи творится?
Я замер как вкопанный. И правда… стреляют. Вообще–то стрельба на периметре дело вполне обычное. Да только стрельба стрельбе рознь. Сейчас вместо редких одиночных выстрелов и коротких очередей громыхали остервенелые автоматные залпы, которые то и дело поддерживали басовитые голоса «Кортов» и «Утесов». Цирк–зоопарк, и как только я на всю эту войну не обратил внимания?
— Что происходит? — я резко развернулся к своим товарищам.
— По призракам палить не станут, кентавры ночью не появляются, — ответил Андрюха.
— Значит?
— Значит черт его знает. Какие–то другие твари пожаловали. А если учитывать, что окрестности Подольска зачищены основательно, то их должно быть не так уж и много. Короче, мой прогноз — отобьются. — Леший лениво махнул рукой в сторону спящих. — Так что иди спать. Двух караульных вполне хватит, а водитель нам завтра потребуется свеженький, как огурчик.
С мыслью о том, что свежести на моей роже утром будет ровно столько же, сколько у покойника, я и отключился. Этой ночью не снилось ничего, полная пустота и чернота. Хотя может это и была картинка, только демонстрировала она гигантский бездонный туннель.

Глава 23

Разбудил меня грохот. Кто–то молотил в ворота ангара. То что это не кентавры, я понял сразу. Кое–какой опыт в этом деле у меня все же имелся. Когда ворота наконец открыли и внутрь вломился Фома в сопровождении своей новой тени по имени Петрович, я подумал, что лучше бы это все–таки были кентавры. Мы бы их пристрелили и дело с концом, а так… выслушивать весь этот словесный понос… пытаться юлить, угождая и нашим и вашим… Сил у меня на это уже нет!
— Почему заперлись? — начал Фомин.
Я подумал, что вопрос несколько странноват. Как будто он сам не знает почему люди запираются.
— Как с ходовой? БТР готов? — не получив ответ на первый вопрос, староста Рынка тут же задал два новых.
Такс–с, вопросы по моей части. Я слез с ящиков, закинул автомат на плечо и неверной походкой направился навстречу гостям.
— Машина в порядке, — Леший ответил сам, не дожидаясь пока доковыляет главный механик.
— На шести колесах… — Фомин завел старую песню.
— Я же говорил, что знаю где взять остальные, — героический полковник Ветров, бывший зам по вооружению Четвертой Отдельной Танковой Бригады, наконец прибыл на место утренней летучки.
— Надеюсь, что мы доберемся туда живыми, — встрял в разговор Петрович. По офицеру было видно, что как и Леший с Нестеровым, ночь он эту провел без сна.
— Что у вас там за цирк–зоопарк всю ночь творился? — Андрюха без зазрения совести использовал мою поговорку.
— Уж и не знаю как назвать, — пожал плечами Петрович. — Штурм, что ли? Только вялый какой–то. Мы все зверье по одному прямо на линии света срезали.
— И так везде? Вокруг всего поселка? — поинтересовался я.
— С южной стороны вроде потише было. В основном сюда, на Рынок перли.
— Как будто твари прознали о нашем турне и пытались помешать, — попытался пошутить Фомин.
После слов хозяина Рынка мы все переглянулись. Просто невозможно было удержаться, чтобы не переглянуться. Фома заметил. Он ведь был не слепой и не дурак.
— Что? Я что–то не то сказал? Или опять чего–то не знаю?
Выглядело так, будто вопрос адресовался Лешему. А может так оно и было? Похоже чутье банкира или вора в законе подсказывало Фоме, что Загребельный подполковник каких–то не тех… подозрительных войск.
— Это ночное нападение… оно тоже часть аномалии, — не моргнув глазом, заявил мой приятель. — Раньше ведь такого не было?
— Да я уже и сам так решил, — сознался главный на Рынке. — Надо рвать когти и побыстрее.
— Машина готова, — вновь напомнил я.
— Припасы сейчас доставят… — начал было Петрович, но услышав голоса и возню у ворот мастерской, уточнил: — Уже доставили.
— Надо будет все это хозяйство проверить, — Загребельный кивнул Нестерову.
— Да ты чего, подполковник?! Хорошая жратва! — возмутился Фомин. — Тушенка, сардины, крупы в полиэтилене… все–таки для себя берем.
— Все равно проверим, — настаивал Загребельный. — Не доверяю я никому, а тем более твоим людям.
— Ты моих пацанов не тронь. Мы с ними не первый год тут кантуемся, — прорычал Фомин.
— Да–да, знаю… — Леший усмехнулся. — Кристальной чистоты люди. Интересно как они отреагируют на то, что их атаман решил дать деру? А что дает деру, это и дураку понятно. Продовольствием припасся, вещички свои собрал, причем их гораздо больше, чем требуется для однодневной загородной прогулки.
Староста Рынка ничего не ответил, а только лишь гневно зыркнул на Андрюху. Возникшей в разговоре паузой немедленно воспользовался помощник Фомина:
— Что с десятым делать будем, если этот ваш Ертаев не отыщется?
Похоже идея захватить с собой побольше народу плотно засела в голове Петровича. По своему опыту знаю, есть такие горе–командиры, которые свято уверены, что количество важнее чем качество.
— Я тут двоих подключил, — ответил Леший и поглядел на часы. — Сейчас должны подойти. Может свежей информацией разживемся.
— Это те, что с тобой приехали? — вспомнил Фома.
— Они самые, — Загребельный кивнул. — Ребята в курсе дел. Только с нами идти отказались. У них семьи. Мужики с ними хотят остаться. — закрывая эту тему, Андрюха сделал многозначительную паузу, а затем добавил: — Так что подождем еще немного.
— Подождем, — согласился Фомин, которого видать и правда стали донимать подозрения касательно своих, теперь уже бывших сотоварищей. Словно подтверждая это, он приказал: — Грузимся! Скоро во двор полно народу набежит, а нам лишние глаза ни к чему.
Утром на рынке всегда было людно. Привычки нашего народа не смогло перешибить даже инопланетное вторжение. И уж если требовалось что–либо купить или продать, люди планировали это на первую половину дня. Только вот нам столпотворение, до которого оставалось час–полтора, было совсем ни кстати. Понимание этого заставило действовать быстро и дружно.
Я выгнал БТР наружу и не удержавшись сделал небольшой круг по двору. Пророкотал под окнами Подольского узла электросвязи, обогнул все еще каким–то чудом уцелевшую мачту ретранслятора и вновь подкатил к воротам мастерской. Только что отремонтированная подвеска вела себя нормально, так как я привык, так как ей было и положено. Это хорошо. Это просто замечательно! Приободренный первым успехом, я подумал, что день начался правильно, удачно. А раз так, то не исключено, что и дальше попрет.
Через люк над водительским местом я выбрался наружу. О боковых дверях теперь можно было забыть. Центральное кольцо защитной системы заблокировало их, оставив для выгрузки и посадки только лишь четыре люка на крыше. Не так удобно, но потянет. Я уже почти смирился с этим злом тем более после того, как щит доказал свою эффективность.
Ко времени, когда испытание «восьмидесятки» было завершено, Нестеров с Загребельным уже практически перешерстили все запасы, которые доставили люди Фомы. Работу эту они никому не доверили, уверенные что только спецы смогут отличить банку сгущенки от замаскированной под нее мины. Хотя и я бы наверное смог. Подумав об этом, я попытался спуститься вниз и помочь с осмотром.
— Григорич, погоди, не слезай! — прокричал мне майор милиции. — Сейчас мы тебе мешки наверх подавать будем.
— Все понял!
Я поднял руку в знак согласия да так и остался на броне, только лишь перебрался к десантным люкам позади башни или теперь уже вернее было сказать позади центрального кольца. Усевшись на один из прямоугольных блоков, который своим видом напоминал слегка увеличенный цинк от патронов, я огляделся по сторонам.
Все как всегда. Унылые дома, покрытые нагаром черной плесени, поверх которого раскинули свои щупальца гигантские известковые спруты. Ржавый металл ангаров, складов и гаражей, который не пытались даже красить. Сплошная пелена низких серых облаков, тех самых, что навечно спрятали от нас Солнце. Вся эта картина вселяла в душу уныние и беспросветную тоску.
Я сразу почувствовал себя маленькой и хилой букашкой. Как только мне взбрело в голову, что я могу что–либо изменить в этом мире? Кто, черт побери, я такой? Кто мы такие?
Со мной все было ясно. Словно попытавшись выяснить силы и возможности всех остальных храбрецов, я опустил взгляд с небес на грешную землю. Наша группа была как на ладони. Силовики заканчивали осмотр багажа. Серебрянцев с Блюмером будто увлекательный приключенческий роман читали составленный на кануне список оборудования, по очереди вычеркивая из него то, что было уже погружено в БТР. Лиза только что получила наследство от убиенного, не будем вспоминать кем, снайпера Лёлика. Новенькая СВД. Само собой что эта машина смерти сейчас всецело завладела всеми мыслями юного создания. Пашка, которому по причине контузии запретили участвовать в погрузке, просто сидел на одном из ящиков и пялился на Фомина и десяток его людей, сгружавших около «восьмидесятки» канистры с топливом.
Цирк–зоопарк, какие непохожие, порой диаметрально противоположные люди. Молодые и старые, мужчины и женщины, мудрецы и бездари, трусы и храбрецы, праведники и грешники. Почему, благодаря чьей непредсказуемой, может даже извращенной воле они собрались здесь? Неужели мой старый, видавший виды бронетранспортер это модель всего нашего мира, в котором мы должны начать все сызнова, прожить новую, по возможности праведную жизнь? И вот именно по итогам этого эксперимента и будет вынесен вердикт.
Тут мне вспомнились слова Главного: «Неважно куда идти, главное для чего». Так ли это? А может вообще не стоит никуда идти? Или двинуть на юг, туда, где безопаснее всего? В конце концов не все ли равно где проявлять разум, человечность, любовь и доброту? Подумав об этом, я отрицательно покачал головой. Нет, похоже, не этого от нас ждут. Тогда чего? Зачем нам рассказали про космические корабли? Это что главная, самая заветная цель для нашего десяти… нет, пока девятиместного мирка? Этакий дубликат бога, предназначенный покорить сердца законченных безбожников? Странный такой бог! Интересно, Главный сам его придумал или это продукт коллективного творчества его собратьев? Леший уверен, что сам. Может быть, особенно если учитывать, что при нашей последней встрече Главный намекнул на неофициальность своих действий, своей помощи нам.
И все таки, что это может быть? Действительно корабли до отказа набитые оружием, с помощью которого мы сумеем вычистить планету? Нет, такой вариант отпадает сразу, так как любое оружие просто бесполезно перед всеобщими, глобальными изменениями, превращающими нашу Землю неизвестно во что.
Тогда может прав Серебрянцев и в Белоруссии мы найдем гигантскую машину, которая перекраивает наш мир? Есть такая вероятность. В этом случае ее следует просто отключить. Просто! Я невесело ухмыльнулся этой своей мысли. Можно подумать устройство, которое изменяет целый мир, можно выдернуть из розетки словно обычную кофеварку!
Тут мне в голову пришел еще один вариант, тот самый, который Леший преподнес Фомину. Корабли ханхов это Ноев ковчег, который призван сохранить жизнь только лишь достойным. Если верить в библейские истории, этот способ уже применялся, причем теми же самыми авторами. Вопрос только почему в достойные выбрали всех нас, включая Петровича и Фому? А вдруг еще не выбрали? Вдруг мы лишь кандидаты? Вдруг сейчас в сторону Могилева пробираются сотни вот точно таких же бронетранспортеров со всех уголков мира… ладно, пусть не мира, пусть Европы? Дойдут далеко не все. И вот именно этот смертельно опасный поход и станет экзаменом, пропуском в мир живых, в команду избранных?
Углубившись в размышления, я не сразу понял что меня зовут. Точно, зовут. Я обернулся только лишь на второй окрик.
— Товарищ полковник!
Костя Соколовский стоял в метре от борта «302–го». Очевидно он прошел через торговые павильоны, а потому оказался позади БТРа. Почти вся наша команда трудилась с другой стороны машины и видеть капитана просто не могла.
Сразу бросилось в глаза, что Костя один. За спиной у Соколовского уже сновали первые посетители рынка, но среди них не было никого похожего на прапорщика ВДВ. О том что Клюев так и не объявится, говорил камуфлированный чехол РПГ–32, который висел на плече у офицера.
Я помахал капитану рукой и тут же прокричал Загребельному:
— Андрей, там Сокол пришел!
— Пусть сюда подходит! — Леший заканчивал с последним мешком.
— Обойди машину! — приказал я Косте и сам стал спускаться. Что я дурак куковать здесь в одиночестве, когда внизу будут рассказывать новости!
К Лешему мы подошли практически одновременно. Обменялись рукопожатиями. Пока дожидались замешкавшегося Нестерова, капитан предупредил:
— В павильоне буча назревает, — Соколовский кивнул в ту сторону, откуда только что пришел. — Говорят Фома соляру украл и сейчас в наглую вам ее сливает. А соляра ведь достояние общественное, ее только для поселковых дизелей берегут. Активисты уже в штаб идти намылились.
— Мурата нашли? Клюев где? — Загребельный проигнорировал всю эту историю.
— Прапор ушел, — Костя начал со второй части вопроса. — Сегодня на рассвете отправился большой караван в сторону Серпухова. Так он с ними рванул… пока возможность есть, пока тут все к чертям не полетело. — Капитан снял с плеча гранатомет и положил его на мешки с провизией. — Вот, «Хашим» оставил. Сказал не его это вещь. — Поглядев на гранатомет, Костя грустно вздохнул. — Аппарат, конечно, хороший, только выстрелов к нему осталось всего два.
— Угу, — Леший с пониманием кивнул.
— Как там с Муратом? — наконец подошел милиционер.
— Вроде видели его вчера днем, около периметра, в районе пожарной части. — Соколовский пожал плечами. — По приметам сходится, невысокий азиат в камуфляже и легком броннике.
— И это все? — Леший нахмурился.
— Мурат не сам был. С мужиком каким–то. Выше среднего роста, худой, в плаще. Это все. Больше никакой информации.
— Не густо, — вздохнул майор милиции.
— Из всего этого что–нибудь становится ясно? — я поглядел на специалистов, сперва на Нестерова, затем на Загребельного.
— Ни хрена из этого не ясно, — подполковник ФСБ отрицательно покачал головой. — Этим мужиком мог оказаться кто угодно, например, прохожий, который угостил Ертаева папироской или…
Леший не успел договорить. К нам буквально подбежал Владимир Фомин:
— Давайте сваливать быстрее! — выдохнул он. — Тут какая–то падла уже Надеждина известила. Не хватает еще, чтобы Морозов со своими идейными активистами заявился. Конфискация у этого волчары любимое, блин, занятие!
— Морозов это проблема, — подтвердил я. — Так что, мужики, давайте галопом!
Работа закипела с новой силой. Припасы и снаряжение грузили через верхние десантные люки. Внутри БТРа складированием особо не заморачивались. Это все потом. А сейчас распихивали ящики и мешки по углам, оставляя лишь узкий проход, по которому экипаж и десант мог добраться до своих мест. Когда погрузить оставалось лишь несколько канистр с питьевой водой, я улучил момент и высунулся наружу:
— Андрей, мы заканчиваем!
— Я тоже!
Подполковник ФСБ поднес к глазам пол литровую банку, в которой на два пальца была налита солярка. Посмотрел через жидкость на свет, поболтал ее, проверяя вязкость, понюхал и удовлетворенно кивнул. Контроль был пройден, и Загребельный позволил залить в бак последнюю канистру.
Я уже в который раз подивился другу. Даже не смотря на невероятную спешку, Андрюха делал все правильно и основательно. Для него не существовало второстепенных вопросов и несущественных мелочей. Цирк–зоопарк, вот у кого надо поучиться! Вот с кого стоит брать пример!
Попрактиковаться в хладнокровии и рассудительности мне не дал Фомин. Он вскарабкался на броню и, оказавшись со мной буквально лицом к лицу, прокричал:
— Петровича нет! Пропал! Не могу найти!
— Да что ж за дьявольщина здесь творится! — выдохнул я, вспоминая что и впрямь уже минут сорок не наблюдаю Петровича ни возле БТРа, ни во всем остальном дворе. Неужели еще одно исчезновение?
— Грузимся! — прокричал Загребельный и стал помогать Серебрянцеву взобраться на броню. — А где этот конченный солдафон?
Мы с Фомой сразу поняли о ком идет речь.
— Пропал! — я был вынужден повторить диагноз Фомина.
— Хреново! — в голосе Лешего мелькнула растерянность, которую подполковник тут же задавил усилием воли. — Искать некогда. Уходим!
Фомин что–то хотел сказать, может инстинктивно запротестовать, но тут же потух:
— Уходим, — едва слышно повторил он.
Все что происходило потом, воспринималось мной словно ускоренное кино. Рокот запущенного двигателя, толчея в десантном отсеке, как водится, немного нервов и неразберихи. Однако был во всем этом один стоп–кадр. Я видел как Леший и Соколовский обнялись на прощание. Крепкое товарищеское объятие. Было в нем что–то настоящее, мощное и несокрушимое, то что и называется солдатским братством. Я бы и сам стиснул Костины плечи, да уже не успевал. Просто высунулся повыше, так, чтобы над броней торчала не только одна голова, но и грудь, и помахал ему рукой. Ровно через минуту, когда Загребельный занял место в люке по–соседству, я рванул машину с места.
До периметра было метров шестьдесят: пересечь двор и два раза повернуть в узких проездах. Только тогда в широком коридоре, образованном торцом «Центрального» и зданием Федеральной Налоговой Службы, передо мной откроются тяжелые двухстворчатые ворота.
Вместо рокота мотора в ушах настойчиво стоял грохот кованных сапог. Я нутром чуял, что Морозов со своими дружинниками уже где–то на подходе. Вот–вот они станут у нас на пути и отрежут от выхода из поселка. Я отчетливо представлял эту картину, понимал всю шаткость нашего положения, но тем не менее продолжал продвигаться вперед очень медленно. Перед бронированной мордой БТРа то и дело появлялись люди. Газовать и разгонять их трубным голосом клаксона совсем не хотелось. Не стоит привлекать излишнее внимание и оповещать преследователей о месте нашего пребывания. Информация о том, что мы уже движемся к воротам, мигом добавит Морозову прыти. Все это конечно же так. Мои действия обоснованы, разумны и логичны, да только в глубине души я все чаще ловил себя на мысли, что медлю совсем по другой причине.
Я смотрел в лица прохожих, они смотрели на меня. Мы запоминали друг друга. Возможно сейчас наша последняя встреча. И все что останется после, это только лишь память. Она будет жить во мне и умрет вместе с последним проблеском сознания.
Погруженный в эти мысли я едва успел затормозить, когда под колеса «302–го» буквально кинулся человек. Офицерский бушлат, разгрузка, вещмешок, «Калашников», армейская кепка на голове. Еще до того как я разглядел его лицо, сидевший рядом Леший воскликнул:
— Петрович, холера его забери!
— Где эта сука? — сидевший на месте пулеметчика Фомин расслышал. — Сюда его, живо! — Фома хотя и возмущался, но в голосе его явно послышалось облегчение.
— Влезай на броню! — я выбрал самый быстрый способ подобрать нашего компаньона.
— Лады! — Петрович ловко, как человек привыкший это делать, вскарабкался наверх и пристроился рядом с башней. Рукой он схватился за искореженный КПВТ, а нога офицера юркнула в мой люк. Цирк–зоопарк, а он знает что делает! Видать катается на броне далеко не в первый раз.
— Еще пять минут и… — начал справедливый наезд Загребельный.
— Я десятого нашел! — перебил его Петрович.
— Кого? — мы с Лешим выдохнули одновременно. Вдруг показалось что произойдет чудо, и мы вновь увидим Мурата.
— Не парьтесь, не с Рынка. — Петрович по–своему истолковал нашу реакцию. — Охотник один. Белорус, кстати. Так что человек очень даже полезный.
— Случаем не одноглазый? — невесело пошутил я.
— Почему одноглазый? — не понял бывший офицер. — Нормальный, на оба глаза зрячий.
— Максим, двигаем! Чего застрял? — Загребельный потерял интерес к теме.
Конечно двигаем. Движение сейчас было главным, и я тронул «восьмидесятку» с места. Впереди был последний поворот, за которым и открывался путь на волю.
— Не понравится человек, не возьмете! — подручный Фомина понял, что мы не в восторге от его инициативы и его кандидата.
— Где он? — Леший спросил скорее для порядка.
— Снаружи будет ждать. Он к нам сюда никак не успевал.
— Или мы его будем ждать, — я подумал, что любому человеку требуется время на сборы. А если учесть, что его завербовали всего пол часа назад…
— Он обычно налегке ходит, так что не задержится, — Петрович словно прочитал мои мысли.
На этом обсуждение кандидата прервалось. Я повернул направо и очутился в метрах двадцати от ворот. Всякий раз когда оказываюсь перед ними, не важно тут ли, в Подольске, или в какой другой колонии… Так вот всегда возникает странное, специфическое чувство. Вроде как ворота это проход в другую реальность. В ней действуют те же самые персонажи, но только по совершенно другим правилам. И эти правила меняют тебя самого. Вот именно это превращение и происходит, когда ты оказываешься здесь — в точке перехода.
О нашем проезде охрана ворот была предупреждена заранее. Плюс к этому на броне восседал не кто–нибудь, а Петрович, личность на Рынке известная. Не удивительно, что не задав ни единого вопроса ворота начали открывать.
Я наблюдал за медленно расползавшимися тяжелыми створками и понимал, что с этого дня, с этого часа, с этой минуты моя жизнь вступает в свою новую стадию. Какой она там будет, неведомо, но уж точно не похожей на все, что было раньше. Я сделал свой выбор и буду не сворачивая идти вперед. Куда? Куда, это ясно. Для чего? Доподлинно мне пока неведомо для чего. Но я обязательно это выясню. От этой мысли в сердце родилась неприклонная решимость, и я уверенно надавал на педаль газа.
Сворачивать на Большую Серпуховскую и дефилировать под дулами крупнокалиберных «Кортов» мне почему–то не хотелось. Поэтому я повернул направо и поехал к площади Ленина. Уже выворачивая на нее, сообразил, что так и не узнал то место, где нас будет ожидать знакомый Петровича. Странно, что и он сам молчал, не пытался корректировать наш маршрут.
— Где мы встречаемся с твоим белорусом? — я оглянулся и бросил на своего соседа быстрый взгляд.
— На Кирова, — ответил он, перекрикивая рев мотора.
— Где именно? Улица то длиннющая! — я как раз выезжал на Кирова, поэтому смог наглядно убедиться в справедливости своих слов.
— Не знаю! — не смотря на шум, я смог различить в голосе Петровича растерянность. — Он сказал: «Встречу вас на Кирова». А я спешил и не переспросил где именно.
— Значит этот тип надеется быть там быстрее нас, — подключился к разговору уже давненько молчавший Леший.
— Не там, а здесь. Мы уже на Кирова, — прокричал я.
— Вон он! — Петрович привстал с места и указал рукой вперед. — Возле троллейбуса!
Хорошо знакомый белый троллейбус, замерший поперек широкой городской магистрали, был виден издалека. До него сейчас оставалось метров сто. С такого расстояния прижавшая штанги машина выглядела просто белым прямоугольником. Сейчас мы подъезжали со стороны центра, а поэтому видели тот ее борт, на котором не было ни надписи, ни стрелки. Единственное, что марало белизну краски, это одинокая серая тень.
Расстояние неумолимо сокращалось, и мне все четче становилась видна высокая худощавая фигура, длинный серый плащ, висящее на плече помповое ружье и обтягивающая череп вылинявшая зеленая бандана. Главный! Цирк–зоопарк, неужели мы встретились вновь?
Я затормозил слишком поздно, и скуластая морда БТРа, на которую словно намордник надели кольцо из блоков защитной системы, едва не ударила ханха в грудь. Главный отпрянул назад. Я мысленно обругал себя за оплошность, но тут же вспомнил, что повредить нашему старому знакомому такое столкновение никак не могло. Он ведь не человек, его тело совсем не из плоти и крови!
Неожиданно мой взгляд коснулся руки ханха, которой тот держал ремень своего ружья. Что б я пропал! Ладонь была замотана полоской затертой, давно уже не белой ткани, через которую проступило небольшое бурое пятно. Это странная, я бы сказал невероятная деталь заставила меня буквально впиться глазами в Главного. В нем что–то изменилось. В нем явно что–то изменилось! Может я еще не привык видеть его без того уродливого шрама, который когда–то затягивал пустую глазницу? Может меня смутили дырки на плаще? Ведь помнится пули Лешего не оставили на нем и следа. Но скорее всего мне передалась исходящая от Главного усталость, невидимая и непонятная тяжесть, которая заставляла его сутулиться, держать голову далеко не так прямо и гордо как раньше.
— Вот это и есть…
Петрович попытался что–то сказать, но я схватил его за разгрузку, рванул и заставил замолчать. Сейчас совсем не его черед. Сейчас должен говорить кто–то другой. Ханх понял это. Он пристально поглядел мне в глаза и произнес слова, которые определенно дались ему с немалым трудом:
— Вместе мы собрали неплохую команду. Но так уж получилось, что теперь к ней вынужден присоединиться и я. У меня просто нет другого выхода. Вы — наша последняя надежда.

Глава 24

Стена мертвого леса вздымалась впереди. До него было метров сто, не более. С такого расстояния я мог отчетливо разглядеть крайние, стоящие на опушке деревья. Обычные с виду деревья. И ничего в них такого особенного сейчас не было. Вот то–то и оно, что лишь сейчас! В моих воспоминаниях лес около начисто сожженной деревушки Шаганино выглядел несколько иным. Его населяли, сказать «росли» у меня как–то не поворачивался язык, так вот его населяли невиданные угольно–черные монстры, взметнувшие свои ветви–лапищи до самых небес. Были ли это деревья или что–то другое мне доподлинно не ведомо, но то что я знал о них… Эти создания перекраивали, превращали наш мир в какой–то иной. Я видел это собственными глазами. Вспомнив тот липкий, ледяной ужас, который преследовал нас во время прошлого визита в эти края, я поежился.
— Тебе действительно так необходимо соваться туда? — я повернул голову к высокой худощавой фигуре в сером плаще и зеленой выгоревшей бандане.
— Мне надо поговорить с Зодчими, — не отрываясь, Главный смотрел на лес.
— Надо так надо, — я пожал плечами.
Почти целую минуту мы молчали. Сперва я тоже пытался что–либо разглядеть меж черных стволов. Однако тех памятных, наводящих ужас изменений пока, слава богу, не наблюдалось.
Слава богу… Богу… я повторил это слово несколько раз и покосился на Главного. Цирк–зоопарк, даже страшно представить кто стоит рядом со мной. Или это не ОН? У этого человека на руке окровавленная повязка, а тот… Тот, насколько я помню, был не уязвим.
— Если сейчас я в тебя выстрелю, то убью? — мои мысли как–то сами собой превратились в слова.
— Убьешь, — подтвердил Главный.
— Ты теперь человек?
— То тело, которое ты видишь, оно человеческое, точно такое же как у тебя, как у всех вас.
— Понятно… — протянул я. — Значит, человек…
Странное дело знание того, что рядом стоит обычный человек, не принизило Главного в моих… глазах? Нет, не в глазах, в моих ощущениях, не сделало его менее значимым и весомым.
— Ты часто приходил на Землю в теле человека?
— Иногда.
— Зачем?
— Чтобы лучше понять вас.
— А тогда, когда тебя распяли на кресте? — я задал вопрос, но тут же спохватился: — Или ничего такого не было?
— Тогда мне было не столько больно, сколько горько. Те, в кого я вложил часть самого себя, часть своих знаний и сил, те, кого я хотел научить нехитрым жизненным правилам… Они убивали меня. Жестоко убивали. Изощренней и безжалостней чем самое опасное животное.
— И ты простил?
— Это моя работа, мое предназначение. И я не умею ненавидеть. Я делаю свое дело.
— Зачем ты пришел сейчас? — я в упор поглядел на ханха. — Ведь насколько я понимаю, твоя работа завершена.
— У меня нет другого выхода.
— Это я уже слышал.
Своим ответом я дал понять, что время полуправды и туманных намеков уже прошло. Мы хотим знать все.
— Подождем твоего друга, — Главный не сказал «нет».
— Подождем, — согласился я и буквально тут же расслышал негромкие шаги у себя за спиной.
Загребельный приближался быстрым размеренным шагом. Он шел от БТРа. Машина стояла метрах в тридцати от нас. Одинокая и слегка неуместная здесь, на грязном битом асфальте заброшенной дороги.
— Там народ беспокоится. Почему стоим и куда это вы запропастились? — Леший начал, когда до нас с Главным оставалось еще шагов пять. — Я приказал ждать и из машины не вылазить.
— Правильно приказал, — я похвалил приятеля.
— Но надолго терпения у них не хватит. — Андрюха оглянулся и через плечо бросил быстрый оценивающий взгляд в сторону «302–го». — Там Фомин бузит. Ему видите ли срочно приспичило пообщаться с товарищем из Белоруссии.
— Пусть в очередь становится, — с издевкой улыбнулся я. — Вначале мы поговорим.
По моим словам, по моему тону подполковник ФСБ сразу догадался, что успел вовремя, как раз к самому интересному.
— Так зачем ты пришел? — я повернулся к ханху и повторил свой вопрос, тем самым возвращаясь к прерванному разговору. — Почему мы вдруг стали вашей последней надеждой?
— Три периода назад произошло нечто, — начал Главный.
— Три периода? — Леший удивленно приподнял бровь.
— Двадцать восемь земных часов, — поправился наш собеседник.
— Понятно, — я кивнул. — Так что такого произошло двадцать восемь часов назад?
— Нашу главную базу, космическую станцию «Облако» поразил неизвестный вирус.
— Болезнь? — уточнил я.
— Чтобы ответить на этот вопрос, вначале следует представить кто такие мы, Создатели.
Главный говорил, а сам продолжал смотреть в сторону узкой просеки, по которой старая автодорога уходила вглубь черного леса. Казалось будто история, которую рассказывал ханх, была написана именно там, и он читал ее с какого–то невидимого суфлерского экрана.
— Мы энергетические существа, — после секундной паузы продолжил Главный. — Мы бессмертны, так как наша энергия неисчерпаема. Вернее она не совсем наша. Она принадлежит всей вселенной, но перемещается в ней, перетекает из одной формы в другую именно через нас. Само собой решать какой ей быть после этого контакта, приходится нам. Звезды, планеты, различные формы жизни, все зависит от нас, все рождается благодаря нашему разуму.
— Наглядное подтверждение теории товарища Серебрянцева, — протянул я, обращаясь к Лешему, и тот кивнул.
Ханх конечно же знал как о старике, так и о его открытии, однако останавливаться на них не счел нужным. Вступление было закончено, и он наконец мог поведать о сути проблемы.
— Как я уже сказал, мы бессмертны и неуязвимы, — на этом месте Главный горько усмехнулся. — По крайней мере мы так считали до вчерашнего дня. Именно вчера машины, которые используют Создатели в своей работе дали сбой.
— Вирус оказался компьютерным, — сам для себя отметил Загребельный.
— Можно сказать и так, — согласился ханх. — Хотя понятие «компьютер» очень сложно применить к тому оборудованию, о котором мы сейчас говорим.
— Дальше, — потребовал я, так как неизвестно почему почувствовал жуткий дефицит времени. Казалось, что наш разговор мог прерваться с минуты на минуту. Ему могли помешать, и тогда мы еще долго не узнаем правды.
— Машины блокировали доступ внешней энергии к «Облаку». Тела Создателей продолжают излучать, но ничем не подпитываются. В таком режиме мы сможем продержаться не более двух земных месяцев. Вырваться со станции невозможно, так как отрицательный энергетический барьер установок выпьет нас до дна и заставит коллапсировать. Единственное что мы смогли, это общими усилиями создать это тело и отправить его на Землю.
— О, вспомнили о Земле! — с иронией протянул Леший. — Чем же мы обязаны такой чести?
— Нам очень повезло, что я оставил на этой планете резервный модуль общей активности.
— Это еще что такое?
— Сложно и долго объяснять, — ханх на мгновение оторвал взгляд от леса и посмотрел на нас с Андрюхой. — Важно что сейчас это единственное, что может нам помочь. — Не дожидаясь вопроса «как?», Главный пояснил: — Пристыковав модуль к «Облаку», используя его чистую, не инфицированную систему управления, я могу перехватить контроль над станцией и снять блокаду. Все мы будем спасены.
— Почему ты все это рассказываешь нам? — я в упор поглядел на Главного. — Зачем тебе нужны мы?
— Сейчас я всего лишь человек. — ханх понурил голову. — Самому мне до модуля не добраться. Мне нужна помощь. Всем нам нужна помощь. От лица Создателей я прошу ее у вас.
— Помощь? — Леший невесело усмехнулся. — Нашли у кого попросить!
— Больше не у кого, — ханх произнес это очень твердо, а потому сразу стало понятно что так оно и есть.
— Что мы получим в замен? — я понял, что лучшего момента для сделки даже сложно себе представить.
— Я встречусь с Зодчими и прикажу приостановить трансформацию планеты.
После этих слов ханха мы все, словно по команде, поглядели в сторону сумрачного леса. Кто такие Зодчие продолжало оставаться тайной, но расспрашивать о них было не с руки. Выясним потом. Сейчас речь шла о куда более важных делах.
— Всего лишь приостановить? — прищурившись, я вопросительно уставился на ханха. После того что эти бестии сотворили с Землей, называть их Создателями язык как–то не поворачивался.
— Вы поможете нам, а мы обещаем пересмотреть свое отношение к человечеству, дать вам еще один шанс. На мой взгляд это…
Главный не договорил. Он буквально впился глазами в стену черного леса. Что привлекло его внимание, я так и не понял. Вроде те же самые деревья, оглушающая тишина и ни малейшего признака жизни. Однако наверное все же что–то было, поскольку ханх с уверенностью произнес:
— Уже пора. Вернусь через час. Своим людям можете сказать, что я ушел на разведку.
Не дожидаясь ответа, Главный поудобней перехватил свое ружье и двинулся вперед. Ханх шагал очень уверенно, будто человек знающий куда и для чего он идет. Около самого леса наш знакомый сошел с дороги и направился вглубь чащобы. Выходит, Зодчие живут совсем не в призрачном городе, который мы видели. Хотя… Кто его знает. В этом странном месте все так непредсказуемо, запутано, вывернуто наизнанку, что настоящая, верная дорога может пролегать где угодно. Не факт что она совпадает с полоской асфальта, которую проложили наивные, мало что понимающие в секретах мироздания человеки.
— Что скажешь? — Леший первым нарушил тишину.
— Разве тут надо что–то говорить? — удивился я. — Разве у нас есть выбор?
— Выбора действительно нет, но я не об этом.
— О чем же тогда?
— Откуда взялся вирус? — Загребельный нахмурился.
— Вирус… — протянул я, с трудом перестраиваясь на новую тему.
— Их атаковали. Несомненно, их атаковали.
— Атаковали? — я припомнил рассказ Главного. — Да, пожалуй.
— Их атаковали, нас атаковали… Сдается мне, что на этом футбольном поле играют не две команды, а три или может даже больше. И все против нас. — Леший скривился. — Везет как утопленникам.
— Может еще не совсем утопленники? Может еще побарахтаемся? — я криво усмехнулся.
— Попробуем, — Загребельный кивнул. — Попробуем спасти этот грешный мир. Вернее, теперь уже два мира.
— Придется, раз больше некому.
Наш уговор мы скрепили крепким мужским рукопожатием.
Сарагоса. 2011 г.